Глава 87
Фан Линьюань и сам чувствовал, как его взгляд стал прямым, застывшим и слишком откровенным, но он не мог отвести его от лица Чжао Чу. Он попытался, но его глаза не слушались. На мгновение он почувствовал себя пойманным с поличным вором, который не может найти, где спрятаться.
...Должно быть, это из-за холода, — подумал Фан Линьюань.
С этой мыслью он пошевелил губами, желая что-то сказать, чтобы оправдать свой наглый взгляд. Но как только он попытался заговорить, из его горла вырвалось несколько тихих покашливаний.
На этот раз это действительно было от холода. Он долго пробыл на улице, бегая взад-вперёд на холодном ветру, обливаясь потом, который быстро высыхал на холоде. Из-за раздражения в горле он дважды кашлянул.
Услышав это, Чжао Чу – лицо которого было скрыто маской – тут же нахмурил брови. В следующее мгновение прохладная рука мягко коснулась лба Фан Линьюаня.
— У меня нет температуры, — быстро сказал Фан Линьюань. — Что за изнеженная особа может простудиться от какого-то ветра?
Чжао Чу ненадолго задержал ладонь на его лбу и, только убедившись, что всё в порядке, убрал руку. Но они были так близко друг к другу, что, когда Чжао Чу отстранился, его прохладные пальцы случайно коснулись уха Фан Линьюаня.
Фан Линьюань невольно вздрогнул, инстинктивно втянув голову в плечи.
...Они были слишком близко.
Рука Чжао Чу отодвинулась, но его лицо оставалось близко. Как только покалывающее тепло, разливающееся по уху Фан Линьюаня, начало угасать, снова раздался голос Чжао Чу — его дыхание было низким и ровным, вибрирующим совсем рядом. Это было всё равно что плеснуть горячего масла в ревущий огонь, и ощущение «словно сидишь на иголках» стало ещё сильнее.
— Тебе всё равно не следовало опустошать всю карету, — сказал Чжао Чу. — Если бы меня здесь не было, как бы ты пережил эту ночь?
Если бы Чжао Чу здесь не было…
Фан Линьюань неловко и неуклюже пошевелил руками и ногами, но всё, что он ощущал вокруг себя, — это море мягкого, густого меха. Может быть, он не чувствовал бы себя так, словно его заживо жарят в кипящем масле.
Фан Линьюань ещё немного поёрзал, не отвечая на вопрос. Вместо этого он осторожно посмотрел на Чжао Чу и сказал:
— …Теперь можешь меня отпустить.
Стоящий перед ним Чжао Чу на мгновение застыл. Обычно сдержанный мужчина, похожий на лису, казалось, только сейчас осознал, что он сделал. Он опустил глаза и увидел, что его руки всё ещё крепко обнимают другого мужчину. Его взгляд слегка замер. После недолгого молчания, хотя на его лице почти ничего не отразилось, он тут же отпустил генерала и быстро отошёл назад.
— ...Извини.
За окном бушевал холодный ветер, и Фан Линъюань даже не подозревал, что в этот момент на душе у Чжао Чу было ничуть не лучше, чем буря снаружи. Как нарисованный призрак, случайно показавший свой хвост и клыки перед учёным, его сердце бешено колотилось, он боялся, что Фан Линьюань испугается, почувствует отвращение или прогонит его.
[*«Нарисованный призрак» — отсылка к классическому рассказу «Раскрашенная кожа» (画皮) из сборника «Описание чудесного из кабинета Ляо» (聊斋志异) Пу Сунлина. Это отсылка к чему-то обманчивому — внешне красивому или безобидному, но скрывающему под собой нечто чудовищное.]
Он быстро отпрянул, и рука, спрятанная в рукаве, сжалась в кулак. Слегка проступившие голубые вены на тыльной стороне ладони выдавали его волнение и растерянность в этот момент.
