Трещина в стене

...Его поцелуй был не вопросом, а утверждением. В нем не было ни робости, ни нерешительности, лишь долго сдерживаемая, отчаянная жажда. Сначала Джессика замерла, оглушенная внезапностью и силой, но затем ее собственное тело откликнулось ему. Месяцы украденных взглядов, тихих слов и подавленных желаний нашли выход в этом единственном прикосновении. Она обвила руками его шею, позволяя ему глубже погрузиться в поцелуй, ее пальцы впились в его волосы.

Он оторвался, чтобы перевести дух, его лоб прижался к ее лбу, дыхание было тяжелым и прерывиым.
— Я не должен... — прошептал он, но его руки скользили по ее спине, прижимая ее к себе так плотно, что она чувствовала каждый мускул его тела. — Но я не могу остановиться.

— Не останавливайся, — ее собственный голос прозвучал хрипло и непривычно, словно принадлежал кому-то другому. Все предостережения, весь страх растворились в тумане страсти и всепоглощающего чувства, что это — правильно.

С этими словами что-то в нем окончательно сорвалось с цепи. Он снова захватил ее губы, более властно, более требовательно. Его руки скользнули вниз, обхватили ее бедра и подняли ее, усадив на край массивного деревянного стола, стоявшего в центре комнаты. Пыльные звездные карты и хрупкие инструменты с грохотом полетели на пол. Ей было плевать.

Он стоял между ее раздвинутых ног, его руки дрожали, когда он скользнул по ее плечам, сдвигая с них простое шерстяное платье. Ткань, грубая на ощупь, сползла вниз, обнажив тонкую льняную сорочку. Лунный свет омывал ее кожу, делая ее почти сияющей.

— Ты так прекрасна, — его голос был низким, полным благоговения и чего-то темного, животного. — Я сходил с ума, глядя на тебя все эти месяцы.

Он наклонился и прильнул губами к чувствительной коже ее шеи, заставляя ее выгнуться назад со стоном. Его пальцы нашли завязки ее сорочки и развязали их одним уверенным движением. Прохладный ночной воздух коснулся обнаженной кожи, но его ладони, скользящие по ее ребрам, к груди, были обжигающе горячими.

Она сама рванула за шнуровку его рубашки, отчаянно пытаясь сбросить последние преграды между ними. Ей нужен был не принц, не наследник престола. Ей нужен был этот человек — Аарон, с его болью, его страхом, его настоящей, не притворной страстью, которую она чувствовала в каждом его прикосновении.

Он помог ей, сбросив рубаху, и на мгновение они просто смотрели друг на друга, грудь вздымалась, кожа пылала. Затем он снова привлек ее к себе, и на этот раз между ними не было ткани. Кожа к коже. Жар к жару.

— Ты уверена? — прошептал он ей в губы, последняя искра разума в бушующем пламени.

В ответ она обхватила его бедра ногами, притягивая его ближе, к самой своей сути. Этого было достаточно.

Его движение было резким, почти болезненным, заполняющим ее целиком. Она вскрикнула, впившись ногтями в его плечи, но боль почти мгновенно сменилась нарастающей, неистовой волной удовольствия. Он замер, давая ей привыкнуть, его губы шептали что-то несвязное — то ли извинения, то ли слова любви, то ли проклятия в ее адрес и в свой.

Но скоро и это было забыто. Остался только ритм — древний, неистовый, дикий. Его толчки, ее ответные движения. Приглушенные стоны, смешивающиеся с их тяжелым дыханием. Она смотрела на его лицо, искаженное наслаждением и агонией, и видела в его глазах то же самое освобождение, то же самое падение, что переживала сама. Стол скрипел под их весом, в такт их соединенным телам.

Это была не нежность. Это была буря. Землетрясение, сметающее все на своем пути — условности, долг, страх. В этом заброшенном месте, под холодным взглядом звезд, они были просто мужчиной и женщиной, нашедшими друг друга в огне.

