Глава 34
- Ты, - госпожа на миг замолчала. - Ты, как ты посмела врать мне глядя в лицо? Как ты, грязная рабыня, вообще могла осмелиться на такое?
- Султанша...
Эсра терялась. Эмине всем своим видом, да еще и в окружении стражи, внушала еще больший страх.
- Тайно шлешь письма опальной Хасеки? - по тону голоса было понята, она не спрашивала, а издевалась. - Так вот кто предатель, вот кто подвергает весь дворец опасности! Ты своими письмами хочешь всех нас уничтожить?
Эмине, казалось, скалилась. Эта женщина вдруг сделалась настолько злой, настолько мерзкой, что боле не походила на женщину, принадлежащую роду османов. Что же случилось с той величественной госпожой, которая карала всех и вся ей неугодных? Когда она стала такой, как сейчас? Когда она превратилась в преисполненную злобой и желчью женщину? Когда стала похожа на жестокую гурию?
- Стража! Взять предательницу!
Эсра и не заметила как крупные, крепкие мужчины очутились рядом. Они подхватили ее под руки, подняли над каменным полом и держали. Она была слишком маленькой, несравнимой с их ростом. Навису Эсра чувствовала себя еще более мелкой и ничтожной. Ведь один их удар, один их рывок и, кажется, они разорвут её на несколько частей. Боль растекалась по ее рукам, рабыня не могла шевелиться, так крепко аги держали ее.
- Отвести эту хатун в темницу и стражу к ней поставить, чтобы не выпустил никто, - намекая на кого-то другого, кто мог быть верным Айгюль, сказала Султанша. - И не кормить ее до следующего утра, а после я скажу, как с ней поступить.
Стражники поклонились и поволокли Эсру из покоев. Рабыня до последней секунды жалобно глядела на госпожу, надеясь, что та сменит гнев на милость, но этого не произошло. Слуги тихонько закрыли двери за стражей.
Эмине Султан снова взглянула на письмо, что до этого сжимала в руке. Отослав остальную прислугу, женщина стала перечитывать письмо. Корявый, неаккуратный почерк рабыни тяжело давался госпоже. Она привыкла видеть красивые, извитые письмена, построенные на рифме и красоте слога, а тут сплошная грязь. Султанша про себя подумала, кто же это научил девку так писать. По ее мнению лучше было бы вообще не писать, чем вот так...
Перечитывая одно и то же, письмо по несколько раз, Эмине усмехалась. Дивилась, как рабыня могла пойти на такой шаг. Да еще дура-дурой, думала, все сможет сделать незаметно.
И Хасеки. Ведь Эмине почти про нее забыла и вот одна нахалка напомнила.
Женщина сложила письмо дважды, а после оглядела стол. Заметив горящую свечку, Султанша поднесла бумагу ближе к пламени, и письмо загорелось. Огонь в пару секунд поглотил строки, написанные глупой рабыней, оставив лишь пепел. И от него Эмине избавилась, развеяв по ветру. Будучи уверенной в том, что Хасеки так и не узнает, как обстоят дела во дворце, Султанша поспешила покинуть мраморный павильон. Нужды находиться здесь минутой дольше она не видела.
Едва Эмине вышла из комнаты к ней подлетела служанка. Та склонилась перед госпожой, а дождавшись дозволения Султанши, выпрямилась. Рабыня радостно глядела на госпожу и Эмине пребывала в легком недоумении от поведения прислужницы.
- Ну, говори, что случилось?
- Султанша, прибыли вести из Манисы.
- Наш гонец, наконец, проснулся? - Эмине изогнула бровь, и служанка заметила недовольство госпожи.
- Нет, Султанша. Весть послал Мехмет-ага!
- Да ну? - Эмине удивилась. От этого трусливого евнуха она уже ничего не ждала. - Что сообщает?
- Говорит, Хасеки подхватила какую-то хворь, совсем ей плохо. Про гонца не упоминает, видимо, наш ага так до них и не доехал. Прикажете что-то сделать?
- Нет, хатун, ничего не нужно. Спасибо, - Эмине тепло взглянула на служанку. - А это тебе за хорошие вести, - Султанша сняла с пальца перстень и вложила его в руку служанке.
***
Ей нравился холод.
