Глава 91
В зале мгновенно воцарилась тишина.
Когда Сын Неба приходил в ярость, это означало, что трупы будут разбросаны по всей земле, а кровь будет течь на протяжении тысячи ли. Даже при таком великодушном правителе, как Его Величество, в ярости, подобной раскатам грома, не было никакой гарантии, что голова Сан Чжисиня уцелеет.
На мгновение Сан Чжисинь и император уставились друг на друга, и ни один из присутствующих придворных не осмелился встать и молить о пощаде. Они оставались безмолвными и неподвижными, словно стая перепуганных, втянувших шеи перепёлок.
Фан Линьюань был так поражён, что его плечи слегка дрогнули от испуга. В следующий миг слегка прохладная рука мягко опустилась ему на колено и незаметно сжала его. Фан Линьюань обернулся и увидел, что Чжао Чу смотрит на него.
— Всё в порядке, — прошептал он.
Сейчас они находились в нескольких чжанах от императорского трона, и, естественно, такой тихий голос не долетел бы до ушей Его Величества.
...Но Чжао Чу действительно был очень смелым. Кто из собравшихся чиновников и знатных вельмож не боялся громко дышать? Только Чжао Чу, выражение лица которого было спокойным и даже слегка презрительным, чуть приподняв брови, равнодушно смотрел в сторону высокой платформы.
В этот момент Сан Чжисинь двинулся вперёд.
Фан Линьюань повернул голову и увидел, как тот, держа обеими руками чашу с вином, ровно и прямо встал на колени у подножия высокой платформы, поднял чашу над головой и низко склонился, ударив лбом о землю.
— Ваш ничтожный слуга понял слова Вашего Величества! — громко воскликнул он.
Все присутствующие были ошеломлены, никто не понимал, что он имеет в виду. Затем он продолжил:
— Мучительная боль в костях Его Величества – это результат того, что ваш ничтожный слуга плохо исполнял свои обязанности чиновника! Пожалуйста, будьте уверены, что в течение трёх дней министр представит план по устранению коррумпированных чиновников и очищению двора Вашего Величества от скверны!
——
Император Хунъю ничего не ответил. Он просто махнул рукой, давая ему знак отступить.
Фан Линьюань ясно видел, что, когда Сан Чжисинь встал и вернулся на своё место, лица окружающих были полны страха и нерешительности, а их позы были уклончивыми и настороженными.
Этими словами он явно поставил себя в крайне затруднительное положение. Император до сих пор не ответил ему, но он нагло позиционировал себя как противоположность коррумпированным чиновникам, в отношении которых проводилось расследование. На данный момент ни его коллеги, ни сидящий на высоком троне император не могли больше доверять ему.
После минутного молчания, воспользовавшись тем, что в зале снова стало шумно, Фан Линьюань наклонился к Чжао Чу и тихо спросил:
— Он что, пытается спастись, отрубив себе хвост?
Чжао Чу тихо рассмеялся.
— Ты тоже это видел?
— Видел… — Фан Линьюань немного помедлил. — Но сработает ли это? Его преступления, связанные с созданием партии и коррупцией, уже дошли до сведения Его Величества – как император может по-прежнему использовать его?
— Доказательства, которые мы предоставили дворцу, не указывают на его причастность, — ответил Чжао Чу. — Пока нет доказательств, способных признать его виновным, этот шаг всё ещё может сработать…
Сказав это, он слегка повернул голову в сторону Сан Чжисиня.
— Хотя шансы на победу невелики, это всего лишь игра, — сказал он. — Но раз уж это тупик, из которого нет выхода, пусть борется, как хочет.
Услышав это, на лице Фан Линьюаня отразилась тень беспокойства.
— Бой загнанного в ловушку зверя всегда самый непредсказуемый, — сказал он. — У тебя есть способ справиться с этим?
Чжао Чу молча посмотрел на него.
Фан Линьюань на миг слегка напрягся.
