Глава 37
- Ты не подарила династии сына...
Эти слова эхом разносились в пустой комнате. Ей казалось, что они разносились, но все было в мыслях, так, так по-настоящему. Будто бы в самом деле.
Последние пару месяцев, находясь здесь, в Манисе, в ссылке, в бегах, спрятавшись в собственных покоях, боясь злого глаза, Гюль часто вспоминала давнюю беседу с Ниисой.
Здесь, в Манисе, она носила ребенка с опаской, не глядя на угрозу собственной жизни, лишь бы подарить его, дитя миру явить. Долгожданное, любимое, самое дорогое. Айгюль притворялась больной, пряталась, боялась каждой тени, скрывала живот, а Мехмет избавлял мир от свидетелей сего чуда, что узрели. Жестоко, беспощадно, никого не щадя, ни мужчин, ни женщин. Его клинок не знал жалости, а глаза слез. Сухим было око его, когда смотрел он на то, как багрилась земля, как густые капли пачкали камни и травы, как марали одежды его шелка. Считал он, что прав был, ведь только так тайну священную Мехмет может сберечь. Лишь кровью окутав, в смерть запеленав, он укроет, спасет и спрячет еще не рожденное дитя. Любил он уже ребенка этого, так же как и сама госпожа его. И вместе с ней не переживет, если вдруг судьба вновь сыграет с ними в страшную игру. Так долго она ждала его, так долго Гюль желала, молила Аллаха, рыдала и, наконец, получила ребенка. И неважно уже, девочка или мальчик, главное - живой. Не убитый, не отравленный... Живой! Дышащий здесь и сейчас, теплый в ее тонких руках, кричащий...
- Ты не подарила династии сына, так можешь ли ты говорить о вечной любви Повелителя к тебе?
Могла и говорила. Айгюль была уверена в его любви и могла кричать об этом на каждом шагу, в каждом углу дворца.
Сейчас у Али было две фаворитки: одна с новорожденным сыном на руках, а другая с жизнью во чреве. Одна счастливица, коей не видел мир, а другая, словно небо, прекрасная.
Что бы между ними не было - не считала Хёнэ Гюль их своими соперницами. Не думала даже. Единственная, кого считала она опасным - Нииса. Маленькая раба, что Гюль собственными руками из объятий Аллаха вырвала. Спасла, накормила, дала испить воды, одела и пропустила по золотому пути, но чем ей ответили? Грязью. Не знала Нииса такого слова, как благодарность. Банальное уважение к человеку, что жизнь вторую ей подарил. Будто выбросила, вырвала из памяти. Сейчас ходила с гордо поднятой головой и не стеснялась гнусных слов своих, поганого языка.
- Сможешь через много лет, так же как и сейчас подойти к нему и утешить? Сможешь ли не просить дозволения войти к нему в покои, сможешь ли свободно дотронуться до его волос? Я госпожа этого дворца, я подарила империи наследника, а ты лишь женщина, что пришла, и что уйдет.
А ведь и правда ушла. Сбежала...
Все думают, вот, опозорила и себя и благородного супруга-правителя. Глупая Гюль, совсем глупая. Но ведь знала она, останься в Топкапы, тогда погибнет дитя, не родится...
Заставила себя на глупость идти, сыграть дуру, посмела пошатнуть их с Али любовь, вынудила его прогнать свою Хасеки, а теперь сидит здесь и прячется. С улыбкой на лице и слезами на глазах - прячется. В дешевых тряпках укутавшись - прячется. С противоядиями и кинжалом в руках - прячется...
Кинула Эмине и ее приспешницам в ноги свою гордость, спрятала глубоко свою любовь, скрыв чувства и слезы - ушла. Как проигравший игрок - ушла. Как поверженная женщина, опустив голову, ушла...
Жила воспоминаниями, месяцами думала, размышляла, в ожидании, чем угодно занимала себя, лишь бы забыться.
Она сидела и размышляла, все вспоминала грязные слова Ниисы, что с каждым днем причиняли ей больше боли, как двери в ее комнаты отворились. Впервые, без дозволения, без поклона в покои ворвался Мехмет. Взволнованный, он подскочил к своей госпоже и только когда встал рядом, склонился. В руках своих дрожащих ага письмо держал, но почему-то отдавать его Султанше не спешил.
- Из столицы впервые за долгое время прибыли вести, Султанша.
