Глава 27
Когда она вошла во дворец, ее уже встречали с почестями. Когда-то Айгюль жила здесь, возвысилась и царствовала, будто госпожа. Маниса стала ей вторым домом, крепостью, в которой можно было спрятаться от стервятников из Топкапы.
Этот дворец можно было считать символом становления ее любви к Султану. Тайно, рискуя своим положением и жизнью, Али вывез ее из змеиного гнезда. Девушка была присмерти, Али знал, что рискует, но все же решился на этот шаг. Он стоял перед пропастью и глядел вниз, а потом решительно шагнул в бездну, воспарив и поднявшись до самых небес. Свет озарил его крылья, Аллах придал ему сил.
Гюль не знала, сколько раз старший шехзаде приезжал к ней. В столице думали, что главный наследник престола погряз в разврате, охоте и алкоголе, забывая свое горе. Над ним насмехались, а слуги шехзаде Мурата в тайне радовались. Империи не нужен Али-пьяница, государству нужен Мурат, честный, сильный и умный. Рабы строили козни, пока Али сидел возле кровати Айгюль и неделями выпаивал наложницу с ложки.
Насколько тяжело ему было? Насколько больно?
Она видела то, как Али старался ради нее. Ее смотрели с десяток лучших лекарей империи, но только старая травница из Трабзона смогла найти для Айгюль излечение. И жила девушка в охотничьем домике в Манисе, и поднимала старуха ее на ноги, а Али не переставал приезжать, не забывал. Гюль чувствовала себя виноватой, наблюдая слезы в черных глазах юноши. Наложница была безнадежна, тело и душа искалечены, но она справилась. Смогла победить смерть в неравной схватке, а после вошла во дворец Манисы как Султанша. Шла она по розам и золоту к возлюбленному своему - наместнику. Поклялась Гюль сама себе и Аллаху, что не бросит больше его. Али подарил ей жизнь, свое сердце и вообще все, что у него было, настолько сильна была его любовь.
Слуги встретили ее в этот раз радушно. В Манисе Хасеки Айгюль любили. Этот санджак был иным, совсем не похожим на золотой Стамбул. В окружении лесов и тишины жилось спокойнее.
С момента встречи со старой Нигер Султан и после ее нужного совета Гюль решила уехать именно сюда. Вернуться к мягкому, теплому ветру и тишине, которой ей так не хватало. Спокойствие должно было подействовать на беременность положительно.
Раньше она и месяца не могла отходить с ребенком, но сейчас, что-то подсказывало девушке, что вот сейчас, только сейчас она сможет выносить долгожданное дитя...
Опальной Хасеки не выделили роскошных покоев, и даже не дали те, в коих она здесь жила когда-то. Ее положение уже не было таким высоким и неприкосновенным, как прежде. В Манисе было просто, тихо, мало обслуги, в основном рабы, которые поддерживали чистоту дворца. Они жили тихо и мирно, впрочем, как и прибывшая Хасеки. Гюль с Мехметом были отстранены от остальных обитателей дворца, дабы те не прознали о тайне, что скрывала супруга Али.
Девушка жила в своих скромных покоях, почти не покидая их, лишь изредка выбираясь в сад, чтобы подышать свежим воздухом. Мехмет-ага всячески ухаживал за Хасеки, помогал, старался скрасить ее время во дворце, не давая унывать. Развлекал её выдуманными сказочными историями, дабы увидеть секундную улыбку на её лице. Только смех и радость могли помочь ей выжить в опале, только Мехмет осчастливить и защитить её сейчас.
Евнух едва сдерживал слезы, когда видел, как его возлюбленная госпожа сжигала письма. Едва ли не каждый вечер она водила тонкой рукой по бумаге, аккуратно выписывая слова любви и смертельной тоски. Затем несколько раз перечитывала, а после бросала в пламя и наблюдала, как сгорают написанные ею строчки. Айгюль безмерно тосковала по мужу, и это невозможно было скрыть. В присутствии Мехмета она хоть и радовалась тайной беременностью, но глаза ее были полны холода и грусти.
