Трещина в стене

Рассвет застал Джессику все на том же холодном полу обсерватории. Слезы давно высохли, оставив после себя лишь соленую стянутость на щеках и ледяную пустоту внутри. Она механически надела платье, ее пальцы одеревенели и не слушались. Каждое движение отзывалось эхом в памяти: его прикосновения, которые она считала нежностью, его слова, которые она приняла за любовь.

Когда она вернулась в свою каморку, ее вещи и впрямь были собраны в один небольшой узел. Молли избегала смотреть ей в глаза, ее собственное лицо было бледным от потрясения.

— Миссис Гловер приказала... — начала она, но Джессика лишь молча кивнула.

Никто не провожал ее. Никто не задавал вопросов. Она была просто очередной служанкой, уволенной за какую-то провинность. Двери дворца закрылись за ней с тихим, но оглушительным стуком, отсекая ее от мира, который за несколько часов превратился из места, полного тайной надежды, в обитель самого горького разочарования.

Она не оглянулась. Куда идти? В родной город, к семье, которая с трудом сводила концы с концами? Нести им свой позор? Нет. Она бродила по улицам столицы, пока ее ноги не подкосились от усталости. Ей удалось найти угол в самом бедном районе, в доме старой вдовы-прачки, которая согласилась пустить ее за кров и помощь в работе.

Дни сливались в серую, безрадостную вереницу. Она стирала, гладила, мыла полы. Работа была тяжелой, монотонной, но она была благодарна ей. Она оглушала сознание, не оставляя места мыслям. Но ночью, в темноте, ее настигали воспоминания. Нежность его взгляда в саду. Тепло его смеха в библиотеке. И... жар его тела, так жестоко обманувший ее.

Прошли недели. А потом она заметила изменения в своем теле. Тошнота по утрам. Головокружение. Задержка. Сначала она отказывалась верить. Потом пришло отчаяние. А потом — ледяная, безмолвная ярость.

Он не просто воспользовался ею и выбросил. Он оставил в ней свою часть. Плод своего эгоизма и ее глупой, слепой веры.

Мысль избавиться от ребенка даже не пришла ей в голову. Это было бы слишком похоже на него — легко уничтожить неудобное последствие. Нет. Она будет растить этого ребенка. Не как часть Аарона, а как доказательство его подлости. Как напоминание самой себе о цене, которую она заплатила за свою наивность.

Ее сердце, разбитое его предательством, начало медленно покрываться коркой льда. Любовь умерла. Осталась лишь тяжесть в животе и холодная решимость выжить. Ради себя. Ради ребенка, который был не виноват в грехах своего отца.

Она больше не была той застенчивой, романтичной девушкой из дворца. Та девушка умерла в ту ночь в обсерватории. Теперь ей предстояло родиться заново. Сильнее. Жестче. Без иллюзий.
—————
Во дворце Аарон пытался заглушить голос совести делами. Он проводил часы на советах, занимался государственными бумагами, тренировался с мечом до изнеможения. Он официально попросил руки Ванессы у герцога Элмонда. Помолвка была объявлена с большой помпой.

Но по ночам его преследовали ее глаза. Сначала — полные доверия и любви. А потом — полные шока и боли, когда он произносил свои жестокие слова. Он достиг своей цели. Он убил ее любовь. И вместе с ней — часть своей собственной души.

Он не позволял себе думать, где она, что с ней. Это было опасно. Это могло разрушить все, чего он добился своим подлым поступком. Он должен был быть твердым. Как сталь. Как король.

Но иногда, глядя на холодную, самодовольную улыбку Ванессы, он ловил себя на мысли, что променял бы все свое королевство на один искренний взгляд той, кого он сам оттолкнул. И тут же яростно гнал эту мысль прочь. Он сделал свой выбор. Ценой ее сердца. И теперь ему предстояло жить с этим.

