Трещина в стене

Прошли месяцы с той ночи в обсерватории, а мир Джессики перевернулся с ног на голову еще раз. Теперь в ее жизни был не только гнетущий стыд и ярость, но и хрупкое, беззащитное существо, полностью от нее зависящее.

Роды были стремительными и жестокими, как удар кинжала. Старая повитуха из соседнего дома едва успела прибежать. Джессика стиснула зубы, чтобы не кричать, закусив губу до крови. Она не позволила себе ни слез, ни стонов. Казалось, даже ее тело понимало — отныне некому жалеть ее слабость.

Когда на ее грудь положили крошечный, сморщенный комочек, она смотрела на него без слез. Не было и прилива умиления. Было лишь ошеломляющее, ледяное осознание ответственности. Это его дочь. Плод его эгоизма. И ее наивности.

— Девочка, — пробормотала повитуха, вытирая пот с ее лба. — Здоровая.

Джессика кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она назвала ее Элис. Простое имя. Без всякого смысла, не связанное ни с ним, ни с ее прошлой жизнью.

Теперь ее дни и ночи определялись ритмом жизни новорожденного. Кормление, пеленание, короткие минуты тревожного сна. Физическая усталость была всепоглощающей, но она была благодарна и за нее. Она не оставляла сил на мысли, на воспоминания, на боль.

Она смотрела на личико дочери, искала в нем его черты. Иногда ей чудился его упрямый подбородок, разрез глаз. И тогда ее сердце сжималось не от нежности, а от горькой насмешки. Он хотел избавиться от них обоих, а вместо этого подарил ей вечное напоминание о себе.

Однажды, кормя Элис, она услышала на улице необычный шум — топот копыт, приглушенные возгласы. Сердце ее на мгновение замерло, но она тут же взяла себя в руки. Что ей до шума на улице? Ее мир теперь заключался в этих четырех стенах, в тепле маленького тельца у ее груди.
—————
В это утро Аарон проснулся с ощущением тяжести, которую не мог объяснить. В воздухе витало беспокойство. Ему доложили о мелких волнениях в городе — недовольство ценой на хлеб. Обычное дело. Но что-то гнало его из дворца, заставляло сесть на коня и самому возглавить небольшой отряд стражников для «ознакомительного объезда».

Это была отговорка. Он знал, в каком районе она жила. Последний отчет лежал у него в столе, как обжигающий уголь. «Родилась девочка. Названа Элис. Оба здоровы».

Элис. Его дочь. Ей было две недели от роду.

Когда его небольшая кавалькада въехала в узкие, грязные улочки квартала прачек, народ повалил из домов, чтобы поглазеть на наследника. Аарон механически кивал, его взгляд скользил по бледным, изможденным лицам, не видя их. Он искал одно-единственное лицо.

И вдруг он его увидел.

Она вышла из низкой двери одного из домов, закутанная в потершийся плащ с капюшоном. В ее руках был кувшин — вероятно, шла к колодцу. Она шла, не глядя по сторонам, опустив голову, вся — в своем горе и своих заботах. Но на мгновение, когда она на мгновение подняла лицо, чтобы перейти через лужу, он увидел ее глаза.

Их было не узнать.

Там не было ни ненависти, ни гнева, ни даже боли. Там было ничего. Пустота. Глухая, бездонная пустота, как в глазах солдата, прошедшего через ад. Та девушка с сияющим взглядом, что когда-то смотрела на него в саду, умерла. Окончательно и бесповоротно.

От этого зрелища у Аарона перехватило дыхание. Ему вдруг стало физически плохо. Голова закружилась, в глазах потемнело. Он едва не выронил поводья.

— Ваше Высочество? — обеспокоенно обратился к нему капитан стражи.

Но Аарон уже не слушал. Он резко осадил коня, спрыгнул на землю и, оттолкнув застигнутого врасплох стражника, шагнул к ней.

— Джессика, — его голос прозвучал хрипло, почти моляще.

Она услышала. Она остановилась и медленно повернулась к нему. На ее лице не было ни удивления, ни страха. Лишь та же ледяная, отстраненная пустота.