Не смотрел евнух на госпожу свою. Всем вниманием его завладело бумажное послание.
- Эсра, наконец, ответила? Не томи, Мехмет.
Даже после этого ага не спешил потягивать в руки Айгюль письмо.
- Госпожа, не Эсра-хатун это, - в его лице выражалось непонимание. - Печать, - сказал он, и губы его дрожали. - Печать члена династии и... - замешкался он. - Управляющей гарема.
- Эмине? - тихо произнесла Гюль.
Мехмет молчал и еще сильнее сжимал в руках бумагу.
Вот и пришла смерть его. Зачем этой гнусной женщине снова писать сюда, не ему, а госпоже его. Только для того, чтобы рассказать всю правду о его предательстве. Рассказать, не стыдясь, как о собственной победе, чтобы еще глубже втоптать Айгюль в грязь.
- Дай же его мне, наконец.
Все молчал он.
- Мехмет, - громче произнесла девушка, чем вывела агу из ступора.
Отдал и вновь замер, боясь дышать. Он прежде не думал, что Эмине так поступит. Эта змея еще хуже, чем Мехмет мог предположить. Сейчас, когда Гюль находится на самом краю, именно сейчас эта женщина решила толкнуть ее вниз, рассказав об его предательстве.
Сердце бешено билось, но дыхания совсем не было. Те секунды, пока Гюль брала письмо в свои руки и глядела на печать, казались, длились вечность. Евнух все ждал, вот-вот она откроет послание, прочтет, а после поднимет на него глаза, полные слез. Ничего не скажет, только посмотрит с болью, а потом и с отвращением. Так же молча укажет на дверь, и он выйдет из ее комнат навсегда. Больше никогда вновь не зайдет к ней в покои, не увидит лица ее, больше никогда...
- Неужели, - вдруг начала она и Мехмет заметил, что бумага в ее руках все еще цела. - Добродетельная госпожа сжалилась над нами, Мехмет? - Айгюль неожиданно слабо улыбнулась.
- Не могу знать, Султанша, - вот ему было не до смеха.
- Не будь таким серьезным, - голос ее стал легким, легче пера птицы. - Хоть я и должна отнестись к этому письму с опаской - я этого не делаю. Это, - она приподняла руку с письмом чуть вверх. - Единственное, чему меня удостоили за последнее время, - Хасеки выдохнула. - Это совсем не плохо, даже если там плохие вести. Пока я не прочла и пока ты не знаешь, о чем там написано, мы должны быть рады хоть чему-то, понял?
Евнух, слегка улыбнувшись, закивал, а у самого голос в голове кричал. Просил остановить ее, просил не читать. Умолял вырвать бумагу из рук и в пламя кинуть, чтобы в пепел она обратилась.
Тонкими пальцами Гюль сорвала династийную печать и небрежно кинула на столик, что стоял рядом. Мехмет не смотрел, он слышал, как девушка медленно разворачивала бумагу, а после - притихла.
Тишина длилась всего пару секунд, как внезапно, Айгюль разразилась хохотом. Евнух в недоумении поднял на нее глаза, как она произнесла:
- Умница! - казалось, ее глаза блестели от слез. - Умница, Айше!
Мехмет опешил.
- Немедленно готовь лошадь, Мехмет!
- Госпожа, но как же вы в таком положении сядете на лошадь? - евнух покосился на выпирающий из под платья живот.
А она и забыла. Прочитав написанные Айше строки, забыла. Узрела правду, что скрывала от нее вся столица. Али. Ее Али умирает. Без нее, один, без поддержки, без любви...
Как Эмине могла не сказать ей?
В каких бы не были они отношениях, она обязана была сказать ей, написать хоть пару слов, поставить в известность. Но даже этого добродетельная госпожа не сделала. Ничего не сделала. Ни ради семьи, ни ради ослабевшего брата, лишь для себя самой.
- Ладно, - девушка опустила голову. - Как бы тогда сделать? - спросила она у аги, но поняв, что тот ей ничего не ответит, не стала выжидающе смотреть на него. - Тогда поступим так, - Гюль специально обратила на себя внимание Мехмета, сегодня он вел себя странно. То стоял, точно статуя, то дрожал, словно гладь воды. Голос его без причины становился тоньше обычного, а иногда и дрожал. - Найди самую легкую повозку, без украшений и подобного, не надо этого, лишнее. Также найди двух или трех лошадей, да таких сильных, чтобы нам не пришлось останавливаться всю дорогу, понял?