Фан Линьюань ничего этого не видел. Он лишь почувствовал, как окутывающая его сила, внезапно исчезла, и вместе с ней резко улетучилось ощущение всепоглощающего тепла, на его место тут же пришел неприятный холод. Это было странно. Будто в глубине души он на каком-то инстинктивном уровне жаждал этих объятий.
Он завернулся в меховое одеяло, пытаясь скрыть неловкость, и спросил у стоящего рядом Чжао Чу:
— Тебе холодно?
Чжао Чу покачал головой.
Его повозка была маленькой, а сейчас лежали дополнительные постельные принадлежности и припасы, из-за чего в ней стало ещё теснее. Несмотря на то, что они оба явно старались держаться на расстоянии, их плечи и руки всё равно соприкасались. Через несколько мгновений их тепло и дыхание переплелись.
Сквозь гул собственного сердцебиения Фан Линьюань наконец нашёл, что сказать.
— Ничего страшного, что я отдал все, что было в повозке солдатам, — сказал он, возвращаясь к их предыдущему разговору. — Когда я был на границе, то сталкивался и более суровой стужей. Я знаю, как с ней справляться.
Чжао Чу слегка повернул голову, чтобы взглянуть на него.
— Правда? — спросил он спустя некоторое время.
Напряжение между ними наконец начало спадать, и Фан Линьюань начал говорить больше.
— Конечно! Зимы на перевале Хулао суровые. За одну ночь может выпасть столько снега, что вход в военную палатку наутро оказывался завален. Мы спали в полном обмундировании и всё равно вставали на следующее утро, чтобы расчистить снег вокруг лагеря.
Когда Фан Линьюань рассказывал о тех днях, в его глазах словно мерцали звёзды. Чжао Чу смотрел, как он говорит, и уголки его губ постепенно приподнимались в улыбке.
— Боюсь, ты даже не замечал, что у тебя была лихорадка, просто всё перетерпевал сам, — мягко сказал Чжао Чу с лёгкой улыбкой, когда увидел, что Фан Линьюань всё больше увлекается рассказом.
— Как такое возможно! — выпалил Фан Линьюань.
Но тут же он вспомнил, как на почте простудился из-за дождя и у него поднялась невысокая температура. Его выражение стало немного неуверенным.
— Для такого молодого человека несколько случаев лихорадки – это ничто, — неловко пробормотал он.
— Я ведь не упрекаю тебя, — вдруг раздался рядом голос Чжао Чу.
Фан Линьюань повернул голову и увидел, что Чжао Чу смотрит прямо на него.
— Я имел в виду, — продолжил Чжао Чу, — что ты очень сильный.
— …Что? — Фан Линьюань слегка опешил.
Чжао Чу продолжал смотреть на него, пока сильный ветер и снег стучали в окна кареты снаружи, а его голос был мягким и тёплым, как лепестки османтуса, падающие осенней ночью: чистый, нежный и спокойный.
— Ты болеешь, потому что у тебя смертное тело, тело простого человека. Это естественно, — сказал он, — Но ты стоял на страже в те морозные, снежные ночи и отвоевывал у варваров один город за другим. Это ты, обладая лишь телом простого человека, совершаешь по-настоящему великие дела.
Фан Линьюань наблюдал, как Чжао Чу снова протянул руку. Казалось, ему нравилось прикасаться к его волосам, хотя он понятия не имел, что в этом такого приятного.
Рука Чжао Чу вновь опустилась ему на макушку. Это был тот самый жест, который деликатно балансировал на грани интимности — не слишком далеко и не слишком близко, тихое, мягкое прикосновение, в котором чувствовалась едва уловимая нежность, как роса на лепестке, что задевает без шума, но оставляет след.
Фан Линьюань, казалось, немного пристрастился к этому и потому не стал уклоняться. Затем он снова услышал голос Чжао Чу.