Прохлада, что окутывала её тело, ветер, что обдувал её волосы, звуки, что переносил на себе. Если бы не малыш, которого носила она под сердцем, то простояла бы так всю ночь. Смотря на столицу империи в ночи, новоиспеченной госпоже почему-то становилось спокойнее. Небеса были чистыми, девушка могла разглядывать луну и звёзды. В такие моменты она благодарила того, кто дал ей имя.
Небесная.
Ранее девушка думала, что совсем не достойна, носить такое прекрасное имя. Имя, что олицетворяет всю красоту и невинность, всю чистоту природы. Так не смели называть величайших красавиц, а её назвали.
Сказать, что она была счастлива?
Её счастью не было предела. Она жила в самом роскошном дворце мира, носила платья из редчайших тканей, примеряла дорогие украшения, а ещё носила под сердцем наследника могучей империи.
Султан Али, возможно, был рад. Гьокче не знала. С ним она почти не разговаривала. С того дня, как Хасеки Султан выслали, Падишах будто был не в себе. Али радовался, смеялся, иногда навещал её, баловал своих жен и счастливую Саадет и её новорожденного сына, но мыслями, будто был не тут. Стал воплощением живого призрака, со стеклянными глазами и изнеможённым телом.
А ведь ей самой уже давно было всё равно на его чувства. Главное, чтобы жил, хотя бы дотянул до рождения ребенка, а после она о Султане и не вспомнит. Не нужен ей был этот мужчина совершенно. Он не принадлежал ей, а она ему. Никогда этого не было, и Гьокче-хатун прекрасно осознавала это. Лёг он с ней в одну пастель лишь на зло своей возлюбленной. Как низко, как подло, думала хатун и радовалась. Ведь вся её миссия в этом и заключалась...
Саид расчёсывал её длинные белые волосы и нашептывал в ухо мечты о грядущей смене эпох.
Саид поил её цветочным чаем и говорил о своих амбициях и о силе, что они вместе приобретут.
Саид-паша целовал ей ноги и пел о любви, сжимал молочную кожу в крепких объятиях. Оба смотрели друг другу в глаза, и Гьокче видела в нем искренность, коей не замечала прежде ни в ком, даже в самом Падишахе. Только Саид, которого она знала с самого детства, по-настоящему испытывал к ней что-то, по-настоящему был привязан. Чего ей стоило возлечь с нелюбимым? Никто не знает.
Никто не знает, как она разрывала своё сердце в те жуткие долгие минуты. Никто не знает, что когда касалась кожи Али, представляла перед собой Саида. Её Саида, пашу, наместника, который клялся ей в любви и подарил жизнь без нужды, без боли и отчаяния, полную надежд и смеха.
Слёзы сами собой скатывались по щекам, когда она вспоминала о нём.
Гьокче всегда мёрзла, когда плакала. И даже сейчас, улыбаясь, глядя на луну и звёзды, на столицу, которая вскоре будет принадлежать ей, она плакала. Гладила живот, мечтая о сыне, и плакала. Возможно, выплакала бы себе все глаза, если бы её не потревожили.
- Хатун, - женский шёпот был до дрожи знаком.
Беременная девушка обернулась.
- Дюрришевар? – Гьокче быстро огляделась по сторонам, боясь, что кто-то может их заметить. – Мы же договаривались не разговаривать во дворце.
- Знаю, дорогая, знаю, - дворцовая повитуха заулыбалась. Видимо, у них было всего несколько минут. – Я видела нашего пашу, - голос женщины стих до радостного шёпота.
По щекам снова покатились слёзы.
- Не плачь же, ну! – Дюрришевар немного нахмурилась. – Ну!
- Не буду, - улыбаясь, девушка стирала с лица влажные полосы.
- У господина всё хорошо, хвала Аллаху. Его ага сегодня передал мне письмо, девочка, для тебя, - нашептывала Дюрришевар беременной девушке, а сама думала о том, что не сдержался господин её, не смог оставить хатун свою без вестей, без себя и слов своих ласковых. Не одобряла повитуха этого, слишком опасную игру они затеяли.
Повитуха протянула бумажку Гьокче, но как только та потянулась за ней, отдёрнула.
- Прежде чем читать, Гьокче, спрячься где-нибудь, да так чтобы не нашли тебя. Эта записка может погубить и тебя, и его, - Дюрришевар указала пальцем на живот. – И Саида-пашу. Прочтёшь и сразу избавься от письма, поняла?
- Да-да, - наложница едва ли не прыгала от радости.