Она никогда не плакала, не показывала своей слабости, но только Мехмет знал, что чувства, истязающие сердце, переполняют его Султаншу.
- Госпожа, что же вы изводите себя, зачем вновь и вновь продолжаете писать эти письма?
- Что же ты от меня хочешь, дорогой Мехмет? Чтобы я не писала письма собственному мужу? Или чтобы я не сжигала их? Если я не могу их отправить, что же мне с ними еще сделать? – с мягкой улыбкой на лице произнесла Султанша.
- Госпожа, - ага упал на колени перед Хасеки и схватил огрубевшими руками подол её шёлкового платья. – Я лишь не хочу, чтобы вы расстраивались. Вы – свет этого мира. Вы не должны лить слёзы по…
- По человеку, что выслал меня? – девушка нахмурилась. – Чтобы я больше не слышала от тебя таких речей, Мехмет! Иначе мы оба поплатимся за твой язык. Али наш Падишах и я его законная супруга, тебе стоило смириться с этим ещё несколько лет назад.
Евнух в секунду переменился, но не отвёл от госпожи взгляда. Айгюль заметила в его глазах грусть и все поняла. Она же женщина и далеко не такая, как Нииса, она уже давно всё поняла. Только слепой бы не заметил того, что испытывает верный раб.
- Мехмет, - ей вдруг захотелось утешить его, но это было непозволительно для такой женщины, как она.
«Сделаешь только больнее!»
- Принеси мне орехи, очень хочется орехов, - только и могла произнести Гюль.
Мехмет-ага незамедлительно поднялся и, сделав дежурный поклон, направился к двери. И всё как-то вокруг помрачнело. Айгюль сделалось так грустно, едва сдержалась, чтобы не зарыдать ещё в тот самый миг, как за евнухом закрылись двери. В последние дни её съедала тоска по Али, тоска по той мнимой свободе, что была у девушки в Стамбуле, даже тоска по любимым цветам, которые росли в саду Султана. Но всё же она сдерживалась. Если когда-нибудь из-за разлуки она даст себе волю и позволить хоть одной слезинке стечь по щеке, то всё пропадет! Ни чувства, ни тело, ни сердце она своё остановить она больше не будет в силах. Тогда всё рухнет и мир её разрушиться…
***
Черные тучи и страшная гроза несколько дней нависали над столицей великой Османской империи. Ветром был окутан прекрасный город, прохладой исполнен. Дождь лил несколько дней, грозя залить оживленные улицы рынка Стамбула. Тогда, когда обычные жители сидели в своих домах и переживали бурю, окутавшую столицу, на территории дворца Топкапы, в прекрасном саду Султана произошло страшное. Наследник крымского престола ханзаде Джанай был сломлен болезнью...
Все удивлялись его упорству, ведь в тот день, когда его настиг недуг, парень не двинулся и с места. Гирей стоял под проливным дождем, под тучами, под сильным напором ветра и холода. Никто не знал, зачем он это делал. И лишь сердце его не давало парню и шага ступить. Ждал он возлюбленную свою под молнией и грохотом, не страшился, даже не дрожал. Только ожидание вселяло в него страх. Боялся он быть нелюбимым и поплатился за свой страх и свою неуверенность недугом.
Даже дышать ему было больно. Сон не приходил к нему, лишь лихорадка, то жаром, то холодом одаривала его тело, прожигая мышцы и кости. Болью его пронзая, заставляла вспоминать о своей глупости, о бездействии и о том, что как дурак стоял он под ледяным ливнем и ждал ее.
Его прекрасная, луноликая Айше так и не пришла. Не одарила даже появлением своим.
"Недостойный"
Все то время, что стоял он под плачущим небом, Джанай думал. Как избавить ее от мук, на которые обрела ее мать, как спасти от старого паши? Как не дать погибнуть душе ее на собственной свадьбе. Он размышлял о том, как бы не превратился никах в похороны юной османской принцессы. А дождь все лил и пронизывал его, будто иглы. И был он похож на прокаженного, нелюдимого парня, что смотрел в самую глубь небес и надеялся на лучшую участь.
