Глава 9. Дурак
Будучи подростком, Осаму много путешествовал. Правильнее, конечно, будет сказать, что он лоботрясничал, заставляя дядюшку хвататься за голову и пользоваться служебным положением, чтобы убедиться, что племянник ещё не двинул кони, однако суть одна: умудрённый опытом жизни с рюкзаком за плечами, Дазай привык засыпать и просыпаться в самых разных местах — от дешёвых капсульных отелей, из кабинок которых несло кислым куревом, до храмов, чей пол был отвратительно холоден и удивительно чист.
Однажды Осаму сбился с пути — шёл по одной из немногочисленных дорог, окружённых лесом, — и решил поспать на лавочке в парке где-то у горы Фудзи. Днём он, по обыкновению, был полон туристов, но вот по ночам — пустовал, патрулируемый парой сонных полицейских. И то ли удача в тот день была не на стороне Дазая, прослывшего любимцем фортуны после аварии, унёсшей жизни его родителей, то ли он просто-напросто слишком шумно себя вёл, сойдя с протоптанных дорожек, но отдохнуть ему так и не удалось: пришлось, петляя среди деревьев, скрываться от патрульных, что-то кричащих ему в след.
Проморгавшись и снова почувствовав кончики собственных пальцев, — чёртова дереализация, накатывающая в самый неподходящий момент — Осаму судорожно вытер руки полотенцем и, стараясь не шуметь, уселся на отодвинутый стул, который до этого занимал Ацуши. Согнулся в три погибели, устраиваясь поудобнее и тяжело вздохнул: утром спина будет болеть, чай, не восемнадцать. Но игра стоила свеч, определённо: не вести же на тяжёлую голову долгих (и нудных, нужно полагать) разговоров? Тем более, лежачих — не бьют, а морду ему начистить — минимум две причины, одна из которых сопит сейчас в гостиной под пледом.
Шум моря, наконец-то переставший казаться чем-то устрашающим, в несколько секунд убаюкал утомлённого длинными сменами, недосыпом и фоновой тревожностью ветеринара — ему стоило только растечься по столешнице островка и спрятать лицо в сгибе локтя, чтобы забыться тревожным сном. Зашедшие на кухню несколькими минутами позднее Наоми и Джуничиро растерялись, обнаружив умильно сопящего гостя: решили не будить его, далеко за полночь уже всё-таки, и, погасив свет, скрылись в темноте коридора. Старший Танидзаки вернулся на кухню несколько минут спустя, уже одетый в пижаму, укрыл сжавшегося от пробирающейся под одежду прохлады Дазая пледом и отправился на второй этаж — нужно дать сестре обезболивающее и попытаться поспать хоть чуть-чуть.
Стоило Джуничиро подняться на второй этаж и закрыть за собой дверь спальни, как жизнь в доме на отшибе, казалось, замерла. Только коты изредка гонялись друг за другом да кто-то периодически чихал звонко на втором этаже. Такую громаду, полную спящих жильцов, сложно представить безмолвной и будто бы мёртвой, без скрипящих изредка кроватей и рокочущих в глубине дома часов со стремительно несущейся секундной стрелкой: она не замирала, оставляя после себя след из проходящих совершенно внезапно минут и часов, и уносила далеко в прошлое как заставляющие смеяться, так и холодящие нутро моменты.
Под утро, разрушая тишину, в коридоре хлопнула входная дверь: вошедший человек впустил в дом свежий, пропитанный солью воздух. Пол под его ногами отчего-то не скрипел — будто босиком шёл, едва касаясь паркета, чтобы не разбудить никого раньше времени.
Занимался рассвет, и комнаты с незашторенными окнами подсвечивались таинственным маревом растворившихся в полупрозрачном тюле первых солнечных лучей. Отдающая свежестью прохлада сквозила из приоткрытых форточек, заставляя сонно поёжиться и посильнее закутаться в плед: Осаму бы проснулся часом-другим позже от того, что озяб совсем, но кто-то из котов вдруг решил его разбудить, настойчиво водя по лбу лапой с выпущенными коготками. Дазай цокнул языком, рефлекторно прикрывая лицо от пушистого нарушителя спокойствия, и вскинул голову. От резкого движения перед глазами всё поплыло, и ветеринар на несколько секунд застыл, стараясь не делать лишних движений.
