Трещина в стене

Давление нарастало с каждым днем. Король, хотя и не говорил прямо, все чаще намекал на необходимость сделать официальное предложение герцогу Элмонду. Придворные уже смотрели на Ванессу как на будущую королеву. Каждый ее взгляд, полный собственничества, каждый совет матери о «будущих обязанностях» - все это затягивало петлю на шее Аарона.

И на фоне этого, как укор его слабости, жила она. Джессика. Ее тихая стойкость, ее украденные взгляды, полные понимания, а не требования, стали для него одновременно отравой и противоядием. Он ловил себя на том, что ищет ее в толпе слуг, что мысленно разговаривает с ней, рассказывая о своем бессилии.

Это должно было прекратиться. Чувство к ней было непозволительной роскошью, слабостью, которая могла стоить ему короны, а ей - жизни. Он видел, как смотрят на них Ванесса и королева. Он не был глупцом. Следующим «несчастным случаем» мог стать настоящий несчастный случай.

Однажды ночью, в своем кабинете, он снова перечитывал ее единственную, бережно хранимую записку: «Надеюсь, истории нравятся». Простые слова, но они согревали его душу. И именно это тепло он должен был уничтожить. В себе и в ней.

Мысль пришла внезапно, отвратительная и гениальная в своей жестокости. Он должен был осквернить их чувства. Превратить эту чистую, запретную связь в нечто грязное и постыдное. Если он воспользуется ею, если заманит ее под предлогом любви, а затем... возьмет ее, руководствуясь не страстью, а холодным расчетом, - это убьет все.

Он представил, как признается ей в любви. Как она, доверчивая, с сияющими глазами, придет к нему. А он... он совершит то, что задумал. После этого она возненавидит его. И он, видя ее ненависть, сможет наконец вырвать ее образ из своего сердца. Это будет больно, как ампутация, но это очистит его для долга. Он сможет жениться на Ванессе с пустым, но спокойным сердцем.

А она... она уйдет. Униженная, оскорбленная, с разбитым сердцем. Но она будет жива. И свободна от него. Это будет его последним, эгоистичным подарком ей - свобода, купленная ценой ее любви.

«Я эгоист», - с горькой усмешкой подумал он. Он был готов сломать ее душу, чтобы спасти свою. Или то, что от нее осталось.

Он подошел к столу и написал короткое письмо. Без подписи. Всего несколько строк, которые должны были стать началом конца.

«Завтра. Полночь. Южная башня, старая обсерватория. Приходи. Я должен тебя видеть. Должен все сказать».

Он позвал самого верного из своих людей, того, кто задавал вопросы.
- Передай это служанке Джессике. Так, чтобы никто не видел.

Когда слуга ушел, Аарон почувствовал леденящий холод во всем теле. Он переступил черту. Не было пути назад. Завтра он убьет лучшую часть себя и навсегда похоронит свет в ее глазах. Ради короны. Ради долга. Ради ее же безопасности.

Он был принцем. И ему снова предстояло надеть маску - на этот раз маску соблазнителя и предателя, - чтобы сыграть свою самую отвратительную роль.

Записка попала к Джессике на следующее утро, когда она разбирала белье в прачечной. Кто-то сунул ей в руку свернутый клочок пергамента и растворился в коридоре, не дав ей опомниться. Сердце ее упало, а затем забилось с бешеной силой. Она узнала почерк.

«Завтра. Полночь. Южная башня, старая обсерватория. Приходи. Я должен тебя видеть. Должен все сказать».

Каждое слово обжигало. «Должен все сказать». Что? Что он должен сказать? Что это слишком опасно? Что им нужно прекратить? Или... или что-то еще? В ее груди вспыхнул крошечный, болезненный огонек надежды. Может быть, он нашел способ? Может быть, он готов бороться?

Весь день она провела в лихорадочном состоянии. Руки дрожали, когда она подавала Ванессе вечерний чай. Принцесса, заметив ее рассеянность, бросила на нее колкий взгляд.

- Кажется, тебя что-то тревожит, девочка. Или, может быть, ты ждешь кого-то? - ее голос был сладким, как мед, и ядовитым, как цикута.

- Нет, Ваша Светлость. Просто устала, - пробормотала Джессика, опуская голову.

- Конечно, просто устала, - усмехнулась Ванесса. - Ступай. Твое бледное лицо портит мне вид.

Джессика вышла, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Она знала, что играет с огнем. Но мысль о том, чтобы не прийти, даже не рассматривалась. Он звал ее. Он должен был ее видеть.
--------
Тем временем Аарон готовился к встрече, как к казни. Он приказал оставить южную башню без охраны под предлогом ремонтных работ. Старая обсерватория была заброшенным, пыльным местом, но оттуда открывался вид на все королевство. Иронично, думал он, что именно здесь он закроет для себя единственный мир, который имел значение.

Он смотрел в ночное неско, усеянное звездами, и пытался вызвать в себе ту холодную решимость, что привела его сюда. Он повторял про себя, что делает это ради нее. Чтобы спасти ее от дворца, от интриг, от себя самого. Чтобы дать ей шанс на нормальную жизнь, пусть и с разбитым сердцем.

Но глубоко внутри шевелилось другое, постыдное знание. Он делал это и для себя. Чтобы разорвать эти оковы, что сжимали его грудь всякий раз, когда он думал о ней. Чтобы убить ту часть себя, что могла чувствовать что-то настоящее, что могла быть слабой. Король не может позволить себе такую роскошь.

Он услышал тихий скрип двери. Его спина напряглась. Он не оборачивался, давая ей время войти, осмотреться. Слыша ее робкие шаги по пыльному полу, он чувствовал, как его собственная маска трескается. Он все еще любил ее. Именно это и делало его план таким чудовищным.

- Вы пришли, - наконец произнес он, оборачиваясь.

Она стояла в луне света, падающего из огромного окна, в своем простом сером платье, с таким доверием и надеждой в глазах, что у него перехватило дыхание. Это было последний раз, когда он видел ее такой.

- Вы сказали, что должны мне что-то сказать, - тихо проговорила она.

- Да, - его голос прозвучал хрипло. Он сделал шаг к ней. - Я должен был сказать это давно. Но я боялся.

Он смотрел на ее губы, на ее широко раскрытые глаза, и каждое слово, которое он собирался произнести, было ножом, поворачивающимся в его собственной груди. Он должен был сыграть эту роль до конца.

- Я не могу больше так жить, Джессика. Не могу делать вид, что ты для меня никто.

Он видел, как ее лицо озарилось таким ярким, таким чистым счастьем, что ему захотелось кричать. Вместо этого он закрыл расстояние между ними и притянул ее к себе.

И в тот миг, когда его губы коснулись ее губ, он понял страшную правду. Это не было притворством. В этом поцелуе была вся его тоска, все его отчаяние, вся запретная нежность, которую он так долго подавлял. Он не играл роль влюбленного. Он им был.

И именно это делало его последующий поступок - холодный, расчетливый план завести ребенка и бросить ее - в тысячу раз более чудовищным. Потому что теперь он понимал: он не просто жертвовал ею ради короны. Он жертвовал ею ради короны, любя ее. И в этом заключалась его самая страшная и самая эгоистичная измена