Отдав письмо, Дюрришевар поспешила удалиться. Напоследок, она погладила волосы цвета снега, взглянула в глаза цвета неба и, улыбнувшись, ушла. Оставляя Гьокче-хатун наедине с её счастьем, женщина не была уверена в том, что это письмо принесёт девочке хоть что-то хорошее. Страдания хатун можно было понять, девочку бросили в эту яму к змеям и крысам, и единственное, что сейчас помогает ей бороться с ненавистью и грязным людским словом, это дитя во чреве её, и то самое письмо, присланное возлюбленным.
А небесная хатун бежала, бежала, рассекая застоялый воздух, не останавливалась, улыбалась. Искала она самый дальний, самый тёмный уголок из всех, что были во дворце, желая спрятаться из виду, уйти и скрыться подальше от глаз змеиных, от предателей и языков, что так и хотели её оговорить.
- Милая...
Не удержалась она.
Затаившись, набрав полную грудь воздуха, зачитала, шевеля только губами, не издавая ни звука.
- Ми-ла-я, - повторяла она слова из письма паши по слогам. Говорила так, будто каждую букву на вкус пробовала, будто что-то чувствовала.
- Маленькая моя, - читала она и размазывала по лицу слёзы.
Скомкала в бессилии письмо, на секунду, подняла голову и взмолилась Аллаху, а после, вновь развернула бумагу и продолжила...
- Не смог удержаться, посмел написать тебе, зная, что этим создаю тебе и ребенку угрозу. Простишь? Помилуешь раба своего, госпожа?
Губы хатун вздрагивали. Слышала она голос её бархатный, тёплый над ухом своим. Дрожь по спине бежала.
- Помнишь ли ты меня ещё, госпожа? Помнишь ли ты того, кто бросил тебя в это адское пламя, помнишь ли того злодея, что обрек тебя на эти муки? Верь мне, пишу тебе, и текут у меня горькие слёзы. Встал бы сейчас на колени перед тобой, маленькая моя, молил о пощаде, молил...
- Нет, - шепчет Гьокче в ответ. – Нет, нет, нет... как смею... О, Аллах, убереги, - плакала она и молилась.
- Сотни раз пожалел о решении уже принятом, тысячи раз каялся я пред небесами, но мысль о том, что могу подарить тебе целый мир, съедала меня, милая моя.
А он продолжал всё шептать ей в ухо, горячим дыханием обжигать шею, задевая волосы.
Руки её вспотели. Она присела. Медленно, оперевшись спиной о стену, спустилась на каменный пол. Всматривалась в окружающую её тьму, гадая, не прячется ли там кто-то, не следит ли, не смотрит ли.
- Дитя, что растет в тебе, дитя, что нам подарил Аллах, станет твоим спасением, милая. Дитя подарит тебе всё, чего пожелаешь...
- Лишь одно я желаю, Саид, - глотая слёзы, в ответ на письмо, шептала беременная девушка. – Лишь одно...
- Наш шанс, это наш единственный шанс, но если мы потеряем его – я пойму всё, госпожа моя, приму всё. Знай лишь то, если потеряю тебя из-за своих идей – не переживу!
Гьокче-хатун прикрыла рот ладонью, чтобы всхлипы её эхом по коридору не разносились. Страшные слова Саид ей писал, она была в ужасе. Стало вдруг ей так страшно, храбрость, которую мужчина ранее вселял в неё своей уверенностью, испарилась. Писал он ей слова исполненные болью и страхом, ужасом пропитаны строчки Саида были.
- Если читаешь ты это письмо, госпожа моя, если наш общий друг передал его тебе, рассказав обо мне, я благодарю за это Аллаха. Единственное, чего знать желаю, всё ли с тобой в порядке? Не болеешь ли, не грустишь? Не страшно ли тебе в этом месте? Ты не рядом со мной и каждую ночь я боюсь проснуться от страшных вестей о тебе, верь мне, боюсь до смерти узнать что-то плохое о тебе, госпожа. Проклинаю себя!
Задыхалась Гьокче, читая последние строки, и чувствовала она, как и у него душа разрывалась на части. Не писал бы он этих слов, не присылал бы агу с письмом, не передавали бы его ей. Сердце и душа не на месте были, не спокойно от его слов ей стало.
Ринулась бы сейчас небесная из дворца, побежала бы к нему. Даже будь он в Египте, она и босиком бы до возлюбленного дошла. Страх укреплял их чувства друг к другу и даже на расстоянии, Гьокче слышала его дыхание, стук его сердца, будто свой для неё был. Но сидела она в османском аду, в тёмном углу пряталась и сдерживала слёзы, давилась собственным горем.