— Только не говори мне, что ты даже не предполагал такого его шага? Это было бы неприятно. Мысли императора всегда трудно понять, если он зайдёт так далеко, что свалит всё дело Яньчжоу на кого-то другого, разве это не будет…
Он что-то тихо пробормотал себе под нос, и вдруг прохладное дыхание коснулось его уха, прежде чем он успел среагировать.
— Это всё ещё в пределах моих расчётов, — раздался очень тихий голос Чжао Чу.
Фан Линьюань весь застыл. Затем он услышал, как Чжао Чу продолжил:
— Но это не то, что можно объяснить в двух словах. Мы сейчас во дворце, не стоит рассказывать об этом на публике.
Ленивая улыбка, звучавшая в его тоне, скользнула у самого уха, и в тот момент Фан Линьюань почувствовал себя камнем, полным трещин. Он был так напряжён, что не мог пошевелиться, потому что, если бы он сдвинулся хотя бы немного, его бы раздавило на куски давлением.
— …Понятно.
Через мгновение он сухо ответил, отодвигаясь от Чжао Яня вместе со стулом из красного дерева, на котором сидел.
Чжао Чу, сидящий рядом, слегка замер.
В поле его зрения оказался бесстрастный, даже слегка суровый профиль Фан Линьюаня. Его волосы были собраны в пучок, оставляя шею и уши полностью открытыми для света свечей, без малейшего прикрытия. Но, в отличие от его холодного, уклончивого выражения лица, на этом участке кожи был мягкий и ярко-красный румянец, словно от него шёл пар.
То самое лицо, никогда не знавшее масок, сейчас перед его глазами сочетала лед и пламень, и весь ограниченный опыт Чжао Чу в человеческих отношениях подвёл его, поэтому на мгновение он не смог ничего понять.
Брови Чжао Чу слегка дрогнули. Затем он незаметно задержал взгляд на этом румянце. Хотя он ничего не смыслил в любовных делах, он хорошо разбирался в человеческой природе. Он знал, что выражение лица можно подделать, но физическую реакцию на желание – нет.
Более того...
Отвращение и желание избежать чьего-то общества не способны заставить кончики ушей покраснеть.
Это, без сомнения… был прилив крови от волнения.
——
Два дня спустя Сан Чжисинь, как и обещал, представил императору Хунъю доклад.
Это был меморандум, открыто представленный на Большом придворном собрании, в котором содержался исчерпывающий список из двадцати одного подробного пункта, касающегося методов сдерживания местных чиновников, контроля за управлением зерновыми и казначейскими складами, а также подавления местных зажиточных семей. Эти двадцать один пункт, составленные с неукоснительной справедливостью и тщательностью, Сан Чжисинь назвал «Законом о проверке налогов».
Согласно тому, что он горячо излагал при дворе, он перелистал дела прошлых лет, когда местные чиновники вступали в сговор с богатыми семьями, чтобы вызвать беспорядки, и обнаружил, что основной проблемой были налоги. Налоги были серьёзным бременем для местных аристократов; их сговор с местными чиновниками обычно начинался с уклонения от уплаты налогов или манипулирования ими, а присвоенные ими зерно и серебро, как правило, вычитались именно из налоговых сборов.
Таким образом, его «двадцать одна мера по проверке налогов» была направлена непосредственно на налогообложение: она ограничивала полномочия местных чиновников в управлении над сбором налогов, отрезала им пути к наживе и в то же время закрывала все лазейки, которыми могли воспользоваться влиятельные семьи.
Однако такие реформы были осуществлены за счет подрыва огромной институциональной основы. Необходимо было пересчитать площади обрабатываемых земель и урожайность с акра, а также заново сверить местные налоговые отчёты и складские запасы с бухгалтерскими книгами.
Сан Чжисинь заявил, что для внедрения этого закона, вероятно, потребуется от одного до трёх лет, но если он будет реализован на практике, то в последующие тридцать-пятьдесят лет можно будет спать спокойно.
Говорят, что на утреннем совете тут же поднялся страшный шум. Сколько придворных министров были по-настоящему честными? Поступок Сан Чжисиня был поистине беспощаден: он не только «пожертвовал своими ради великого долга», но и собрался столкнуть к опасной стене всех чиновников при дворе и в провинциях, заставив их вместе с ним попасть в беду!