Она почему-то сделалась серьёзной. Лицо совсем разгладилось, а с глаз исчез звездный блеск. Руки ее все еще держали бумагу, что была исписана красивым почерком Айше Султан.
- Вот это, - Айгюль указала на письмо. - И это, - теперь Хасеки показала на сорванную печать. - Храни, как самое дорогое сокровище. Не спускай с глаз своих и с рук своих. Потеряешь и я, и ты - в миг головы лишимся, понял?
Мехмет-ага яростно закивал и уже медленно отходил в сторону дверей, чтобы выйти и тут же приступить к исполнению приказа своей госпожи. Как она вдруг резко встала с кровати и подошла к зеркалу, пару минут глядела на свое собственное отражение, смотрела в свои собственные глаза и, нахмурившись, произнесла:
- Будь скоро готов, мы возвращаемся во дворец!
***
Он оказался заперт, словно зверушка. Смешно. Слишком смешно, чтобы он мог вновь улыбаться.
Конечно, ему ничего не сказали. Он - кто?
Прежде всего - он неверный, грязный, не знающий ничего раб. Сын, как там они говорят? Предателя родины. Ради чего свою землю предал отец, ради жизни его, ради Тео. Ради неблагодарного Тео, который лишь коснулся кожи нежной османской принцессы. Ради Тео, который просто как ученик, как невежда, решил с приемным отцом приехать в сердце османского ада. А чего он ожидал? Радостного приема, почестей, или того, что его вознесут до уровня их бога, только потому, что он может знать больше их? Как было глупо с его стороны, так полагать. За один миг, за одно неосторожное движение, один порыв и одно касание, за секунду он лишился отца и собственной свободы. Заставил посла Борджа встать на колени и склонить голову, заставил отдавать информацию о стране варварскому Султану, который мог бы оказаться его старшим братом, по возрасту он не многим старше был его самого.
Теодору бы ненавидеть эту страну, эту погрязшую в пламени и заговорах, империю, но он не чувствовал этого. А лишь искренне восхищался. Как мог он считать их необразованными варварами, когда простые люди смогли возвести такое на месте сухой земли?
Ему нравилась страна, в которой он сейчас находился. Его восхищала её мощь, её сила, е звериный оскал. Теперь он часто думал, что мог бы стать таким же сильным...
Все здесь рабы, думал он. Все здесь слуги, иного нет. Но после сын посла взглянул на окружающие его вещи немного иначе. Не знал парень, когда точно это произошло. Когда его заперли в тёмных подвалах Топкапы, или когда ему показали всю роскошь праздника османской династии. Тео видел слуг – они рабы. Тео видел пашей – они рабы. Визири тоже рабы, но они те, кому верит Султан. Они те, кто помогает ему в делах, касающихся государства. Тео видел жен Падишаха – и они рабыни. Все во дворце рабы, но чего они все достигли? Хватило сил – молодец, только выживи теперь в рассаднике этих змей, раздави и разрушь, а после живи, как хочешь...
Из раба, сына посла, он стал учителем для принцессы. Не пыльная работа. Совсем не грязная, он бы мог заставить других слуг уважать себя, если бы не одно но...
Айнишах Султан.
Его маленькая принцесса.
Как давно он не видел её. Перестала она приходить к нему и в те же дни, рабы, что прислуживали Теодору, закрыли для парня все двери. Молча, с хмурым видом, отталкивая юношу от себя, уходили. С ним совсем перестали общаться. Только изредка еду приносили.
Сколько бы он не спрашивал про Айнишах, про самого Султана и всех стальных, ответом ему было молчание. Постепенно Теодор понимал, что становился этой империи совсем не нужен.
- Почему принцесса больше не приходит заниматься? – как спросил Тео у одного из рабов, что в очередной раз занёс к нему в комнаты еду. Тот уставился на него в недоумении, видимо раб совсем не понимал того, о чем спрашивал у него сын посла. – Ну, госпожа, - парень пытался подобрать нужные слова. – Ну, Султанша, сестра Султана, Султанша, - снова и снова повторял Тео, глядя в глаза раба.