Айше.
Айше.
Айше.
Это имя не выходило у ханзаде из головы. Он не мог перестать думать, мечтать о ней.
Пламя сжирало его плоть и кости, а глаза застилала пелена. Что же это? Смерть на самом пороге или же блаженное избавление от мук душевных, что девушка заставляет его пережить. Никогда прежде не думал парень, что будет так страдать из-за любви.
Любовь?
Он считал, что это ничто иное как пыль, в знойный день на дороге. Не верил он в неё, никогда не говорил о ней, а тут ведь приехал с отцом к Османам и пропал. Провалился под землю в пучины холода и мрака, а теперь ждёт, придёт ли его спасительница, озарит ли тьму собственным светом, спасёт ли его?
Джанай Гирей лежал в кровати весь мокрый, рядом находился лекарь. Жар у наследника Крыма не проходил уже долгое время, и слоило бы начать опасаться за жизнь молодого человека. Джанай часто бредил, что-то невнятное мычал себе под нос, стонал и даже плакал от боли, что разрывала его изнутри. Болезнь нахлынула тогда, когда он совсем не ждал её, и сломила юношу. Разгромила, разрушила и разорвала душу его на тысячу кусков, заставляя самому её собирать.
Парень лежал и хрипел, призывая её. Совсем тихо, не желая спугнуть свою птицу.
Каждый раз, закрывая глаза видел её. Айше Султан. Красавица Айше. Бедная Айше. Несчастная молодая жена Муссы-паши. Вдруг ему снилось, как заплаканная она бежит к нему, просит спасти, укрыть, спрятать от мерзких морщинистых рук визиря, от глаз похотливых, от грязи той, что от него исходила. И слёзы бежали по лику Айше, дрожала она, будто веточка, пытаясь укрыться за его спиною.
А Джанай как приросший к земле стоял и совсем пошевелиться не мог. Как бы не хотел – не мог. Как бы не пытался – не мог.
Кричал он! Рыдал он! Звал он, молил о помощи! Только бы освободиться от оков каменных и бежать к возлюбленной своей Султанше, чтобы оградить от стервятника, который так и жаждал в руки свои тельце исхудалое взять.
Двери в его покои распахнулись. Гирей не сразу проснулся. Девушка мягкой, бесшумной походкой к постели больного едва подошла. Встала и смотрит. Глядит на его раскрасневшееся лицо, на мокрые от испарины волосы, на вздымающуюся грудь, и всхлипывает.
Гирей распахнул глаза и увидел свою Айше.
- Пришла, - прошептал парень, глядя в глаза девушке.
Ещё миг он смотрел лишь на неё, желая понять явь это или же сон. Поняв, что всё реально, ужаснулся. Ведь они были не одни, кругом полно глаз и ушей, готовых продаться за горстку золотых монет.
- Ага, - обратился он к лекарю, что находился в покоях. – Оставь нас с госпожой одних.
- Как прикажете, ханзаде.
Как только двери за агой закрылись, Айше ринулась к Джанаю и упала на колени.
- Прости меня! – сказала она, держа его за руку. – Прости же меня, я не смогла прийти.
Слёзы потекли по её щекам.
- Моя всё вина! Всё из-за меня!
- Тише, Айше, не плачь, прошу, - прохрипел парень и слегка улыбнулся. У него самого слёзы наворачивались от счастья. Сейчас парень видел всё, видел все её чувства, слышал её чувства. Каждое слово, что она говорила, каждую слезу, что она бросала, всё кричало о том, что чувства Джаная были взаимными. – Боюсь, что если вы и дальше так будете плакать, Султанша, я могу решить, что вы глубоко и безрассудно влюблены в меня.
На секунду Айше отстранилась и взглянула на парня другими глазами. А после двинулась в его сторону, совсем близко и припала к горячим, иссохшим губам. И сердце забилось чаще и в ушах у него зазвенело, в глазах потемнело. Показалось, сама душа воспарила над небесами и сейчас падала, падала вниз, разбиваясь об острые камни.