Сразу же после этого на стол императора Хунъю, словно снежная буря, обрушились меморандумы с возражениями.
Услышав эту новость, Фан Линьюань на какое-то время был поражён, и в тот день, ужиная с Чжао Чу в павильоне Хуайюй, всё ещё говорил об этом с изумлением.
— Я также прочитал эти двадцать один пункт. Господин Сан на этот раз и впрямь настроен «сломать котлы и потопить лодки», решив стать врагом большей части чиновников при дворе, — сказал Фан Линьюань. — Если это его способ спастись... Господин Сан поистине безжалостен.
Однако сидевший напротив него Чжао Чу выглядел несколько рассеянным.
— Чтобы, будучи простолюдином, подняться на такую должность, он должен быть готов разорвать связи и достаточно хорошо понимать человека на Драконьем троне, — ответил Чжао Чу лишь спустя некоторое время.
Услышав это, Фан Линьюань задумчиво кивнул.
— Значит, выходит, он почувствовал желание Его Величества провести чистку среди чиновников, но нежелание сделать первый шаг, и потому проявил инициативу, чтобы продемонстрировать свою полезность, став клинком в руке императора? — спросил он.
Но Чжао Чу ничего не ответил.
Его что-то беспокоит?
Фан Линьюань невольно повернул голову и посмотрел на Чжао Чу.
И как раз в этот момент он случайно заметил, как Чжао Чу отвёл взгяд от его лица и спокойно потянулся палочками, чтобы взять еду. Только вот взял тот кусок баранины, которую любил меньше всего, и всё же положил его в рот, как будто ему было всё равно, что есть.
Он определенно обеспокоен.
Фан Линьюань посмотрел на него ещё несколько раз, пока Чжао Чу не заметил его взгляда и не поднял глаза.
— С тобой сегодня что-нибудь случилось? — спросил Фан Линьюань. — Ты выглядишь немного уставшим.
Чжао Чу слегка помедлил, затем посмотрел на него и спросил:
— Правда?
Фан Линьюань уверенно кивнул.
Чжао Чу чуть опустил взгляд и, помолчав мгновение, сказал:
— Прости.
Фан Линьюань поспешно замахал руками, но из-за того, что в одной руке он держал миску, а в другой палочки для еды, вышло неловко и суетливо:
— Я не это имел в виду. Это была просто пустая болтовня. Если ты сегодня устал, то отдохни пораньше, ничего страшного.
Чжао Чу снова немного помолчал, затем посмотрел на него и сказал:
— Со мной всё в порядке.
Фан Линьюань уже собирался что-то сказать, когда увидел, что Чжао Чу встал. Одной рукой он приподнял свой широкий мягкий рукав, обнажив бледное, похожее на нефрит запястье; другой рукой он потянулся через стол и взял кусочек нежного рыбного брюшка.
— Это шадь из Сунцзяна, которую специально прислали местные жители. Говорят, мясо у неё особенно нежное и вкуснее, чем у речной рыбы в столице.
С этими словами Чжао Чу слегка наклонился и положил тот кусочек рыбьего брюха в его миску.
Взгляд Фан Линьюаня был прикован к рыбе, но в этот момент несколько ароматных, прохладных прядей волос коснулись его уха.
…Чжао Чу!
Когда он поднёс рыбу и наклонился, его длинные волосы, спадавшие с плеча, упали возле его ушей.
Явно… всего лишь несколько упавших прядей волос, но они были холодноватыми и ароматными, словно шёлковая паутина, опутавшая человека. Фан Линьюань снова не мог пошевелиться, и в тот момент, когда кусок рыбы опустился в его чашку, голос Чжао Чу как раз зазвучал прямо у него над ухом:
— Попробуй.
Что это был за голос? Это был шёпот русалки, заманивающей души.
Фан Линьюань уже несколько дней избегал близости с Чжао Чу. В этот момент он был напряжён как струна, но краем глаза заметил, как стоящий рядом Чжао Чу чуть склонил голову и спросил:
— Что случилось? Не нравится рыба на пару?
