Трещина в стене

После того визита в грот что-то изменилось в самом воздухе между ними. Осторожное перемирие начало походить на нечто более опасное и сложное — на зарождающуюся дружбу. Или на нечто большее, о чем оба боялись даже подумать.

Теперь их случайные встречи в саду не ограничивались кивками. Иногда он задерживался рядом, наблюдая, как она работает. Он задавал вопросы о растениях, и сначала ее ответы были краткими, но постепенно она втягивалась, объясняя ему тонкости садоводства с тихой страстью, которую не могла скрыть. Он слушал, зачарованный, и не только словами, но и ее голосом, жестами, светом в ее глазах, который возвращался, когда она говорила о своем деле.

Однажды, когда Элис днем занималась с гувернанткой, он нашел Джессику в оранжерее, где она прививала редкий сорт роз. Руки ее были в земле, на лбу выступили капельки пота. Он молча подошел и подал ей чистую тряпку.

Она вздрогнула, затем медленно вытерла руки.
— Спасибо.

— Я помню, ты говорила, что белые розы — фавориты герцогини Элмонд, — сказал он, глядя на ее работу. — А какие твои?

Вопрос был настолько простым, таким обыденным, что он выбил ее из колеи. За все это время он ни разу не спросил ее о чем-то столь личном.
— Полосатые, — ответила она после паузы. — Алые с белыми прожилками. Они... непредсказуемы. Ни один цветок не повторяет другого.

Уголки его губ дрогнули в улыбке.
— Как люди.

— Да, — она посмотрела на него, и их взгляды встретились в теплом, влажном воздухе оранжереи. — Как люди.

Он больше не спрашивал, можно ли ему помочь. Он просто делал. Подавал инструмент, придерживал ветку, пока она ее подвязывала. Их пальцы иногда случайно касались, и оба делали вид, что не замечают этого, хотя от каждого такого мимолетного прикосновения по телу пробегали мурашки.

Это была игра с огнем. Они оба это понимали. Каждая такая минута тихой близости была предательством по отношению к Ванессе, к их прошлому, к тем ролям, которые они должны были играть. Но остановиться было невозможно. Это было как жажда в пустыне. Они годами жили в эмоциональной засухе, и теперь несколько глотков простого человеческого общения стали насущной потребностью.

Для Джессики это было особенно мучительно. Она видела, как он сбрасывает с себя маску правителя и становится просто Аароном — немного неуклюжим, любознательным, с чувством юмора, которое пробивалось сквозь его обычную серьезность. Она вспоминала того юношу из библиотеки, и ее сердце сжималось от боли и чего-то теплого, что она отчаянно пыталась подавить.

Однажды вечером, когда солнце уже садилось, окрашивая небо в багровые тона, они закончили работу над новой клумбой. Они стояли рядом, молча любуясь результатом.

— Спасибо, — снова сказала она. Но на этот раз ее голос звучал иначе — мягче, теплее.

— Не за что, — он посмотрел на нее, и в его глазах она увидела отражение заката и чего-то такого, отчего у нее перехватило дыхание. — Мне... мне нравится быть здесь. С тобой.

Он не сказал «с вами». Он сказал «с тобой». Это было признанием. Опасным и неизбежным.

Она не нашлась, что ответить. Она лишь кивнула, чувствуя, как пылают ее щеки, и поспешно собрала инструменты.

Он не стал ее останавливать. Он смотрел ей вслед, и на его лице была смесь надежды и страха. Они подошли к опасной черте. Следующий шаг мог привести либо к новому падению, либо к тому, на что он уже почти не смел надеяться — к прощению. И он, и она боялись обоих исходов одинаково сильно.

Тишина, повисшая после его слов, была густой и звонкой. Джессика чувствовала каждый его вздох, каждый шелест листьев под ногами, пока собирала инструменты. Слова «с тобой» горели в ее ушах, как раскаленный уголь. Это было уже не перемирие. Это было нечто гораздо более опасное.

Она не обернулась, не простилась. Она просто ушла, оставив его одного в сгущающихся сумерках. Но в тот вечер, в своей маленькой комнатке, она не могла уснуть. Перед ее глазами стояло его лицо — не застывшая маска принца, а живое, уставшее, согретое закатом и тем теплом, что он, казалось, излучал, находясь рядом с ней.

Он был опасен. Не тем холодным тираном, каким предстал в обсерватории, а именно этим — своей уязвимостью, своей попыткой стать настоящим, своей неуверенной, но настойчивой попыткой залечить раны, которые сам же и нанес.

Она злилась на себя. За то, что позволила стенам рухнуть. За то, что эти тихие совместные вечера в саду, их молчаливое сотрудничество, его робкие вопросы о ее предпочтениях — все это растапливало лед в ее душе. Ненавидеть его было проще. Это давало силы. А что давала эта... эта хрупкая надежда? Она вела только к новой боли.

На следующее утро она избегала тех мест в саду, где он мог ее найти. Она ушла в самую дальнюю часть питомника, занявшись прополкой сорняков с почти яростным усердием. Но тень его присутствия витала повсюду. Каждый шорох заставлял ее вздрагивать.

И он пришел. Конечно, пришел. Он нашел ее, стоял поодаль, наблюдая, как она сражается с непокорной землей.

— Я напугал тебя вчера, — сказал он наконец. Не извинился. Констатировал факт.

Она не обернулась, продолжая дергать сорняки.
— Ты не можешь напугать меня, Аарон. Ты можешь только... сбить с толку.

— Я и сам сбит с толку, — тихо признался он. — Я не знаю, что мы делаем. Я не знаю, куда это ведет. Я только знаю, что не хочу, чтобы это прекращалось.

Она замолчала, сжимая в руке пучок вырванной травы. Ее сердце бешено колотилось.
— А что будет, когда Ванесса узнает? Что будет, когда Элис задаст вопрос, на который мы не сможем ответить?

— Я не знаю, — повторил он. Он подошел ближе, и теперь она чувствовала его тепло у себя за спиной. — Но я знаю, что жить в страхе перед тем, что может случиться, уже невыносимо. Я делал это годами. И это привело нас сюда.

Он замолчал, давая ей переварить его слова.
— Я не прошу тебя рисковать. Я просто... прошу не убегать.

Джессика закрыла глаза. Он был прав. Бегство не было решением. Оно только откладывало неизбежное. Они должны были найти способ существовать в этой новой, невероятно сложной реальности, которую сами же и создали.

Она медленно повернулась к нему. Ее лицо было серьезным, но в нем не было прежней стены.
— Я не убегу, — сказала она. — Но я и не могу обещать тебе большего, чем... чем то, что есть сейчас.

Его лицо озарила такая яркая, такая облегченная улыбка, что у нее закружилась голова. Он не протянул руку, не попытался прикоснуться. Он просто кивнул.

— Этого достаточно. Пока что.

И в этот момент Джессика поняла, что они вступили на новую, неизведанную территорию. Территорию, где не было ни вражды, ни страсти, но было нечто третье — сложное, болезненное, но живое чувство, которое медленно, но верно прорастало сквозь руины их прошлого, как те первые весенние цветы сквозь промерзлую землю. И она, к своему ужасу и смутному волнению, не хотела, чтобы этот рост прекращался