Трёхцветный кот с большими золотисто-карими глазами — Нацумэ, если Осаму не ошибался — сначала задумчиво наклонил голову, а затем в мгновение отскочил в противоположный угол кухонного островка. Сел важно на краю столешницы и принялся бить себя хвостом по задним лапам, наблюдая за тем, как Дазай, кряхтя, разгибается после недолгого и поверхностного сна — вряд ли он дремал больше пяти часов. Прохладный морской воздух вынудил ветеринара чихнуть умильно, совсем как котёнка, а приглушённый звук падения чего-то тяжёлого, раздавшийся за спиной, — оторопело проморгаться.
Обернувшись, всё ещё сонный Осаму встретился с изучающим взглядом Тигра, неторопливо жующего корм из автоматической кормушки, а после, ища глазами упавший предмет, заметил на полу ворсистый плед, больше подходящий на шкуру какого-нибудь медведя.
— Уже проснулся? — Дазай, кашлянув из-за першения в горле, дёрнул плечами и резко поднял взгляд на вошедшего на кухню человека: наверное, седой мужчина был ровесником дядюшки. — Не против, если я включу свет?
Хозяин дома стоял, оперевшись плечом об арку, заменившую дверь на кухню, в свободных и будто бы только что выглаженных домашних футболке и штанах, и ждал от Осаму хоть какой-то реакции. Ветеринар, жмурясь от тянущей боли в шее, слабо покачал головой. Щёлкнул выключатель, и на кухне, над навесными шкафчиками и островком, затеплился приглушённый золотистый свет.
Дазай сначала зажмурился на несколько секунд, а после, проморгавшись, всё-таки наклонился, чтобы поднять с пола плед с одной единственной мыслью: лишь бы не заболеть. Тем временем хозяин дома подошёл к столешнице и принялся готовить кофе. Достал из шкафчика ручную кофемолку, засыпал в неё зёрна из одной из множества жестяных баночек на полочке у газовой плиты и принялся мерно крутить ручку с круглым набалдашником, от чего по кухне поплыл аромат свежемолотого кофе, смешавшийся со звуком хруста снега в морозное утро где-нибудь в Альпах.
Наблюдающий за этим простым рутинным действием Осаму упёр подбородок в костяшки правой руки, зябко поведя плечами. Голова казалась тяжёлой — то ли после непродолжительного сна, то ли от надвигающейся болезни. В носу неприятно зудело: казалось, он вот-вот чихнёт.
— Будешь кофе? — уточнил хозяин дома, кинув быстрый взгляд на всё ещё сонного гостя. Тот заторможенно кивнул и вдруг протяжно зевнул, заставив мужчину слабо покачать головой. — Совсем как Огай после ночной смены, — произнёс едва слышно, заполняя тишину комнаты мерным постукиванием изогнутой кофейной ложечки о медную турку.
Тигр, расправившись с завтраком, сначала потёрся о свешенные ноги Осаму, а затем — забрался на столешницу островка, подставляя мордочку под ленивое поглаживание. Ветеринар, переваривая сказанную хозяином дома информацию, — почему-то думалось сегодня с трудом — принялся почёсывать мурчащего от удовольствия мейн-куна за ухом.
— Вы с дядюшкой работали вместе, — наконец-то произнёс Осаму, косясь на готовящегося к прыжку трёхцветного кота, всё ещё сидящего на краю столешницы. Теперь-то понятно, где Мори нарыл обещанные племяннику новости. — Но он про вас не рассказывал...
— Фукудзава Юкичи, — представился мужчина, не отрываясь от приготовления кофе: варка напитка, если присмотреться к деталям, выглядела поинтереснее любого танца. — В прошлом мы с твоим дядей, как ты верно подметил, были коллегами.
Тигр осклабился, когда Нацумэ резво прыгнул на Осаму, попытавшись цапнуть его за руку, и предупреждающе зашипел, прикрывая собой человека, на что ветеринар слабо улыбнулся и провёл по полосатой спине рукой, то ли успокаивая животное, то ли благодаря его.