Словно марионетка, дёргаемая невидимыми нитями, Фан Линьюань быстро взял палочки и неловко засунул рыбу в рот.
— Мм, вкусно, — он пару раз торопливо кивнул, желая, чтобы Чжао Чу скорее сел обратно.
— Правда? Тогда я положу тебе ещё пару кусочков…
Фан Линьюань почувствовал себя так, будто за ним гонится призрак.
— Не надо! — ему показалось, что из его головы идёт дым, и поспешно перебил Чжао Чу.
И словно в доказательство того, что ему действительно больше ничего не нужно, он поднялся и, почти не отдавая себе отчёта, сделал движение совершенно не соответствующее правилам столового этикета. Он просто потянулся вперёд, взял всю тарелку с рыбой и поставил её прямо перед собой. Фарфор, коснувшись поверхности стола, издал лёгкий, звонкий звук, который словно вывел Фан Линьюаня из забытья, и он вдруг осознал, что делает.
Он…
Какой позор! Как будто душу потерял!
Не видя другого выхода, он лишь сделал вид, что ничего особенного не произошло, поставил тарелку, сел и уткнулся лицом в миску, яростно поглощая еду.
Но он не заметил, что сидящий рядом Чжао Чу всё это время молча наблюдал за ним, но смотрел он не на лицо. Его взгляд был устремлён на кончики ушей Фан Линьюаня. И снова тот самый румянец.
Один раз это могло быть совпадением, но во второй раз такого быть не может.
Чжао Чу это было незнакомо.
Это отличалось от привычных ему отвращения, интриг и жадности. Это было обжигающе, но оставалось чистым — как те слова, описанные в вольных, безудержных книжных историях, такие как «первые ростки чувства» или «трепет сердца».
Неужели это действительно так? Между ним и Фан Линьюанем.
От этой мысли Чжао Чу крепче сжал палочки из слоновой кости.
Он был демоном, облачённым в раскрашенную кожу, который не имел никакого отношения к столь прекрасным словам. Если бы ему и вправду довелось увидеть столь чудесный уголок, то он, без сомнения, набросился бы на него, схватил, подчинил себе, сделал бы его своим и только своим.
Но он не мог.
Он боялся, что всё это лишь иллюзия — навязчивая идея, порождённая его собственными порочными желаниями.
Он не мог напугать Фан Линьюаня.
Поэтому он мог лишь изо всех сил сдерживаться, насильно втягивая острые когти и вызывающе оскаленные клыки, заключая свою свирепую душу в эту прелестную оболочку, и, подражая тем демоницам, испытывал и соблазнял.
Это всё еще вынуждало его скрываться во тьме, но на этот раз это было совсем не похоже на его прежнее пребывание в темноте. На этот раз он осторожно продвигался шаг за шагом, чтобы дотянуться до солнца на небесах.
Сердце Чжао Чу снова охватила неудержимая дрожь.
——
В тот день, на большом утреннем собрании, когда Сан Чжисинь представил «Двадцать один закон по проверке налогов», император Хунъю не дал немедленного ответа. В результате в течение следующих двух дней на императорский стол хлынул поток прошений с обвинениями против Сан Чжисиня, некоторые из которых были сформулированы в резких выражениях и открыто осуждали его как подхалима, использующего соблазнительные слова, чтобы добиться благосклонности и прикрыть собственные безобразные поступки.
Однако император Хунъю по-прежнему не давал ответа.
Только два дня спустя Сан Чжисинь, который снова несколько часов простоял на коленях перед императорским кабинетом, наконец получил личную аудиенцию у императора.
Говорят, что в тот день Его Величество задал ему всего три вопроса.
Никто не знал, что ответил Сан Чжисинь на эти три вопроса, но после этого император, так долго его игнорировавший, неожиданно пришёл в восторг. Он не только восстановил Сан Чжисиня в должности министра Центрального секретариата, но и положил на свой стол меморандум о налоговой реформе и заявил, что он будет рассмотрен и доработан совместно шестью министерствами.
Эта новость поразила суд и оппозицию как гром среди ясного неба.