Жизнь в квартале прачек была суровой школой выживания. Воздух постоянно был влажным и густым от запаха щелока и пота. Руки Джессики, и без того не нежные, быстро покрылись мозолями и трещинами. Но физическая боль была ничто по сравнению с тихой войной, которая шла у нее внутри.

Ее тело менялось. Тошнота сменилась волнами извращенного аппетита, а затем — медленным, неумолимым округлением живота. Она скрывала это под мешковатой одеждой, но старая вдова, миссис Торн, вскоре все поняла. К ее удивлению, старуха не выгнала ее. Она лишь хмыкнула, сунула Джессике лишнюю миску похлебки и пробормотала:

— Мужики — твари. А бабы — дуры, что на них ведутся. Родишь — сама поймешь.

Эти слова, грубые и лишенные сантиментов, стали для Джессики странным утешением. Здесь, на дне, не было места романтическим иллюзиям. Была лишь суровая правда: она была обманута, она осталась одна с ребенком, и теперь ей предстояло выживать.

Она научилась экономить каждую копейку, откладывая медные монеты в потаенную щель за кроватью. Она брала дополнительную работу — штопала носки соседям, мыла ступеньки в таверне. Ее движения стали резче, взгляд — отрешеннее. Она редко улыбалась. Тот огонек, что когда-то горел в ее глазах при виде Аарона, погас, оставив после себя пепелище.

По ночам, чувствуя шевеление внутри, она клала руку на живот. Это не было нежностью. Это было чувством долга и горькой иронии. Он хотел отделаться от нее, а вместо этого навсегда привязал к себе. Ребенок был живым укором ему и вечным напоминанием ей о ее ошибке.

Иногда, в самые темные моменты, она задавалась вопросом: а что, если он знал? Что, если все это — признание, страсть — было рассчитано именно на это? Чтобы она родила ему наследника втайне, пока бесплодная Ванесса занимала место королевы? Мысль была настолько чудовищной, что от нее перехватывало дыхание. Нет, даже он не мог быть настолько циничным. Его жестокость в ту ночь была искренней. Он хотел причинить боль. Хотел, чтобы она его возненавидела.

И у него это получилось.
————
Во дворце шла подготовка к пышной свадьбе. Аарон выполнял все ритуалы с безупречной точностью. Он дарил Ванессе дорогие подарки, танцевал с ней на балах, улыбался ей при дворе. Но его глаза оставались пустыми. Он стал идеальным принцем — холодным, собранным и абсолютно недосягаемым.

Он приказал тайно следить за Джессикой. Раз в месяц ему на стол ложился лаконичный отчет: «Жива. Работает прачкой. Живет в квартале бедняков». Он читал эти слова, и его сердце сжималось от стыда и облегчения. Она была жива. Она справлялась. Без него.

Он видел ее лицо в каждом сновидении. Сначала — озаренное любовью, а в финале — искаженное болью и неверием. Он просыпался в холодном поту, с ее именем на губах и тяжелым камнем на душе.

Однажды, разбирая бумаги, он наткнулся на старый указ о поддержке матерей-одиночек в столице. Его пальцы сжали пергамент. Он мог бы помочь ей. Анонимно. Устроить ее жизнь лучше. Но он не сделал этого. Это было бы очередным эгоизмом — попыткой купить себе прощение. И это могло выдать ее, привлечь к ней ненужное внимание.

Нет. Он обрек ее на эту жизнь. И теперь его единственной данью уважения к ней было оставить ее в покое. Позволить ей ненавидеть его. Позволить ей жить своей, пусть и тяжелой, но свободной от него жизнью.

Он подошел к окну и смотрел на город, раскинувшийся внизу. Где-то там была она. Та, которую он любил больше короны и долга. Та, которую он предал ради них. И он знал, что даже если он станет величайшим королем в истории, он навсегда останется тем человеком, который сломал самое чистое, что у него было. Ради короны, которая вдруг стала казаться ему невыносимо тяжелой.