— Вы не выглядите как гражданский, — рассудил Дазай и, всё-таки чихнув, попытался поджать ноги — стопы тоже замёрзли, — но потерпел неудачу.
Юкичи отошёл от плиты на несколько секунд и, раздвинув тюль, закрыл окно, после чего вернулся к размеренному помешиванию закипающего в турке кофе. Комната окрасилась плотным розоватым светом: светало.
— Наблюдательный, — подметил Фукудзава, когда плотная кофейная гуща поднялась к узкому горлышку турки. Отставив её в сторону, чтобы напиток настоялся, он уточнил: — Молоко, сливки, сахар? Ацуши говорил, что ты любишь раф, но я, увы, так и не научился его готовить.
Осаму нервно хихикнул, чуть сгорбившись и зарываясь пальцами в гладкую шерсть мейн-куна: он был тёплый, как печка, и забавно похрюкивал от удовольствия. С непривычки — в последний раз ему доводилось спать в настолько прохладном помещении, наверное, на первом курсе университета, стреляло в ушах, а глотку драло так, что хотелось накуриться вусмерть. Бинты на руках сбились, открывая белёсые продольные шрамы на запястьях — от этого хотелось ещё сильнее завернуться в плед, чтобы скрыть следы своих неудач.
— Сливок и сахара будет достаточно, спасибо. — Юкичи кивнул и принялся процеживать кофе через мелкое сито, чтобы крупномолотая гуща не попала в чашку. — Почему тогда не спросили у дяди мой номер?
Фукудзава молча поставил на столешницу островка две чашки: одну — совсем маленькую, а вторую — среднего размера и незаполненную кофе до краёв. Вскоре перед Осаму появились сахарница и тетрапак со сливками, но он не спешил мешать, как любил говорить Чуя «свою бурду». Моргая быстро и часто, ветеринар силился сделал глубокий вдох и унять внезапную дрожь в пальцах — не сейчас, только не сейчас...
— Не привык причинять добро. — Дно глубоких мисок — с кунжутным печеньем и конфетами в весёлого вида разноцветных фантиках — стукнулось о столешницу островка. — Не думал сменить ветеринарию на сыскную деятельность?
— Вы моё личное дело ведь видели, — чуть хриплым голосом заявил Дазай, прекращая возиться с Тигром. Дрожь в руках унялась, но могла вернуться в любой момент, поэтому он вложил одну руку в другую: так спокойнее, что ли? — Скажите, какая мне госслужба? Разве что полы мыть в министерствах. Этого добра и в моей профессии хватает, только ещё милых животинок, — ветеринар бегло глянул на сытого и довольного мейн-куна, растянувшегося на столе во всю свою исполинскую длину, — потискать можно и с их хозяевами пообщаться.
Осаму потянулся за сливками, рассудив, что от вкусного кофе ещё никто не сталкивался с панической атакой, а вот от погружения в пучины собственного сознания...
Тигр покосился на ветеринара — со стоящими на столешнице мисками, коробками и чашками уже не так удобно переворачиваться с бока на бок — и сиганул на пол, мягко приземлившись сначала на передние, а затем и задние лапы. Мявкнул протяжно, прощаясь, и отправился в коридор, елозя хвостом по полу так, будто собрался охотиться.
Юкичи, отделённый от Осаму островком, одним глотком выпил весь кофе — наверняка, горячий и очень горький, — и Дазай слабо дёрнулся, размешивая в своей чашке сахар, который никак не хотел растворяться. Нужно было делать, как Ацуши учил: сначала добавить сахар в горячий кофе, а потом только вязкие из-за высокой жирности сливки наливать.
Хозяин дома с прищуром наблюдал за гостем, оперевшись о столешницу островка двумя руками — нужно сказать, что он не был тонкокостным или хилым, как сам Осаму, а потому заставлял что-то внутри того сжаться от непонятного смятения. Кажется, ветеринар вышел на тонкий лёд, который так сильно избегал вечером, притворившись спящим, и пренебрёг основным правилом дядюшки, всегда ставящего самые важные встречи на обеденное время.