— Вот почему я говорю, что ты удивительный человек, — сказал он. — Но теперь, когда я рядом, тебе больше не нужно терпеть такой холод.
——
В ту ночь Фан Линьюань довольно много разговаривал с Чжао Чу. Стоило только заговорить о перевале Хулао, он уже не мог остановиться. К счастью, Чжао Чу был очень терпеливым слушателем, поэтому он рассказал ему обо всём: от снежных бурь на перевале Хулао, до своих друзей детства и опасных сражений, в которых он участвовал.
Снаружи яростно завывал ветер, так громко, что карета содрогалась. Когда он проносился сквозь лес и проникал в щели экипажа, звук был резким, как волчий вой.
В такую опасную снежную ночь Фан Линьюань понимал, что следовало бы сохранять бодрость и быть максимально настороже. Но, сидя рядом с Чжао Чу, он чувствовал себя всё более и более сонным, так что сам не заметил, в какой момент задремал прямо возле Чжао Чу. Тем более он даже не заметил, как, засыпая, прислонился к плечу Чжао Чу.
Чжао Чу в то время ещё не спал. Он услышал, как голос рядом с ним становился всё медленнее и слабее, пока совсем не затих, а потом почувствовал на своём плече лёгкую, но растущую тяжесть. Затем послышалось ровное дыхание Фан Линьюаня, нежно ласкающее его волосы.
Чжао Чу слегка наклонил голову, опустил взгляд и посмотрел на него. С этого ракурса он мог ясно видеть ресницы Фан Линьюаня, чёрные, как вороньи перья.
Это спокойное, умиротворённое выражение лица внезапно вызвало у Чжао Чу иллюзию, как будто Фан Линьюань действительно прижался к нему, надеясь на него, как человек опирается на гору, чтобы защититься от холодного ветра зимней ночью.
Он, наверное, был тем, кто может дать ему чувство покоя, верно?
Чжао Чу не знал, откуда взялась эта уверенность — возможно, просто потому, что Фан Линьюань всегда держался так открыто и благородно, что даже он сам оказался озарён этим светом. По крайней мере, сейчас он на него рассчитывал.
Чжао Чу посмотрел на Фан Линьюаня и внезапно почувствовал непреодолимое желание придвинуться ближе. Он чуть склонил голову, и его щёка медленно опустилась к макушке Фан Линьюаня, касаясь мягких прядей его волос.
И именно в этот момент Фан Линьюань слегка пошевелился.
Всё тело Чжао Чу напряглось.
У него были дурные намерения, он чувствовал себя виноватым вором, поэтому первым делом испугался, что разбудил Фан Линьюаня — и тот сейчас откроет глаза и увидит, как он вот так, не в силах сдержаться, тянется к нему, выглядя при этом глупо и жалко.
Но Фан Линьюань, опирающийся на его плечо, лишь слегка пошевелился, а затем прижался большей частью тела к его рукам. Его лицо погрузилось в мягкие меха, а плечо слегка коснулось края раны Чжао Чу. Он почувствовал лёгкую боль, но больше всего ощутил нарастающее онемение, словно оно лишило его контроля над собственным телом. Затем он услышал, как Фан Линьюань полусонный бормочет во сне:
— Чжао Чу…
Голос был тихим, его заглушали ветер и снег снаружи, но Чжао Чу всё равно отчётливо его слышал.
Он произнес едва слышное «М-м», желая ответить ему, но боясь разбудить.
— Мгм, я здесь, — тихо сказал он.
Фан Линьюань не ответил, лишь ещё глубже уткнулся лицом в его плечо.
— Чжао Чу… — он потерся носом и слегка пошевелился, а затем снова позвал его по имени.
На этот раз даже сердце Чжао Чу сжалось от онемения. Казалось, все его чувства откликались на этот зов — робко, но страстно — дрожа от сладостной ломоты, пронизывающей до костей, растворяя скелет, оживляя плоть, заставляя саму душу вырываться и кричать вместе с телом.