Когда волна достигла пика, она вскрикнула, закусив губу, чтобы не закричать громче, ее тело содрогнулось в конвульсиях, прижимаясь к нему. Он, сдавленно простонав ее имя, последовал за ней, его тело напряглось и обмякло, изливая в нее семя и все свои темные, эгоистичные планы.

Он рухнул на нее, упираясь лбом в ее плечо, его спина вздымалась. Она обняла его, ее пальцы дрожали, в ее ушах стоял звон. В воздухе витал запах их тел, пота и секса — острый, животный, реальный.

Они лежали так несколько минут, пока их дыхание не выровнялось. Он медленно поднялся, его лицо было закрыто для нее в полумраке. Он отошел, поднял с пола свою рубаху и молча стал одеваться.

И только тогда, глядя на его отстраненную спину, Джессика почувствовала первый укол ледяного страха. Что-то было не так. Что-то было ужасно не так. Страсть угасла, оставив после себя зловещую, гробовую тишину. И в этой тишине прозвучали его слова, холодные и четкие, как удар кинжала

Он повернулся к ней. Лунный свет падал на его лицо, и оно было чужим — жестким, отстраненным, маской принца, надетой поверх только что бывшего таким уязвимым мужчины.

— Теперь ты понимаешь? — его голос был низким и ровным, без единой нотки той страсти, что кипела в нем минуту назад.

Джессика, все еще полуголая, сидя на краю стола, инстинктивно прикрыла грудь скомканной сорочкой. Холодный ужас начал медленно подниматься по ее спине.
— Что... что я должна понять?

— Природу вещей, — он сделал шаг ближе, и его глаза, казалось, видели насквозь ее смятение, ее стыд, ее зарождающийся ужас. — Ты думала, это была любовь? Возвышенное чувство?

Он горько усмехнулся, и звук этот был противен.
— Это была похоть. Простая и примитивная. Я хотел тебя. Как мужчина хочет женщину. И я взял тебя. Потому что могу.

Каждое слово было ударом. Джессика почувствовала, как почва уходит из-под ног. Она смотрела на него, не в силах поверить.
— Нет... ты сказал... ты сказал, что не можешь без меня жить...

— Я сказал то, что хотел услышать. То, что заставило бы тебя распахнуть для меня ноги, — его голос оставался ледяным, но в глубине глаз, казалось, плясали черти саморазрушения. — И это сработало. Прекрасно сработало.

Он подошел еще ближе, его взгляд упал на ее бедра, на следы их недавней связи.
— Надеюсь, это того стоило. Потому что это все, что между нами когда-либо было. И все, что будет.

Он повернулся и направился к двери, оставляя ее одну в холодной, пыльной комнате, с разбитым сердцем и телом, которое вдруг стало казаться ей грязным и опозоренным.

— Завтра ты уедешь из дворца, — бросил он через плечо, уже на пороге. — Миссис Гловер получила распоряжение. Твои вещи уже собраны.

Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком.

Джессика сидела неподвижно, окаменев. Воздух, еще недавно наполненный жаром их тел, теперь был ледяным. Она слышала ровный счет своих ударов сердца, каждый из которых отдавался болью. Слезы не шли. Была только пустота. Глухая, всепоглощающая пустота, в которой эхом отзывались его слова.

«Я взял тебя. Потому что могу».
«Это все, что между нами когда-либо было».

Она медленно соскользнула со стола, ее ноги подкосились, и она опустилась на колени на холодный каменный пол. Только тогда ее тело содрогнулось от первого беззвучного рыдания. Он не просто использовал ее. Он осквернил каждое их воспоминание, каждую украденную улыбку, каждый полный значимый взгляд. Он превратил их историю в грязную шутку.

И самое страшное было в том, что где-то глубоко внутри, сквозь боль и унижение, пробивалось осознание — часть ее все еще верила в того Аарона, который предупреждал ее о шипах. Того, чьи глаза светились пониманием. И от этой мысли было больнее всего. Потому что это значило, что он убил не только ее любовь, но и ее веру в него. Навсегда.