Не стоит вести важные разговоры на ватную после сна голову.
— Здесь я с тобой согласен: с твоими проделками в сыск не попасть, — внезапно спокойно, даже безэмоционально заявил Фукудзава. — Зачем только чудил? — Человек из профессии может уйти, а вот полученные на работе навыки, как бы они не мешались в повседневной жизни, никуда уже не денутся.
Осаму подпёр подбородок левой рукой и исподлобья, чуть сощурившись, посмотрел на Юкичи. Сахар в чашке наконец-то растворился, и ветеринар не переминул сделать несколько мелких глотков: хотелось бы тёплых сливок добавить, наверное, чтобы успокоить зуд на задней поверхности горла.
— Будто вы по молодости не чудили, — пожал плечами как можно беззаботнее и потянулся за печеньем. Раз покурить не получится — почему бы не поесть? — С кем не бывает?
— Бывает со всеми, — кивнул хозяин дома, проигнорировав первый вопрос. Отчего-то он расслабился: пусть и упирался руками в столешницу, но опустил плечи и локти чуть согнул, становясь больше похожим не на сотрудника сыска, проводящего допрос, а на обеспокоенного чем-то отца. — С тобой только случалось слишком часто, не находишь?
— Так я просто был гиперактивным ребёнком, — сказал Осаму невпопад и посильнее закутался в плед. Печенье оказалось сладким и зачем-то щедро сдобренным ванилью, но, на удивление, хрустящим и вкусным. — Считаю, что не всё так плохо: не крал, не убивал. Остальное — мелочи жизни.
Фукудзава сохранил бесстрастное выражение лица, лишь наклоном головы к плечу выражая своё несогласие с данным утверждением. Дазаю, напрягшемуся и ждущему подвоха, казалось, что тот должен вот-вот схватить его за шкирку и выставить из дома вон — а нет, терпит и даже голоса не повышает. Наверное, сказывается опыт воспитания большого количества детей (с совершенно разными характерами — как только друг друга не поубивали?) и работа в госорганах. По словам дядюшки, тот ещё вынос мозга для эмоционально нестабильного человека.
— И то верно, — согласился Юкичи с гостем. — Перед законом все равны. Но ты был немного ровнее, Осаму. Ацуши об этом знает?
— Немного, — честно признался Дазай, задумчиво поджав губы и не отводя взгляд от Фукудзавы. Читать эмоции людей с серыми глазами — всегда такими пустыми, будто стеклянными — та ещё задачка. — Он спрашивал про... — ветеринар сделал осторожный вдох и проморгался, сжимая руками кружку. — Про шрамы. Я рассказал. В какой-то степени они связаны с моими... делами. Поэтому да, он знает.
— И что он сказал?
— Люди меняются, — тихий шелест. — Вот что. — Осаму обернулся: буквально в двух шагах от него, сложив руки на груди и уставившись сощуренными глазами на Юкичи, стоял сонный Ацуши. Его волосы забавно топорщились (особенно неровно стриженная чёлка), на закушенной щеке отпечаталось что-то, заменившее ему подушку, а одежда так сильно помялась, что даже Дазай с трудом представлял, сколько нужно крутиться во сне, чтобы добиться такого результата. — Ты зачем ему допрос с утра пораньше устроил? — протянул парнишка недовольно и накуксился.
— Прошу прощения, — голос Юкичи в секунду смягчился, а сам он слабо улыбнулся, наблюдая за тем, как Осаму весь подобрался, стоило Ацуши, усесться на соседний стул. — Кофе?
Накаджима кивнул, зевнув, и прислонился боком к напряжённому, как натянутая гитарная струна, Дазаю. Положил голову ему на плечо и прикрыл глаза, дыша размеренно и спокойно, совсем не стесняясь приёмного отца, вновь принявшегося молоть хрустящие в жерновах ручной кофемолки ароматные зёрна.
Кажется, кофе в их семье заменяло сладости. Мори, оставшись один на один с пятилетним ребёнком, не знал, как наладить с ним контакт — как минимум, заставить с собой разговаривать! — и потому, как только врачи разрешили, едва ли не тоннами таскал сладости Дазаю. Он, если задуматься, мог воскресить в памяти бархатистый вкус хрустящего, а после — тающего на языке безе, щедро сдобренного взбитыми сливками и украшенного то ли черникой, то ли голубикой. Отчего-то в памяти всплыло измождённое лицо Огая с залёгшими под глазами тенями, слабо и тускло улыбающееся.