Он полагался на него, не так ли? В этом уязвимом и незащищённом состоянии между сном и бодрствованием он звал его по имени. Это тронуло сердце Чжао Чу куда сильнее, чем холодное обращение «жена» или «супруга».
Нет... этот холодный и официальный титул ему тоже был нужен. Эти две вещи изначально не противоречили друг другу. Потому что именно как его жена он может с полным правом вот так прижаться к нему, обнять его. В зимнюю ночь, когда завывает ветер и идёт снег, рядом с Фан Линьюанем может быть только он.
В ту ночь жадный вор наконец-то получил сокровище, о котором давно мечтал. Он слегка наклонил голову, нежно коснувшись щекой макушки Фан Линьюаня, и вот так, обняв своё сокровище и прижимаясь к нему, провел рядом с ним всю ночь.
——
К утру ветер и снег прекратились. Следующие несколько дней стояла ясная погода. Хотя дороги всё ещё были покрыты снегом, их путешествие продолжалось без помех. Через три дня они прибыли в столицу.
У молодого господина Чжу, будучи торговцем, были свои дела, и на этом они с Фан Линьюанем расстались. Тем временем Фан Линьюань направился прямиком во дворец, чтобы сперва доложить императору о выполнении поручения.
Он помнил о своём решении не привлекать внимания. Поэтому его доклад был кратким: он рассказал только о расследовании и арестах, а обо всём остальном, по его словам, он ничего не знал, приписывая всё господину Хэн.
Он и Хэн Фэйчжан были совершенно незнакомы, и император Хунъю не проявлял подозрений. Увидев, что он выглядит достаточно уставшим, император Хунъю проявил великодушие и поднял руку, позволяя ему вернуться и хорошенько отдохнуть. Если снова возникнут дела, тогда его вновь вызовут во дворец.
Фан Линьюань поклонился и принял приказ.
Хотя он и знал, что всё это лишь его домыслы, но, поворачиваясь, чтобы покинуть дворец, он всё равно не удержался и скользнул взглядом по императору, сидящему на высоком помосте. Спокойный, добрый и щедрый, редко проявляющий гнев.
Неужели это действительно Его Величество? Играет народом и чиновниками, прикрываясь маской доброты и милосердия?
Он не хотел сомневаться в нём, но не мог не испытывать настороженности.
Он ничего не сказал, его лицо не выдало ни единой эмоции, сохраняя уставший вид на протяжении всего пути из имперского города.
Глядя на небо над столицей, разделённого на кварталы широкими улицами и тесно стоящими зданиями, он вдруг почувствовал себя по-настоящему уставшим. Он хотел вернуться домой и как следует отдохнуть… или, может быть, пойти в павильон Хуайюй, чтобы увидеться с Чжао Чу.
Внезапно Фан Линьюань почувствовал сильное желание вернуться домой. Он сказал себе, что вполне естественно скучать по дому после столь долгого отсутствия. Но, поспешив обратно, первым делом направился вовсе не в павильон Фугуан, а остановился у ворот павильона Хуайюй.
Зима постепенно подступала к столице: большая часть золотой листвы уже опала с ветвей, а несколько деревьев османтуса перед павильоном Хуайюй почти полностью отцвели — на ветках лишь местами оставались одинокие золотистые цветки, своего рода печальная красота, словно всё былое великолепие угасло.
— Иди скажи Её Высочеству, что я вернулся, — сказал Фан Линьюань служанке у ворот.
Но служанка осталась стоять на месте, не двинувшись с места, и лишь нерешительно взглянула на него.
— Мой господин… Оспа Её Высочества ещё не полностью прошла. Боюсь, она пока не может принимать посетителей.
——
Автору есть что сказать:
Фан Линьюань: Тот факт, что мы с женой находимся дома, но всё равно вынуждены несколько дней поддерживать отношения на расстоянии...