Что именно спросил император, и как ответил Сан Чжисинь? Все хотели знать, как он превратил тлен в божественность и что собирается делать со своими бывшими товарищами и старыми врагами.
Две фракции при дворе пребывали в хаосе.
Фан Линьюань, получив известие, был не менее ошеломлён. Но, в отличие от многих запаниковавших чиновников, он не беспокоился. В конце концов, как бы тщательно они ни проверяли налоги и финансы, у него была чистая совесть и нечего было бояться.
Единственное, что вызывало у него беспокойство, — это Чжао Чу.
В тот день, выйдя из яменя, он направился прямо в павильон Хуайюй. Было ещё рано, ужин ещё не подали. За окном ярко светило заходящее солнце, и Чжао Чу сидел рядом с ним, держа в руках несколько писем.
— Ты тоже слышал новости о Сан Чжисине? — спросил Фан Линьюань. — Почему Его Величество так легко его отпустил?
Чжао Чу ничего не ответил, просто протянул ему одно из писем.
Фан Линьюань опустил взгляд и увидел, что письмо содержало подробный отчёт о сегодняшнем разговоре во дворце между императором Хунъю и Сан Чжисинем. Он удивлённо посмотрел на Чжао Чу.
Чжао Чу лишь спокойно кивнул, давая ему знак продолжить чтение.
Фан Линьюань опустил глаза.
В письме говорилось: после того как император Хунъю принял Сан Чжисина, тот, встав на колени, совершил приветственный обряд, но император не велел ему подняться, а лишь спросил:
«Айцин, предлагая закон о проверке налогов, задумывался ли ты когда-нибудь о том, что многие из тех, кто был заключён в тюрьму в ходе недавних расследований, являются твоими учениками и близкими соратниками?»
Сан Чжисинь ударился головой об пол и ответил:
«Ваш покорный слуга не просит, чтобы Ваше Величество простил его, ибо это действительно мой первый и самый большой грех.»
Император хранил молчание, а Сан Чжисинь продолжил:
«Ваш покорный слуга не сумел распознать характеры людей, назначив на должности нелояльных и нерадивых. Именно из-за моей слепоты и моих собственных ошибок этот слуга причинил вред стране Вашего Величества. А после того, как они вступили в должность, этот слуга не только не стал их ограничивать, но и, когда начал что-то подозревать, счёл это малой ошибкой, не способной повредить великому делу, и, опасаясь, что чрезмерный контроль будет расценён как выход за рамки полномочий, я позволил делу идти своим чередом, что привело к серьёзной ошибке.»
Дочитав до этого места, Фан Линьюань не мог не восхититься им.
Он сказал, что его минутная снисходительность привела к нынешней ситуации, но разве император Хунъю не был так же снисходителен к нему? Что ж, это действительно хороший приём — поставить себя на место другого.
«Но если говорить о создании партий, у вашего покорного слуги никогда не было такого намерения. Однако в суде коллег часто объединяют по месту рождения или году поступления на службу. Даже если этот слуга никогда не собирался принимать в этом участие, я не могу отрицать, что на протяжении многих лет пользовался их поддержкой. Поэтому ваш покорный слуга не осмеливается просить у Вашего Величества прощения.»
В письме говорилось, что выражение лица императора Хунъю не изменилось, и лишь спустя мгновение он спросил:
«Они были старыми друзьями, бывшими коллегами, неужели ты так жесток, что даже их жизнями готов пожертвовать?»
«Наши жизни принадлежат Вашему Величеству и двору», — ответил Сан Чжисинь. — «Министр уже совершил ошибку и не может снова её повторить. Представив налоговую реформу, этот слуга лишь хотел хоть чем-то искупить свою вину. Если Ваше Величество примет её, даже если меня казнят, этот слуга не вымолвит ни слова возражения. Что касается остальных – закон превыше всех нас, под ясным небом. Они, так же как и я, должны нести ответственность за свои проступки.»
К этому моменту выражение лица императора Хунъю уже заметно смягчилось.
«Значит, говоря так, ты признаёшь свою вину?» — это был последний вопрос, который задал ему император Хунъю.