Их взгляды встретились через толпу. На мгновение время остановилось. Он видел, как дрогнули ее пальцы, сжимающие кувшин. Но больше — ничего.

Потом она резко развернулась и, подхватив платье, бросилась бежать, растворяясь в лабиринте узких переулков.

— Стой! — крикнул он, но его голос потерялся в общем гуле.

Не думая, не отдавая приказов, Аарон бросился за ней.

Он бежал за ней, не обращая внимания на грязь, летящую из-под его сапог, на крики удивленной стражи позади. Она метнулась в узкий проход между двумя покосившимися домами, и он последовал, его сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Он видел мелькание ее плаща впереди, слышал ее учащенное дыхание.

Она выскочила на другую улицу, резко дернула за скрипучую дверь одного из домов и исчезла внутри. Аарон, не сбавляя шага, влетел в темный, пропахший сыростью и мылом коридор. Дверь в конце была приоткрыта. Он толкнул ее.

И замер.

Он стоял на пороге крошечной комнаты, почти чулана. Единственным источником света было маленькое запыленное окошко под потолком. В воздухе пахло молоком и свежим бельем. И в центре этой бедности, на узкой кровати, лежал сверток. Крошечный, беззащитный. Из свертка доносилось тихое, похожее на кошачье мурлыканье, сопение.

Джессика стояла между ним и кроватью, как раненая львица, защищающая своего детеныша. Ее грудь вздымалась, но на лице не было ни страха, ни паники. Только холодная, острейшая сталь.

— Вон, — выдохнула она. Единственное слово, обжигающее тишину.

Но Аарон не мог пошевелиться. Его взгляд был прикован к тому крошечному существу. Его дочери. Элис.
— Я... — его голос сорвался. Он сделал шаг вперед.

— Не подходи! — ее голос был тихим, но в нем звенящая ярость, способная разрезать сталь.

Он замер, его рука беспомощно повисла в воздухе.
— Джессика... прошу...

— Прошу? — она горько усмехнулась, и звук этот был похож на треск льда. — Ты ничего не заслуживаешь. Ни просьб, ни прощений.

Она посмотрела на него, и в ее глазах плясали демоны презрения и такой глубокой боли, что он почувствовал физический укол в сердце.

— Хочешь ее? — ее голос стал тихим, почти шепотом, но от этого каждое слово било точнее отточенного кинжала. — Забирай. Забирай свою дочь. Возьми ее в свой прекрасный дворец. Пусть растет среди той же лжи и лицемерия, что и ее отец. Мне она не нужна.

Она произнесла это с ледяным спокойствием, от которого кровь застыла в его жилах. Это не была просьба. Это был вызов. Самый горький и самый жестокий поступок, на который она была способна — отречься от собственного ребенка, лишь бы стереть последнюю связь с ним.

Аарон смотрел на нее, не в силах вымолвить ни слова. Он видел, как дрожат ее руки, сжатые в кулаки, видел мертвенную бледность ее лица. Она лгала. Она лгала, говоря, что девочка не нужна. Но эта ложь была ее оружием, ее последней попыткой сохранить хоть крупицу достоинства.

И он принял этот вызов.

Медленно, не сводя с нее глаз, он шагнул к кровати. Его пальцы, привыкшие держать меч и перо, с неожиданной нежностью обхватили крошечное тельце. Ребенок кряхтнул, но не заплакал. Он поднял дочь, прижал к своей груди, чувствуя ее хрупкое тепло.

— Хорошо, — тихо сказал он. — Я заберу ее.

Он видел, как по ее неподвижному лицу скатилась единственная слеза. Она не издала ни звука. Она просто стояла, превращаясь в статую собственного горя.

— Я позабочусь о ней, — добавил он, чувствуя чудовищную неадекватность этих слов.

— Мне все равно, — прошептала она, глядя куда-то в пространство за его плечом. — Уходи.

Он развернулся и вышел, неся их дочь. Он сделал именно то, что она сказала. Он принял ее жестокий дар. И теперь ему предстояло жить с этим. С знанием, что он не просто сломал женщину, которую любил. Он забрал у нее ребенка, и она, в своем отчаянии, сама ему это позволила. Эта победа отдавала во рту пеплом и пахла кровью.