- И правда, - отстранившись, прошептала Айше. – Глубоко… безрассудно… я влюблена в тебя, Джанай…
***
- Поешьте, Повелитель.
- Нет, - Али отодвинул от себя очередную порцию закусок. – Ты только и делаешь, что пытаешься заставить меня, что-либо сделать. Не надоело, Саадет?
Счастливая Султанша впервые видела своего господина «таким». Его в последние дни будто подменили. Он совсем перестал есть, мало спал. И речи его стали грубыми, пропитанными желчью. Казалось, он на что-то очень долго злился и теперь вымещал злость на окружающих.
- Такими темпами, Саадет, ты весь дворец приберёшь к рукам, - падишах усмехнулся. – А ведь знаешь, я когда-то поклялся себе, что не позволю женщине управлять собою. Клялся, что не позволю любви одурманить мою голову, а вот теперь смотри, как всё вышло, - Али опустил голову и прикрыл глаза.
- Но, Повелитель, что я такого сделала, что вы так разозлились?
Али ничего не ответил, только шумно выдохнул и всё ещё не открывал глаза.
- А может… нет… не стоит ли мне сделать своей второй Хасеки Гьокче-хатун? Как думаешь? Лишь она в последние дни может заставить перестать ныть моё сердце.
Саадет в ужасе уставилась на Султана. Беременная девушка не понимала и не совсем осознавала суть слов, сказанных Падишахом.
- Или может, ты хочешь стать моей законной супругой? Хочешь ведь.
- Почему вы спрашиваете у меня?
- Милая Саадет, а ты видишь подле меня кого-то другого? – Али взглянул на девушку глазами полными боли. – Я совершенно один, мне нескем обсудить это, - молодой Султан грусно улыбнулся.
Падишах побледнел и через минуту отослал свою Султаншу. Не хотелось вновь на неё злиться, слишком тяжело ему стало в последнее время. Груз правления империей и окружающие его женщины давили со всех сторон, и уже в таком молодом возрасте Падишах выдохся. Как ему не хватает тех времен, когда он просто мог уехать подальше от Топкапы, скрыться где-нибудь в густом лесу, среди деревьев, травы и птиц. Затеряться, пропасть на пару часов или несколько дней, чтоб не слышать больше слов людских, чтоб отдохнуть от всех.
Как правитель Али был всем обязан, от него зависят миллионы жизней. Как Султан - юноша не может скрыться, и никогда себе этого не позволит. Он - Падишах, на коем возложена огромная ответственность, великая миссия. Все жаждут услышать его слова, ждут лишь приказа, каждый раб его готов положить свою жизнь к ногам молодого Султана.
"Люди зависят от тебя, мой лев, так не подведи же ты их", - как-то сказала покойная Энисе Султан.
Вместе с матерью Али потерял не только часть души своей, но и часть могущественной силы. Поддержки одной Гюль ему не хватало, да и ни одна женщина в мире не сможет заменить ему Энисе. Никто не сумеет стать для Али, понимающей Валиде, что сможет выслушать его и направить на путь истинный. Никто не сможет заменить человеку мать...
Османское государство - мир, построенный предками, отцами. Мир - возложенный на крови и костях собственных детей и слезах их матерей. Империя, возвышающаяся над всем остальным миром. Али не должен позволить ей рухнуть. То, что создавалось столетиями, обязано простоять еще столько же.
Али, сын Эрдогана, стал наместником Аллаха слишком рано. Не хватает ему силы, недостает ему мощи и славы, любви и уважения, доверия и надежды. Все, кто его окружают, стремятся отобрать трон или же воздействовать на разум молодого Султана. Он должен, обязан, вынужден справиться с этим испытанием сам, без чьей либо помощи, ведь на кону стоит не только его собственная жизнь, но и будущее целого государства и всех его жителей...
Сколько бы Али не думал о своей судьбе, сколько бы вопросов сам себе не задавал, но ответы найти юноша был не в силах...
Вскоре пришел Кохли-ага. Евнух известил своего господина о том, что все паши собрались и ждут своего достопочтенного государя. Али глубоко вздохнул, совсем забыл о совете.