Заметил, что после упоминания слов о Султане, в глазах раба показалось озарение. Он будто бы хотел уже ответить сыну посла, но вдруг одернул сам себя. Хотел поставить еду и уйти, но Теодор крепко схватил его за рукав рубахи. Не вырваться.
- Слушай, эфенди, - ага всё таки заговорил. – Госпожа больше не придёт. Тебе лучше бы об этом забыть.
- Но как же так? – парень растерялся. – Ведь сам Султан отдал приказ, чтобы я учил ее. Ведь никто не может ослушаться приказа Султана, так?
После этих слов слуга разозлился и с силой выдернул руку.
- Тебе не следует больше об этом вспоминать, эфенди. Времена во дворце не спокойные. Ты должен быть рад, что всё ещё ешь и пьёшь, будь благодарен за всё, что тебе дал Аллах!
После этих слов, ага ушёл. Молча и с силой хлопнув за собой дверью.
Тео остался стоять на том же месте. Парень слышал, как замок на его двери быстро щёлкнул. С каких это пор его дверь стали запирать, он и сам не заметил. Совсем не заметил перемен во дворце, да и как он мог, ведь его совсем перестали выпускать.
Парень выдохнул. Что ещё ему оставалось делать в этой комнате? Он уставал от самого себя.
Разглядывая собственное отражение в зеркале, он каждый раз вспоминал, как Айнишах назвала его шрам, что проходил через всё лицо – уродливым. Те секунды, возможно, были самыми волнительными в жизни парня. Тогда она была совсем близко, её дыхание и сладкий запах молочной кожи, помнит, как будто она рядом. Волосы, что на солнце сияли золотыми лентами, длинные и мягкие, тогда всего одни локон из её причёски коснулся его лица. С недавних пор этот момент часто слился ему во снах. Но что же поделать? Он беспомощен в руках этой империи. С какого-то времени стражников во дворце стало в несколько раз больше, музыка, что звучала почти каждый день, стихла, а солнце империи совсем скрылось в облаках.
- Выпустите меня, - он и сам не заметил, как оказался возле дверей. – Выпустите меня! – повторил парень более громко, ударяя кулаком о толстое дерево. – Откройте двери, выпустите меня, я не узник! – Тео кричал и с каждой секундой бил в двери всё сильнее. Странное дрожащее чувство быстрее и быстрее растекалось по его рукам, вверх по плечам, к ключицам. Боль пронзала его кости. Он продолжал бить. – Выпустите отсюда, я хочу знать, что происходит! – на дверях оставались багровые следы. – Я должен знать, даже если это будет стоить мне жизни! Уж лучше умереть так, чем умереть в неведении!
***
Сейчас, в такое опасное время, гнетущее ожидание убивало её. Смерть каждую ночь подходила к Гьокче со спины и холодными пальцами обвивала шею. А та все крикнуть пыталась, да голос будто совсем пропал, ни слова вымолвить не могла. Вся в чёрном стояла рядом и гладила её живот, где жизнь маленькая пряталась, гладила, гладила, пока Гьокче набрать в лёгкие воздуха не могла. Глазницами без глаз смотрела, руками без кожи касалась, смеялась беззвучно, но вздыхала так, что эхом мертвецкий дух по покоям её маленьким разносился. И сидела маленькая Гьокче в этой кромешной тьме, в окружении смерти, пряча ребенка в себе. руками как могла пыталась закрыть, но смерть всё равно видела. Даже без глаз – видела. И без языка – нашёптывала в ухо о том, что не уйдёт из покоев ей, не оставит девочку с ребенком в одиночестве.
Посидит.
Подождёт.
Дождётся момента, когда Нииса приказ свой страшный отдаст и только после этого уйдёт.
Заберет и сына её нерождённого и её саму заберет. За руку возьмёт, поведет. Прочь из этого мира, из Топкапы, но не в Египет, как желала бы Гьокче, не к Саиду, а во тьму страшную. Туда, где глаза небесной девы не смогут увидеть того, что потеряет она. Не увидит она никогда лика сына, не увидит радости в его глазах, не посмотрит на него в золотом кафтане, не посмотрит на его детей.
Никого перед своей участью не увидит. Один на один со смертью и её рабами-палачами останется.