- Не могу больше писать – дрожат руки. Будь осторожна, госпожа. С, - последнее с дрожью в голосе прочла.
Снова бросилась к началу.
Милая...
Сколько она раз успела прочесть письмо? Гьокче ни на миг не останавливалась, всё читала, читала, читала, рассматривая выведенные мужской рукой буквы. И кто её знал, может, выучить уже всё успела, а может и специально перечитывала множество раз, запоминая.
- Госпожа!
Подскочила.
- Аллах!
Подняла Гьокче голову, а перед ней стояла одна из рабынь к ней приставленных. В миг разгорелось внутри адское пламя, разозлилась девушка, тут же подскочила к ней и залепила хлёсткую пощёчину, да так, что эхом разносился звук ещё долго.
- Чего тебе?! – потирая ладонь, спросила Гьокче у служанки.
А у той глаза полные слёз. Смотрит исподлобья, едва вздрагивает, за щёку раскрасневшуюся держится.
- Говори!
- Госпожа, вас все ищут, время пришло, вам нужно пойти в башню справедливости, - опустив голову, сказала хатун.
***
- Повелитель, всё готово, - вошедший в покои ага поклонился.
- Хорошо, - ответил Али и махнул рукой.
Евнух распахнул двери в покои Султана и внутрь тут же вошли люди. Быстро, торопливо они передвигались по роскошным покоям молодого правителя, пока тот поднимался с кровати. Рабы суетились вокруг своего господина, пока там, за пределами множества комнат, Али ждала армия.
Парень вытянул руки и Кохли-ага аккуратно одел на него бурый кафтан подбитый мехом. Одна из рабынь застёгивала мелкие пуговицы. Другая поднесла к Падишаху подушку с крупными тяжелыми перстнями, а третья украшала ими пальцы мужчины. Крепкий ага застёгивал толстый тяжелый металлический пояс, а личный евнух Султана в руках держал тюрбан с широким верхом, украшенный драгоценными камнями.
Али стоял, пошатывался, слуги косо на него глядели, но сам правитель уже давно не замечал этих взглядов. Он не слышал перешептываний за спиной, не слышал вздохов сочувствия и жалости.
- Прошу, - шептун Кохли и одел на голову Султана тюрбан и отошёл на пару шагов.
Смотрел на него евнух, оглядывал с ног до головы, пока тот поправлял рукава. Видно было, что сильно Али исхудал, видно было, что тяжело ему стоять было, и что силы он все свои прикладывал, чтобы здоровее казаться.
Ага подбежал к дверям, постучался и стражники их тут же распахнули. Кохли вышел и обернулся на Падишаха. Али стоял и оглядывал собственные покои, будто разыскивая или же ожидая кого-то. Впервые, он уходил вот так, без благословения, без слов поддержки и любви. Всё в покоях оставалось прежним. Горели свечи, развивались шторы до пола, на рабочем столе, между картами и договорами лежали иссохшие цветы. Али всё не разрешал их выкидывать. Когда-то давно, на следующий день после того, как Айгюль отослал он вошёл в её пустые покои и приказал никого не впускать. Глядел на её перина, рассматривал толстые светлые полосы, лучи солнца, что просачивались сквозь тяжёлые шелка штор. Всё Айгюль оставила так как было. Ничего почти с собой не взяла. Украшения все остались, множество платьев, его подарки. Али долго сидел на её кровати, гладил подушку, думал о том, правильно ли он поступил, вдыхал запах цветов, её запах, что въелся в стены комнат роскошных. А после, когда уходил, взял с собою цветы, что Гюль на кровати оставила. И сейчас Али тоже их оставлял. Все увядшие, кажется, дотронешься, прахом станут, исчезнут, в пыль превратятся.
Султан отвернулся.
Выпрямился.
У самых дверей один из стражников, встав на колени, вручил Али ятаган, рукоять коего украшена была рубинами и сапфирами. Не стал вновь оглядываться на покои свои, а рабы, что были там, все на колени опустились, все, склонив головы, провожали своего господина на битву.
И шёл он глядя вперед, в каждый шаг свой силу могучую вкладывая. Шёл он, и эхом за ним шаг его разносился. Верные стражники, Кохли-ага шли следом за Падишахом, каждый был при оружии, каждый был в тяжелом одеянии.