- Подготовьте мое одеяние, - приказал он прислуге и рабыни метнулись в разные стороны.
Али был в неподобающем виде. Перед пашами он никак не мог появиться в обычной широкой рубахе, в коей выходят рыбаки в море. Сейчас он больше походил на простого уличного юнца, лишь его серьезный взор указывал на то, кем парень является на самом деле. Через пару минут служанки преподнесли Падишаху кафтан, широкий и плотный, он был цвета переспевшей сливы. Весь украшен узорами тюльпанов и драгоценными камнями. Одеяние было настолько тяжелым, что две рабыни обеими руками держали его, и едва могли ненадолго поднять его, чтобы надеть на своего господина. После кафтана ему преподнесли толстые тяжелые перстни.
Уже в конце, когда Али стал выглядеть как истинный правитель - он выпрямился и взглянул на свое отражение в зеркале. Перед ним больше не мальчишка. Он перестал походить на самого себя. Теперь это был юноша с густой жесткой щетиной и серьезным тяжелым взглядом. Али стал похож на отца, еще сильнее, чем раньше. Энисе Султан еще с самого его детства говорила, что сын, точная копия отца. Валиде верила, что и ее сын сможет обрести то же могущество.
Али вышел из своих покоев в сопровождении личной охраны. Верные стражники, преданные слуги Аллаха следовали за своим господином по пятам, держа руки на приготовленных ятаганах.
Совет Дивана - время и место, где Али находится в окружении лживых гиен, которые думают лишь о своем благе, а не о государстве. Единственный преданный ему здесь человек - это Сулейман-паша. Но и за него Али не ручался. Мусса-паша хитрый и сильный, во всей империи знают это. С самого момента смерти отца Али перестал верить ему.
Взгляды его исподлобья - настораживали. Тайные встречи с беями из других санджаков - тревожили. За спиной молодого Султана Мусса действовал, идя наперекор всем приказам. В лицо же Великий визирь лишь изредка, иногда даже робко возражал, либо вовсе молчал. Али знал о том, как недолюбливает его паша, но сместить с поста Великого визиря ни за что не мог! Слишком бдительный Мусса, слишком осторожный, за несколько лет ни разу прямо себя и своих людей не выдал. Проклятая гиена! Предатель!
Двери перед Султаном распахнулись, и паши тут же склонили свои головы. Немедля ни секунды Али вошел в покои и сел на свой трон, затем вскинул руку и окружавшие его мужчины выпрямились.
- Давайте начнем, - произнес молодой правитель глядя на пашей.
Военачальники и беи начали разглагольствовать о делах империи. Рассказывали о том, как продвигается подготовка к походу. Армия была почти готова, оставалось лишь немного провизии в дорогу и Падишах со своими воинами сможет двинуться в путь. Пока Сулейман-паша делал доклад, Али наблюдал. Он не сводил глаз с Великого визиря и тот, заметил это.
Мусса стоял прямо, гордо, делал вид, что ему не интересно то, о чем говорил глава янычарского корпуса. Но Али-то видел, какой сосредоточенный у паши был взгляд, видел, как медленно, едва заметно менялось лицо Муссы, в то время, как Сулейман говорил о сипахах и другой военной мощи империи. Мусса-паша слушал, не упускал ни единого слова. Разрабатывал план, свой план, отличный от действий молодого Султана.
У Али есть смелость, и есть власть, хоть он пока еще не успел крепко за нее ухватиться. Это и есть на данный момент самое слабое его место. Он на престоле всего пару лет, но с жестокой политикой и дипломатией. Мусса рассчитывал на более мягкого правителя. Он надеялся на того, кто будет согласен с каждым его словом. Но Али не такой. Покойная Валиде Энисе Султан с самого рождения прививала мальчику важность собственного мнения, а еще любовь к учебе и спорам с учителями. Мать хмурилась, а Эрдоган хохотал, когда слышал о том, что его главный престолонаследник несколько часов подряд спорил с лалой и в итоге довел того до дрожи в коленях. Только это упорство и настойчивость отличали Али от Мурата. Второй Шехзаде был более робок со старшими и никогда не решался идти в бой.