В письме говорилось, что Сан Чжисинь расплакался, не в силах говорить.
«Ваш покорный слуга в детстве знал только голод и выжил лишь по чистой случайности. Без Вашего Величества как бы я смог шаг за шагом подняться, чтобы удостоиться чести служить перед троном? Всё, чем этот слуга является сегодня, включая его жизнь, было даровано Вашим Величеством. Теперь, когда этот слуга не оправдал оказанного доверия, я жажду лишь умереть, чтобы искупить свой грех и отплатить Вашему Величеству за доброту!» — сказал он.
«Но умереть было бы легко, а ваш покорный слуга не может оставить Вашему Величеству такой беспорядок. Поэтому, неся вину и горечь, даже если этот министр станет врагом для всего двора и чиновников по четырём сторонам страны, этот слуга всё равно должен очистить всю грязь для Вашего Величества! И когда придёт время, если ваш покорный слуга умрет увенчанный позором – что с того? Пока этот слуга может отплатить за милость Вашего Величества, даже тысяча ран не остановит меня!»
Прочитав эти слова, Фан Линьюань покрылся холодным потом. Точный расчёт, льстивые, но умелые слова, а вместе с тем и глубокая преданность — тот, кто способен столь долго удерживать расположение императора, и впрямь должен обладать умением, в тысячу раз превосходящим других.
Закончив письмо, он с явным удивлением посмотрел на Чжао Чу.
— Он… — Фан Линьюань на мгновение потерял дар речи.
Говоря нечто совершенно богохульное: будь он на месте императора, и окажись перед ним такой чиновник, изливающий душу со слезами и жаром в голосе, он бы тоже был потрясён. Даже через лист бумаги он почувствовал тревогу по отношению к этому человеку.
Он потерял дар речи, но увидел, как Чжао Чу лишь слегка покачал головой и сказал:
— Осенний кузнечик. Чем больше подпрыгивает, тем лучше мне.
Фан Линьюань не понимал, почему Чжао Чу так сказал.
В этот момент в комнату ворвался порыв холодного ветра. Окно было неплотно закрыто, и ветер распахнул его, взметнув пряди распущенных волос Чжао Чу.
Кроме того, порыв ветра дернул небрежно накинутую на плечи накидку.
Только тогда Фан Линьюань с опозданием понял, что Чжао Чу был одет слишком легко. Возможно, потому, что в комнате никого не было, он небрежно надел халат. От внезапного порыва ветра обнажилось белое, изящное и стройное плечо.
В голове Фан Линьюаня снова будто вспыхнул жар. В этом облике явно чувствовалось очарование борделя – неопрятная одежда, растрёпанные волосы – но этот образ принадлежал мужчине.
Мужчина…
А Чжао Чу вообще помнит, что он мужчина?!
Жар уже почти дошёл до лица Фан Линьюаня. Он быстро указал на своё плечо, давая понять Чжао Чу:
— На улице сильный ветер; тебе следует надеть что-нибудь потеплее. Будь осторожен, не простудись.
Но Чжао Чу, казалось, не понял его и просто встал, чтобы закрыть окно.
— В комнате тепло, — сказал он. — Дилун в особняке топят с раннего времени, так что в доме ещё тепло.
Кто тебя просил закрывать окно, я просил тебя одеться!
Жар внутри Фан Линьюаня неистово разгорался, неудержимо поднимаясь и опускаясь, настолько сильный, что он мог лишь дрожать от страха – и перед собой, и перед Чжао Чу.
Он стиснул зубы, выпрямился и, обойдя небольшой столик на диване, уже собрался лично поправить одежду Чжао Чу. Но в его голове царил хаос, из-за чего его движения были немного неуклюжими. Он протянул руку и схватил сползающий воротник одежды Чжао Чу. В то же время тёплые подушечки его пальцев внезапно коснулись кожи на плече Чжао Чу.
——
Автору есть что сказать:
Фан Линьюань: Держись от меня подальше! Я вызываю полицию!!!
Чжао Чу: (невинно моргая) Разве соблазнение собственного мужа — это преступление?