— Ты поспал. — Налив воду в турку, хозяин дома принялся перекладывать в неё кофе, после чего размешал его, изредка скрипя кофейной ложечкой по дну. На плите заклокотал синий огонь. — Нога не болит? Тебе бы ещё неделю не наступать на неё, помнишь?
— Ух, ну хватит... — пробормотал Ацуши обречённо, наконец-то перестав ёрзать и прикрыв глаза. Казалось, он сейчас уснёт, но запах кофе снова расплылся по кухне, а Тигр и Нацумэ, неслышной поступью подошедшие к хозяину, принялись виться у его ног, мурча наперебой. — Меня Тигр разбудил, я бы ещё поспал...
Покачав головой, Юкичи поставил турку на огонь и принялся мерно помешивать нагревающуюся воду. Разбавляя тишину, он задавал Ацуши односложные вопросы — вроде бы, совершенно обыденные и скучные даже, — но в ответ слышал пространные размышления сонного студента психфака, едва ли не лежавшего на укутанном в плед ветеринаре.
Осаму, безмолвно наблюдавший за их диалогом, невольно сравнивал его с разговорами, которые они иногда вели с дядей. Вроде бы суть одна, но Мори никогда — даже после смерти родителей — не спрашивал племянника о самочувствии, мыслях и эмоциях напрямую, выуживая интересующую информацию окольными путями и точно так же поддерживая внезапно свалившегося на голову ребёнка. Скрытный, подозрительный и меркантильный Огай взрастил те же качества в Осаму, который, как и опекун, любил вить верёвки из людей. Навык, однозначно, полезный, но заставляющий постоянно контролировать себя — поза, выражение лица, жесты, интонация... И никого не подпускать близко, потому что люди могут увидеть, что за образом весёлого и уверенного в себе человека скрывается неудавшийся самоубийца.
Снимать маску иногда боязно до нервной трясучки, до невозможности прекратить дышать мелко, часто, судорожно. Терять настороженность и готовность ударить в ответ на любой косой взгляд — того тяжелее. Но в то же время это желание — открыться, услышать, что ценят тебя, а не созданный тобой образ — теплится где-то внутри.
Иногда от маскарада устаёшь, ведь маска — она на то и маска, чтобы её сняли за ненадобностью в один прекрасный момент.
Встретив в переулке рядом с ветклиникой щуплого парнишку, раздражённый после длинного рабочего дня Дазай даже не подозревал, что с доверчивым и добродушным Накаджимой таких моментов в его жизни станет чуточку больше: с ним даже в компании Фукудзавы получилось расслабиться.
К тому же, оказалось, что болтать ни о чём с человеком, который тебе нравится просто так, а не из выгоды, может быть ничуть не скучнее, чем готовиться к очередной научной конференции. Ходить же по магазинам, ловя его случайные улыбки и смеясь над понятными только вам двоим шутками — и вовсе подобно трепету от ощущения падения, которое испытываешь, когда ступеньки оказываются разными по высоте, а ты не смотришь под ноги, доверяясь воле случая.
— Дай плед, — пробухтел Ацуши на ухо Осаму, заставив того вздрогнуть и выпасть из мыслей, — я замёрз.
Хозяин дома не обернулся на брошенные сыном слова, что Дазай расценил как зелёный свет. Дёрнул плечом, на котором Накаджима лежал, и тот, не сразу сообразив, что к чему, сначала отстранился, а после, уже не краснея умильно — лишь щурясь довольно, принялся устраиваться поудобнее на плече Осаму, спрятанный пледом от прохлады.
— Грейся. — Ветеринар, отвыкший от постоянного желания Ацуши касаться близких людей, глядел на его макушку блестящими глазами, в глубине которых плескались скрытые за сомнениями неясные эмоции. Непривычное... вернее, неправильное чувство безопасности рядом с кем-то отдавалось холодком в районе солнечного сплетения. — Будешь печенье? — Накаджима буркнул что-то невразумительное, что Дазай воспринял как отказ. Подленько ухмыльнувшись, он протянул чуть слышно: — Бу-у-у-удешь!