- Мусса-паша, - прерывая разговор Сулеймана, произнес Али. - Что вы думаете на счет всего сказанного?
Немолодой визирь встрепенулся, провел рукой по седой бороде и глубоко вздохнул.
- Мой Повелитель, я считаю, что паша слишком уж мягко ведет себя с войском, - сказал визирь, глядя на главу янычарского корпуса. - Армию нужно держать в узде, совсем скоро поход, а в отдаленных от столицы корпусах царит вседозволенность и бесправие.
- Возможно, достопочтенный Сулейман-паша просто не справляется с войском, - произнес Ибрагим-паша, который занимает пост главного судьи Стамбула. - Не следует ли в управление янычарским корпусом поставить кого-нибудь более компетентного и сильного? - кади-аскер внимательно смотрел на Сулеймана-пашу, ожидая его реакции.
- Только Повелитель знает, кого и когда нужно назначить на пост главы корпуса, - безразлично ответил Сулейман.
- Дай Аллах, Падишах сделает выбор и примет правильное решение.
- Дай Аллах, - склонившись в глубоком поклоне, произнес Ильмасзаде-эфенди.
Али видел, как яростно Муссу поддерживали кади-аскер и муфтий. В присутствии Султана это скорее не так ярко выражалось, но Али осознавал, что эти гиены давят на Сулеймана со всех сторон и рано или поздно паша сломается, словно ветка дуба.
За разговорами, пропитанными ложью и желчью, время пролетало незаметно. За окнами уже совсем стемнело, и доклады почти закончились. Али уже собирался закончить совет дивана и, наконец, распустить пашей по домам, как вдруг в двери постучались.
- Войди, - разрешил молодой Падишах.
Тяжелые двери медленно распахнулись и на пороге перед Султаном и его визирями предстал никто иной как сын Сулеймана-паши. Один лишь отец парня был в приятном удивлении, а все, кто окружал его, в замешательстве. Никто не знал о намерениях юноши, что стоял в дверях и едва заметно дрожал. Лицо Кара Али вспыхнуло, он не решался сказать и слова.
- Кара Али? - наконец, с изумлением спросил отец парня.
- Отец, Повелитель, - юноша поклонился сначала отцу, а после молодому Султану.
- Ты явился без приглашения, только что-то очень важное могло сподвигнуть тебя на столь необдуманный поступок. Так зачем же ты пришел? - с явным интересом поинтересовался Али.
- Повелитель, перед тем, как я все вам расскажу, я бы хотел попросить вас кое о чем.
Али приятно удивился. Парень, что сейчас стоял перед ним, был назван в честь него самого. Тогда, когда Кара Али появился на свет, Али еще был мальчишкой, шехзаде без власти и силы. Тогда он был учеником Сулеймана-паши и тот считал его своим сыном, когда Али видел в нем не раба, а преданного друга и советника, дядю.
- Проси, - только лишь ответил Али.
- Прошу, Повелитель, пусть нас оставят. Мой разговор не для всех.
Али с пару секунд думал, а затем вдруг скомандовал, к удивлению Муссы-паши. Через пару минут все аги и беи покинули огромные покои и Кара Али остался с Падишахом один на один. Молодой Султан видел, как тот дрожал и ещё с минуту не решался торопить его. С мягкой улыбкой он наблюдал, как парень краснел и склонял голову, желая скрыть своё странное и неестественное смущение. Руки юноши дрожали, но были сжаты в кулаки. Али не понимал, что может стать причиной такого поведения сына Сулеймана-паши.
- Говори же, чего хочешь, Кара Али.
- Мой Падишах, не сочтите за дерзость или смелость, не подумайте, что это неуважение к вам или вашей семье…
Али насторожился. Он внимательно следил за тем, как бегают глаза парня.
- Продолжай.
- Я Кара Али, сын Сулеймана, - парень медленно встал на колени и склонил голову перед Султаном. – смею просить вас о никахе с Айнишах Султан Хазрет Лири.
***
Следующая глава 2 декабря