23
Тюрьма научила меня различать звуки.Скрип шагов по коридору – размеренный,дежурный,или торопливый,тревожный.Звон ключей – обыденный или нервный,с оттенком спешки.И тишину – разную.Была пустая,сонная тишина ночи,а была та,что висела перед бурей.В ту ночь висела именно такая.
Я лежал на жесткой,пахнущей сыростью и хлоркой койке,уставившись в потолок,где свет от лампы за решеткой отбрасывал жутковатые,пляшущие тени.Спать не мог.Мозг,измученный допросами,судом,ложью Лены,прокручивал одни и те же кадры: её истеричное лицо в зале суда,холодные глаза прокурора,стальную уверенность моего адвоката и – как глоток чистого воздуха – спокойный взгляд Наташи.Её последние слова: «Держись.Я всё сделаю».
Глаза слипались,сознание начинало тонуть в тягучей,тревожной дремоте.И в этот момент я услышал не тот звук.Дверь камеры не скрипнула,не звякнула ключом.Она тихо,почти бесшумно,отъехала.Я не успел даже понять,осознать это.Тени в камере сгустились,и на меня навалилась тьма.
Не метафорическая,а физическая.Что-то мягкое,плотное,душное накрыло мне лицо с такой силой,что звёзды брызнули из-под век.Это была подушка.Та самая,тонюсенькая тюремная подушка,которую за секунду до этого я клал под голову.Я вдохнул,и лёгкие наполнились не воздухом,а пылью и запахом немытой ткани.Паника перехватила горло.Я рванулся,забился,но сверху на меня давила вся тяжесть человеческого тела.Не одного.Двоих.Я почувствовал колени,впившиеся мне в бока,грубые руки,прижимающие подушку к носу и рту.
В ушах застучала кровь,лёгкие горели,требуя кислорода.Мир сузился до этого куска ткани и до дикого,всепоглощающего инстинкта – выжить.Я выгнулся,попытался ударить локтем,ногой,но мои движения были скованы.Мысль промелькнула лихорадочная,ясная: «Лена.Это её работа.Она не остановится».Потом другая: «Наташа… я не увижу её больше».
И тогда откуда-то издалека,сквозь гул в ушах,донёсся крик.Послышались крики,беготня,грубые окрики: «Отставить! На пол!».Подушку сорвали с моего лица.Я судорожно,со свистом и хрипом втянул в себя воздух,который обжёг горло,как спирт.Свет лампы,ударив в глаза,ослепил.Я видел смутные силуэты,волоком вытаскивающие из камеры две согнутые фигуры.Кто-то из охранников,запыхавшийся,склонился надо мной.
— Дыши! Медленно! Жив?
Я не мог ответить.Я только кашлял,давясь и воздухом,и рвотными позывами от ужаса.Меня подняли,увели.В другую камеру.Одиночную.
Здесь звуков почти не было.Только моё собственное,до сих пор прерывистое дыхание и бешеный стук сердца.Никаких сокамерников.Только я,четыре голые стены,железная дверь с глазком и призраки в голове.Они вернулись с новой силой.Тяжёлая,влажная тьма подушки.Ощущение беспомощности.Понимание,что смерть пришла не из зала суда,а здесь,в камере,тихо и буднично.И она может вернуться.
Я не спал.Сидел на краю койки,прислушиваясь к каждому шороху за дверью.Щетина,которую я перестал брить,отросла колючей,неопрятной массой.Глаза горели от бессонницы и слез,которых я не мог выпустить.Они опухли,стали узкими щелями.Я ловил своё отражение в полированном металле раковины: бледное,измождённое,с диким взглядом загнанного зверя.Это был не я.Это было существо,которое медленно убивали: сначала ложью,теперь тишиной и страхом.
Единственной мыслью,якорем,была она.Наташа.Её лицо,её голос,её руки.Я хотел к ней с такой силой,что это было физической болью.Хотел прижаться к ней,спрятать лицо у неё на груди,вдохнуть её запах.Хотел,чтобы её спокойный,разумный голос развеял этот кошмар.Она была единственной реальностью в этом безумном мире.
Свидание назначили через два дня.Два дня в одиночке,где каждый час растягивался в вечность.Меня повели по коридору,и я чувствовал на себе взгляды.Жертва.Тот,кого чуть не пришили.
Когда её впустили в комнату для свиданий,и я увидел её лицо через стекло,в моей груди что-то оборвалось.Её глаза,всегда такие ясные и собранные,расширились от чистого,неподдельного ужаса.Она увидела то самое отражение из металла раковины.Увидела сломленного,затравленного человека с опухшим лицом и трясущимися руками.
Я взял трубку.Мои пальцы не слушались.
— Наташа…
— Боже мой… Нугзар, — её голос сорвался,стал тонким,как стекло. — Мой милый… что они с тобой сделали? Что они сделали с тобой?