Потянувшись за кунжутным печеньем, Дазай поймал будто бы случайный вдумчивый взгляд Фукудзавы, ждущего, когда кофейная гуща осядет на дно турки, чтобы процедить напиток через сито: тот почти сразу отвернулся и принялся что-то искать в навесных шкафчиках.
Осаму, обрадовавшись, что его не убили на месте, слабо улыбнулся — как камень с плеч...
Выбрав печенье побольше, ветеринар вручил его Ацуши и выудил из кармана штанов телефон, чтобы маякнуть дяде, что он живой и вполне себе счастливый. Стоило Осаму посмотреть на дату — пятнадцатое августа, — и не беспокоящее его желание расчесать застарелые шрамы и залить их для пущего эффекта антисептиком вернулось. На экране блокировки высвечивалось с два десятка пропущенных от Чуи, Коё и Огая — напротив последнего звонка значился третий час ночи.
— А ты где был, пап? — внезапно поинтересовался Ацуши, грызущий печенье, и потянулся за рукой Осаму, чтобы осторожно сжать её. — Мы до двенадцати точно сидели, ждали Джуничиро и Наоми...
Юкичи поставил перед Накаджимой среднего объёма кружку, от которой пахло зимними специями, и вернулся к плите — наводить порядок: кажется, он всё-таки не уследил за кофе, и тот убежал, оставив после себя заметное на белой поверхности плиты пятно.
— Сначала, как раз, ребят забрал, — Фукудзава говорил размеренно, будто подбирая слова, — а потом долго успокаивал одного старого знакомого.
— Часом, не моего дядюшку? — дрогнувшим голосом поинтересовался Осаму, с трудом оторвавшись от чтения угроз в самых разных мессенджерах (Накахара как никогда был остр на язык: видно, проведённое с Достоевским время не прошло зря, и его вокабуляр пополнился новыми ругательствами).
— Его самого, — вздохнул хозяин дома и покачал головой. — Ты бы хоть написал им, что будешь у нас. — Помедлил немного, но всё-таки добавил. — Накахара-кун волновался.
Осаму помрачнел и будто бы стал меньше, весь сжавшись: воспоминания о промозглом февральском вечере, когда Чуя крепко вцепился в вернувшегося домой живым брата, а дядя с Коё — втихаря цедили успокоительное, нервно посмеиваясь... они заставляли давшего себе обещание не доставлять близким проблем Дазая мелко трястись от негодования.
— И что? — Ацуши наклонил голову к плечу, пристально глядя в спину Юкичи.
— Сегодня у нас будут гости, вот что. Обещались быть к полудню, — Фукудзава, закончив с уборкой, обошёл островок и по очереди потрепал парней по голове. Накаджима с удовольствием подставился под ласку, тогда как напряжённый Дазай вздрогнул, не отводя пустого взгляда от погасшего экрана телефона. — Не волнуйся так, Осаму, вредно это. Все живы, ничего не случилось...
Ацуши вдруг хихикнул нервно, привлекая к себе внимание.
— Когда познакомишься с Чуей поближе, то поймёшь, что это пока ничего не случилось!
Хозяин дома пожал плечами и, попросив быть потише — всё-таки, на часах только шесть утра, — ушёл на второй этаж, чтобы хоть немного поспать: коты побежали за ним, видимо, ища спокойный угол.
Находящийся в прострации Осаму не сразу заметил, что тепло рядом с ним пропало: опомнился, когда по комнате снова поплыл запах кофе, смешанный с хрустом снега. Ацуши, не опираясь на больную ногу, стоял у плиты и один в один копировал последовательность действий приёмного отца: смолоть, переложить в турку, залить водой и поставить на огонь, помешивая по часовой стрелке, чтобы кофе получился бархатистым. Наблюдая за ним, Дазай уложил голову на скрещенные на столешнице руки со сбившимися бинтами, и удивился тому, что ладони стали тёплыми — будто уют действительно согревал изнутри. Тихо свистел газ, ложечка билась о стенки турки, Накаджима мычал себе под нос простенькую мелодию, и где-то далеко-далеко, на границах сознания, успокаивающе шелестело море.