Сколько бы писем она не пыталась написать – не могла их отправить. Слуги, что иногда заходили к ней, были безмолвны. Всё глаза свои бесстыжие прятали, всё в сторону отводили. А ведь она беременная перед ними на коленях ползала, все свои кольца золотые поснимала, а они делали вид, что нет её. Даже Дюрришевар была не в силах попасть к ней. Как не пыталась пышная женщина пройти в покои Гьокче, стража, что стояла на входе, не пропускала.
- Аллах! – проснувшись, вскрикнула девушка.
Часто ей смерть снилась. Спать не давала.
Рука на животе лежит, дитя, что во чреве, пинается.
Только он не боялся. Только этот ребенок, один единственный в этом дворце не боялся. Только её маленький сын вёл себя как самый настоящий лев, как самый храбрый принц. Ради него, ради сына она улыбалась сейчас, зная, что в любую секунду могут войти безликие стражи с шелковым шнурком.
Думала, Нииса не опасна. Саид сказал избавиться лишь от Хасеки, что ей даже не пришлось делать, Али сотворил всё сам. Одурачила всех вокруг, а всё равно при смерти оказалась. Над самой пропастью, на грани, в тяжком ожидании гибели. Ведь все знали правила. Гьокче знала, что Нииса не будет повторять горьких ошибок Али, не оставит в живых братьев сына своего, не оставит в живых всех понёсших от Али девок, и её не оставит...
- Сохрани... – шептала она себе под нос уже в сотый или тысячный раз, сидя на коленях в углу и во тьме. – Убереги...
Молилась о том, чтобы Саид поскорей нашёл выход, чтобы поскорей спас. Просила Аллаха, чтобы Саид её, прямо сейчас распахнул двери и явился к ней с саблей кровавой. Он бы спас её, вывел из этой золотой клетки. Сказал бы: «Гьокче, это я, я пришёл за тобой». И расплакалась бы она от счастья и радости. Побежала бы в объятия его, кинулась бы в них, словно в воду, и утонула. Вернул бы мужчина их домой, обратно в Египет, туда, где над их сыном не нависала бы смерть, туда, где ей не снилась бы каждую ночь страшная казнь.
Туда, где не снились бы ей аги безмолвные. Туда, где не видела бы она палачей. Туда, где не шли бы они по коридорам дворца ночью тёмною, туда, где не приближались к её покоям. Туда, где не увивали её саму и дитя её, что внутри она прятала. Туда, где Саид был бы отцом, а она матерью. Туда, где их сын бы мог жить долго, мог бы дышать и смеяться, мог бы сам стать отцом, мог бы просто быть...
Заливалась она слезами каждое утро, потому что снова живая. Слёзы радости или счастья, не знала. Гьокче сейчас ничего не хотела знать. Ни будет ли она жить долго, ни умрёт ли она этой же ночью. Слишком самонадеянным было отправлять её во дворец, надеясь прибрать к рукам власть. Слишком глупым, сейчас хатун понимала и каялась. Каялась и вымаливала прощения у Аллаха и всех, кому могла причинить всякий вред. Гладила живот молилась, потом плакала и с солью на глазах в сон уходила, боясь не проснуться, или, всё таки боясь проснуться, но за секунду до того, как в комнаты к ней придут палачи...
***
Много времени на сборы не потребовалось. Приказ госпожи для него закон. Преданный евнух не терял времени, в течение часа он собрал всё необходимое, нашёл самую лёгкую карету и самых быстрых и сильных лошадей. И вот сейчас он уже отдал приказ о том, чтобы его госпоже сообщили обо всём.
Вне дворца слуги уже были предупреждены. Карета самая старая, самая лёгкая и вместе с тем незаметная, совсем не приметная уже ждала у дверей дворца. Пара стражников, возничий, который стоял возле лошадей, расчёсывая их гриву, только этим людям была дарована честь покинуть Манису. Все остальные же во дворце даже толком не поняли, что происходит. Мехмет-ага особо не распространялся. Лишь предупредил пару слуг, сражу и отправил гонца в янычарский корпус, мимо которого будет лежать путь опальной Хасеки, дабы не чинили преград его госпоже, а пропустили её, не останавливали.
И вот он стоит у дверей в ожидании, слышит, как она подходит. После легкого стука Мехмет сделает шаг назад, зная, что двери её покоев сейчас распахнуться.
Она вышла, сделав один решительный и смелый шаг. Кажется, бежит на помощь, а на деле перечит приказу Падишаха, без его разрешения решила вернуться.
Ну и пусть, думает Айгюль.