Она не плакала.Она смотрела на меня.В её взгляде была такая мука,такая ярость и такая беспомощность,что мне стало ещё больнее.
— Ничего, — я попытался улыбнуться,но получилась жуткая гримаса. — Жив.Немного… подушили.Не срослось.
— «Немного подушили»? — она прошептала. — Я знаю.Мне адвокат сказал.Здесь все знают.Это была «бытовая»,да? Ссора с сокамерниками. — Она произнесла это слово с таким ледяным презрением,что по стеклу,казалось,пошла трещина. — Я всё знаю.И про Ленины показания… адвокат уже получил справку из женской консультации.Она не стоит на учёте.Никогда не стояла.Её коллега… тот самый,дал показания.Под присягой.Он подтвердил их отношения.Она пытается давить на психику,чтобы ты сломался и признал что угодно.Или… или чтобы случилось «несчастный случай».Как этот.
Она замолчала.Ее грудь высоко вздымалась.Потом она прижала ладонь к стеклу.
— Слушай меня.Я готова на всё.Всё,ты понимаешь? Я продам квартиру.Отдам все деньги.Я пойду на любые показания,на любую сделку.Я найму лучших специалистов,частных детективов,чтобы докопаться до каждого,кто к этому причастен.Я разорю эту систему в клочья,но я вытащу тебя отсюда.Ты не умрёшь здесь.Я не позволю.
В её словах не было истерики.Была стальная,холодная решимость.Решимость женщины,которая увидела,что её мужчину убивают,и готова сжечь дотла весь мир,чтобы его спасти.
— Не надо продавать квартиру, — тихо сказал я. — Это твой дом.
— Мой дом там,где ты.А здесь его нет.Так что молчи.
Она вытерла ладонью непрошеную слезу,скатившуюся по щеке.
— Ещё кое-что.Твои читатели.Они узнали.Не все подробности,но суть.Про «писателя,которого посадили за самооборону».Они собирают петиции.В интернете.Тысячи подписей уже.«Освободите Нугзара Гибадуллина».Они пишут письма в суд,в прокуратуру.Говорят о свободе творчества,о справедливости.Это… это волна,Нугзар.Общественное мнение.Судья не сможет её просто проигнорировать.
Читатели.Люди,которые знали меня только по строчкам на бумаге.Они вступились.Эта мысль была таким неожиданным,таким тёплым лучом в ледяном колодце отчаяния,что у меня перехватило горло.
— Скажи им… спасибо.
— Ты скажешь им сам.Когда выйдешь.А выйдешь ты.Обязательно.
Мы смотрели друг на друга через грязное,исцарапанное стекло.И в этот момент меня осенило.Страх никуда не делся.Усталость и боль тоже.Но появилось нечто иное.Острое,жгучее желание не просто выжить,а оставить след.Если уж суждено гнить здесь,пусть хоть что-то от меня останется.Не исковерканное,не изломанное тюрьмой,а то,что было настоящим.То,ради чего всё это,может,и началось.
— Наташа, — сказал я.Голос мой впервые за эти дни обрёл твёрдость. — Роман.Вторая книга.Она не закончена.
Она кивнула.
— Черновики у меня.Ты диктовал последние главы.
— Допиши её.
Она замерла.
— Что?
— Ты знаешь сюжет.Знаешь героев.Знаешь,чем всё должно закончиться.Ты мой соавтор,помнишь? Ты всегда была им.Допиши её.И выпусти.Под нашими именами.Или… или просто под моим.Но выпусти.Чтобы она вышла.Независимо от того,что… что будет со мной.
Это была не просьба.Это было завещание.Последняя воля.Я видел,как она это поняла.Как её лицо исказилось от боли.
— Не говори так! Ты выйдешь и допишешь сам!
— Возможно.Но если… если нет,я не хочу,чтобы он пропал.Как пропали бы я здесь.Пусть он живёт.Пусть люди прочтут историю,которую мы начали.Нашу историю.Только… только сделай хороший финал.Светлый.Чтобы был смысл.
Она закрыла глаза,сжала трубку так,что костяшки побелели.Потом открыла их.В них горел тот самый огонь,что был у неё на суде.
— Хорошо.Я допишу.Но ты будешь читать каждую строчку.Я буду приносить тебе главы.И ты будешь править.Ты выйдешь,и мы будем держать в руках печатный экземпляр вместе.Это не просьба.Это условие.
Условие.Договор.Как всегда у нас.Я кивнул.Сил спорить не было.Да и не хотелось.В её условии была жизнь.Настоящая.
— Ладно, — сдавленно сказал я. — Условие принято.
Время свидания истекло.Она в последний раз прижала ладонь к стеклу.Я сделал то же самое.Кажется,я почувствовал исходящее от неё тепло.Или это было воображение,изголодавшееся по любому намёку на человечность.