Глаза сами собой начали закрываться, и ветеринар бы провалился в беспокойный сон, если бы не вновь раздавшиеся за спиной шаги: услышал в этот раз — видимо, наконец-то очнулся.
— И чего вам не спится, мальчики?
Наоми с собранными под полотенцем волосами, шаркая ногами в плотных на вид шерстяных носках, подошла к холодильнику и принялась что-то усиленно там искать, переставляя контейнеры с полки на полку. От неё пахло хлопком и паром. Юбка сиреневого домашнего платья, чуть ниже коленей, приподнялась, когда девушка потянулась за чем-то на верхнюю полку, и из-под неё показались плотно обмотанные бинтом в районе коленей ноги.
— Коты у вас буйные, — сипло пожаловался Осаму и стянул с плеч плед, откладывая его на соседний стул. Переглянувшись с Ацуши, он уточнил: — Как твои колени?
— Ой, обработали просто и домой отправили! — Танидзаки достала из холодильника баночку фруктового йогурта, взяла из посудомойки ложечку и направилась к свободному стулу. Упала на него беззаботно и принялась болтать ногами в воздухе. — Сидели дольше в очереди, ещё и всё такси кровью запляпали — пришлось оплачивать химчистку водителю, он так волновался! Осаму, — улыбнулась она невинно и свободной рукой потрепала вздрогнувшего ветеринара по голове, — тебе очень идут кудряшки. Оставайся почаще, — Наоми вскрыла йогурт и принялась его перемешивать, а после спросила по-детски наивно: — вы же с Ацуши встречаетесь, да?
Упавшая на пол медная турка не разбилась, но вот остатки горячего напитка, который Накаджима неторопливо разливал по кружкам, и кофейная гуща оказались на его домашней одежде. Бариста пискнул от испуга и рефлекторно перенёс вес со здоровой ноги на сломанную. Он свалился бы на пол, если бы Дазай, нахмурившийся и плотно сжавший губы, не подскочил сзади, чтобы подстраховать его.
Ответ на вопрос Наоми так и вертелся на языке, но, судя по всему, сейчас ему не время и не место.
Танидзаки, глядя на то, как изменилась атмосфера на кухне, замерла, пугливо прикрыв рот руками. Так всегда происходило, когда она додумывала что-то за других людей, пытаясь быть, как Рампо: у того всегда получалось находить правду, даже если люди скрывали её.
— Да вы точно родственники! — Ветеринар старался выровнять дыхание, игнорируя ускорившийся темп биения сердца, и не сдержал глумливого восклицания, от которого повисший у него на руках Ацуши напрягся. — Я ж без таблеток...
— Не дави! — пискнул Накаджима, заходив желваками и смаргивая непрошенные слёзы.
Осаму, всё ещё тяжело дышащий, в секунду ослабил хватку: иногда нервы настолько сдавали, что он переставал контролировать собственное тело. Плавно присев, чтобы в глазах не потемнело, ветеринар взял Ацуши на руки — благо, те не дрожали, как это обычно случалось, когда он волновался. Усадив Накаджиму на стул, Дазай всучил нахохлившемуся бариста печенье и принялся делать то, что у него с детства получилась лучше всего — заметать следы того, что он натворил.
Кажется, это входило в привычку: каждая встреча с Ацуши так или иначе заканчивалась уборкой, но в этот раз он явно перевыполнил план.
Ловкими движениями собрав с пола кофейную гущу, Осаму поднял турку и принялся мыть посуду. Концентрация на шуме воды и рутинных действиях — те всегда давали предсказуемый результат, зависящий только от того, насколько правильно следуешь усвоенным когда-то давно правилам — успокаивала. Дазай даже не заметил, как дыхание и сердцебиение выровнялись, а заставляющая сжиматься сердце мысль о том, что Накаджима себе и шею мог сломать (или, того хуже, раскроить череп об угол столешницы), уступила место тревожной пустоте, которую хотелось заглушить чем-нибудь сладким.