Ей всё равно.
С поддержкой Мехмета и ребёнка во чреве она сможет всё. Преодолеет свой путь, пройдёт через преграды, перешагнёт через Эмине, что бы та ей не сделала, но вернётся в Топкапы. Сейчас Айгюль её не боялась, да и ранее тоже не испытывала к ней подобных чувств. Теперь же, после того, что сделала «добродетельная» госпожа, она и простого уважения от Гюль не заслуживала. Не посмотрит Хёнэ на то, что сестра она возлюбленного её, не взглянет на то, что член она османской династии. Если понадобится, сломает, растопчет и раздавит, он перейдёт через её «порог» и вернётся туда, откуда Гюль выгнали.
Вышла она из своих покоев в том же, в чём и была. Простецкое платье, что носят беднейшие женщины, слишком просторное для её хрупкого тельца, но нужное для того, чтобы хоть как-то скрыть огромный живот. Платок широкий повязала так, чтобы ни волос её роскошных, ни лица прекрасного не было видно. Лишь глаза, что походили на камни сапфира, оставила, чтоб мир видел, кто едет. Служанки, которые двери за ней прикрывали, не плакали, не рыдали, стояли ровно и гордо, знали, что делает их госпожа, не противились ей, не сказали против и слова, не посмели. Напоследок, прощаясь, склонились, так и остались стоять, не поднимая глаз, пока двери за госпожой не закрыли.
А она шла быстро, шла почти бесшумно, и ага следовал за ней немой тенью, в руках факел держа. В коридорах никого кроме них двоих не было. Лишь тьма и шорох подола платья Султанши, что так спешила к выходу. Молча. Казалось бы, чуть дыша, наверняка, боясь спугнуть собственную храбрость, поэтому так спешили. Так хотел думать Мехмет, так желал думать преданный евнух. Гюль же почти бежала к карете, лишь бы быстрее уехать, только быстрее. Боялась она думать о том, что душа Али могла и не дождаться её. Боялась так думать, не хотела, не верила.
Видел её Мехмет стойкой, волевой, слишком смелой и грозной, но внутри она разрывалась. Сердце её билось сильнее прежнего, руки её дрожали, поэтому она сжала их в кулаки. Ногти больно впились в нежную кожу, но только эта боль помогала сдерживать Айгюль слёзы. Не должна была она плакать, хотя бы сейчас должна была показать свою силу, которой с каждой секундой становилось всё меньше. Если она сильна, силён и ребенок её, а с этим не должна она знать страха. Отныне Хасеки никогда больше не будет одинока...
Быстрыми тенями Гюль и Мехмет скользнули внутрь кареты, следом за ними села и стража. Дождавшись сигнала от аги, возничий погнал лошадей. И услышали они стук копыт о каменную дорогу, гул ветра, что проникал в щелки маленького оконца. Быстро лошади гнали, Айгюль Хёнэ Султан приказала не делать остановок для отдыха, а слово её – закон. Быстро они дорогу преодолевали, казалось, даже животные знали, как быстро им нужно прибыть в столицу. Сидя внутри кареты, беременная госпожа слышала, как пыхтят они от усталости, но скорость свою не сбавляют. Бьются их копыта о камень, втаптывают зелень в грязь, а возничий всё подгоняет.
Никто не преграждал им дорогу, будто знал, что супруга султана прячется в этой дешевой карете. Животные не вставали у них на пути, и даже ветер, что в этот день гнул деревья почти до земли, даже он не смел стать преградой Айгюль. Дождь барабанил, ветер выл карете в след, деревья под сильным напором падали, но не там где лежал путь Хасеки, а лишь следом за ней, давая ехать только вперед. Никто и ничто не смело останавливать Султаншу, казалось, сам Аллах благоволил ей. И даже оставшиеся в корпусе янычары для защиты Манисы вышли, чтобы проводить её в путь. Не видела Айгюль их, но воины видели её карету. Те, оставшиеся бравые воины, что не были отправлены в поход, сейчас стояли под дождём, громом и молнией, зная, что вот она, их великая госпожа, взглядом провожали, склонив головы. Глазами чёрными и саблями, по которым капли дождевые стекали, прощались с Султаншей, коя покидала Манису. Не знали они, как в эти минуты душа её бежала далеко впереди кареты, как глаза её застилали слёзы, не знали этого бравые воины, не знали...