Шёл Султан Али Хан, а в тени великие предки следовали за сыном своим...
- Дорогу! Султан Али Хан Хазретлери!
И рабы перед ним расступились, и двери могучие на площадь дворцовую виды открывали. Видел Али, как стони тысяч янычар и сипахов склонили свои головы. Видел, как вознесли они сабли свои над головами. Смотрел, как паши его и беи согнулись в ожидании появления Падишаха. Замер Али...
***
Ей уже было тяжело дышать, а ступени всё не кончались. Следом, слышала, как плелась служанка. Дура, следовала за ней по пятам, думая, что уберечь в этом аду её сможет. Даже сама Гьокче в это не верила, да и сомневалась она, что кто-то, кроме неё самой и Саида-паши спасти её сможет.
Запыхавшись и задыхаясь, ворвалась в помещение, где её уже ожидали.
Эмине Султан, которая относилась к небесной более менее терпимо, нахмурилась. Гьокче-хатун поклонилась и уже хотела сделать шаг в её сторону, как обернулась Саадет Султан и бросила яростный взгляд в сторону беременной девушки.
- Тебя сюда никто не звал, хатун, - Саадет зашипела будто змея.
На руках она держала, недавно рожденного шехзаде, а рядом также находился и старший её сын.
- Падишах захотел, чтобы я смотрела, - Гьокче усмехнулась и подошла ближе к остальным.
Здесь, казалось, присутствовали все члены великой династии. Эмине с дочерью, которая выглядела заплаканной, Нииса со своим сыном и приближённой калфой, а так же, в сторонке стояла Нургюль Султан и крепко держала сына за руку. Возле самых окон стояла Айнишах, поникшая, она больше походила на статую, чем на живого человека. В помещении также присутствовало ещё несколько служанок, которых Гьокче ранее не видела. Девушка вообще удивилась, почему Падишах вдруг разрешил ей присутствовать, хотя, беременная наложница догадывалась, что это старшая сестра падишаха могла пропихнуть её на эти проводы.
Сама Гьокче не ждала появления Падишаха, она всё выискивала глазами пёстрые наряды Саида-паши, который тоже должен был идти на войну вместе с Султаном и его огромным войском. Вместе с ней тоже самое делала и Айше, опухшими красными от слёз глазами, она пыталась найти Джаная Гирея, которого к своему удивлению, совсем скоро обнаружила у самых дверей к выходу н площадь. Ханзаде стоял в окружении пашей и не поднимал головы.
Айнишах же. Что в последнее время чувствовала себя не очень хорошо, к своему счастью в башне не обнаружила Султанзаде. Алие нашептывала ей перед выходом, будто Эмине молила падишаха стоя на коленях, чтобы сын её остался во дворце, а сейчас, в те самые минуты, Корай якобы был заперт в собственных покоях с вооружённой стражей. Так Эмине Султан не доверяла своему сыну. Всё было к радости Айнишах. Девочка сейчас не хотела ощущать на коже его пристальный взгляд, да и он сам бы наверняка чувствовал себя униженно. Айни ждала появления брата-Повелителя, как заметила, что кто-то глядел прямо в окна башни.
Кара Али с сожалением, она чувствовала, с болью смотрел прямо на неё. Парень стоял подле отца и сына крымского хана.
- И не стыдно тебе теперь, - горько усмехнулась себе под нос маленькая Султанша. – Дурак.
Айше в недоумении взглянула на тетю, но ничего не сказала. Видимо, мать и за ней следила.
Сейчас, когда она ждала триумфального выхода брата, девушка стала задумываться о том, что ведь многие не вернуться живыми. Она знала, что это не первый поход для Али, он множество раз уезжал и с отцом, но также она знала, чем закончился первый поход шехзаде Мурата. Все были наслышаны об ужасном покушении, что подстроила убиенная Валиде. Не могла Айнишах думать о крови, о горах бездыханных тел, о том, что среди них может оказаться даже Кара Али или же её собственный брат.
Становилось тошно, ей хотелось побыстрее уйти.
Эмине с безразличием наблюдала, Айше всхлипывала, а женщины Падишаха замерли в ожидании. Одна Гьокче вслух молилась Аллаху о том, чтобы сохранил её любимого. Айнишах заулыбалась, думая, что была бы здесь Айгюль, она бы не посмотрела на то, что хатун ей соперница, вместе с ней бы молилась за Падишаха.
Из раздумий её выдернул крик аги, что предупреждал о прибытии Султана...