Закрыв воду, Осаму будто вернулся в реальный мир: за его спиной Наоми, заполняя пустоту, что-то щебетала про новую разученную вместе с Рампо мелодию, а Ацуши поддакивал ей лениво. Повернувшись к родственникам, Дазай еле сдержал глупую улыбку — и то, уголки губ всё-таки приподнялись. Танидзаки закутала брата в плед, а тот, насупившись, косо поглядывал на ветеринара, который совершенно по-хозяйски наводил порядки на кухне в его доме.
— Ацуши, ты чего? — всё-таки хохотнул Осаму, когда тот агрессивно надкусил печенье: аж крошки на стол посыпались. Наоми не сдержала улыбки, соскребая со стенок баночки остатки йогурта. — Побудешь моим Реми?
— Чего удумал? — Накаджима нахмурился, припоминая, как они с Дазаем смотрели «Рататуя» в подсобке кофейни во время одной из его первых ночных смен. Они тогда едва познакомились, и даже не знали толком, о чём говорить, кроме лечения Тигра, а потому решили начать с совместного просмотра фильмов и их дальнейшего обсуждения.
Наоми соскользнула со стула и нарочито бодрой походкой направилась в коридор, оставив на столе пустую баночку из-под йогурта.
— Хочу раф, — пожал плечами ветеринар, проводивший девушку благодарным взглядом, — а тебе больше не дам стоять, пока нога больная. Так что руководи!
Изобразив на лице выражение вселенского ужаса, Ацуши, совсем как Осаму, тяжело вздохнул.
— Чуи и на тебя нет... — пробормотал бариста под нос, но всё-таки, собравшись с мыслями, перечислил порядок действий, активно жестикулируя руками. — Сможешь повторить?
— А то!
Осаму полез в холодильник за новым тетрапаком сливок и балончиком с их взбитым аналогом. Следуя алгоритму, который ему вверил Ацуши, он чуть подрагивающими от волнения руками готовил напиток, с которого, можно сказать, началось их общение: не всё так сложно, если задуматься: всего лишь горький кофе, высокой жирности пастеризованные сливки и сахар. Наверное, если бы они с Чуей не зашли в ту кофейню посреди ночи, ветеринар бы не обратил такого пристального внимания на щуплого парнишку с узловатыми пальцами, едва ли не полностью покрытыми синяками...
Хотя, кого он обманывает? Себя что ли?
— Слушай... — вдруг бесцветно промямлил Ацуши. Осаму развернулся вполоборота, и внутри у него всё замерло, потому что молчаливо сидящий до этого Накаджима вдруг всхлипнул. — Если тебе... неприятно, что Наоми или ребята...
Дазай отвернулся от парнишки, чтобы тот не видел, как он закатывает глаза — как можно быть настолько слепым, как котёнок? Перелил сливки в сваренный до этого кофе, добавил шапочку из взбитых сливок и тяжело вздохнул, разворачиваясь
Сжавшийся в комок студент психфака смотрел на ветеринара глазами побитой собаки, но тот, стоически игнорируя этот факт, поставил две дымящиеся чашки на стол и, переборов собственную нетактильность, мягко обнял человека, который показал ему, что в этом мире можно жить, никому и ничего не доказывая, а просто существуя. Дазай не знал, куда деть руки, потому его действия со стороны могли выглядеть неискренними, но Накаджима ведь слышал — слышал ведь, да? — как у него бешено колотится сердце, и чувствовал — просто не мог не чувствовать! — как у него трясутся руки.
Осаму замер, не дыша, и расслабился немного, когда Ацуши, плача крупными слезами и тихонько поскуливая, ткнулся лицом ему в грудь и обнял слабо дрожащими руками.
— Прости, что так долго не приходил, — невовремя сорвавшимся на скрип голосом пробормотал ветеринар. Глотку драло, но вовсе не от болезни, а от накативших в уголки глаз слёз, которые он стоически старался сдержать — кто-то же должен успокоить Накаджиму, в конце-то концов? — Надо было раньше дядю на уши поставить...
— Дурак, — фыркнул Ацуши, шумно всхлипывая.