33
Меня вырвало из сна не звуком,а чувством.Чувством абсолютной,леденящей пустоты. Я стоял в нашей квартире,но это была уже не наша квартира.Солнечный луч лежал на голом полу.Тишина давила на уши.Я знал,что произошло,ещё до того,как мозг сформулировал мысль.
Её нет.
Она ушла.
Я подошёл к двери в детскую.Она была приоткрыта.Внутри царил тот жуткий,выставочный порядок.Стены жёлтые,кроватка белая,мобиль с птичками застыл в неподвижности.В кроватке никого.Никого.Просто стерильная простыня.И на пеленальном столике – белый листок.
Я подошёл ближе.Моим почерком,но не моими словами было написано:
«Нугзар,я не могу.Я забрала сына.Не ищи.Ты – напоминание обо всём плохом.
Прости.Наташа».
В кошмаре не было ни крика,ни протеста.Был только леденящий вакуум,засасывающий внутрь всё: дыхание,сердцебиение,саму волю к существованию.Я рухнул на колени на этот жёлтый пол,и из груди вырвался беззвучный,раздирающий стон.Именно он и разбудил меня.
Я открыл глаза.Лицо было мокрым.В горле стоял ком.Я сглотнул,пытаясь протолкнуть его обратно.Я лежал на боку,и моя правая рука,совершенно онемевшая,была обвита вокруг Наташи.Она спала,прижавшись спиной к моей груди.Я чувствовал твёрдую линию её позвоночника,тёплый вес её тела,доверчиво отдавшегося моим объятиям.Её дыхание было ровным,чуть слышным,живым
Я осторожно,чтобы не потревожить её,придвинулся ближе,уткнувшись лицом в её волосы у основания шеи.Вдохнул.Запах сна,её шампуня,её кожи – самый настоящий,самый верный запах в мире.Сердце всё ещё колотилось,отдаваясь в висках глухими ударами,словно отбивая отступление того ночного ужаса.
Она здесь.Она спит.Он здесь,внутри неё.
Я медленно высвободил свою онемевшую руку.Колющая боль от прилива крови была почти благословенной – ощутимой,реальной.Я приподнялся на локте и смотрел на неё.В предрассветном сером свете её профиль казался вырезанным из тёплого мрамораЯ наблюдал,как поднимается и опускается её грудная клетка под тонкой тканью пижамы.Каждое движение было доказательством.
Кошмар отступал,но оставлял после себя холодную,липкую дрожь где-то глубоко под рёбрами.Он был слишком логичным,слишком правдоподобным.Ведь я и был этим «напоминанием обо всём плохом».Я был узлом,в котором сплелись предательство,смерть,тюрьма.Какой матери захочется растить ребёнка в тени такого дерева?
Я откинул одеяло и тихо встал с кровати.Пол был прохладным под босыми ногами.Я поправил одеяло на Наташе,укрыл её до самых плеч,позволив ладони на мгновение задержаться на её плече.Потом вышел из спальни,притворил дверь и пошёл на кухню.
Тишина в квартире теперь была другого рода.Не пустой,а наполненной её присутствием за стеной.Я налил в чашку воды,выпил залпом,стоя у раковины и глядя в чёрный квадрат ночного окна,в котором отражался бледный силуэт: я сам.
Любовь.Что я о ней знал? Раньше мне казалось,что это огонь,страсть,стихи,написанные кровью.С Леной это было похоже на болезненный ожог – яркий,но оставляющий шрам.С Наташей… это было иное.Это было знание.Я любил не абстрактную «любимую женщину».Я любил каждую её конкретную,малую частицу.
Я любил ту едва заметную ямочку на левой щеке,которая появлялась только при самой искренней улыбке.Любил то,как она морщила нос,читая скучный юридический документ.Любил её привычку теребить цепочку на шее,когда задумывалась.Любил её практичный,немного скептический ум,который всё проверял и анализировал,но при этом безоговорочно верил в мои стихи.Любил её силу,которая держала на плаву нас обоих,когда я был сломлен.Любил её тихую,спокойную нежность,которой она покрывала мои срывы,как целебным бальзамом.
Я любил даже то,как она сейчас спит,забравшись под одеяло с головой,как ребёнок.Любил то,как она ворчала сквозь сон,если я ворочался.Любил её утренний голос,хриплый и беззащитный.Это была не любовь-вспышка.Это была любовь-атмосфера.Воздух,которым я наконец-то мог дышать полной грудью,не боясь,что в нём окажется яд.
Но этот кошмар… он вытащил наружу мой самый глубокий страх.Не страх смерти или боли.Страх быть брошенным.Остаться одному с грузом своего прошлого.Быть признанным… непригодным для простого человеческого счастья.
Мне нужно было за что-то уцепиться.За что-то реальное и созидательное.Я прошёл в кабинет,включил настольную лампу.Я сел перед ноутбуком,открыл новый файл.Курсор мигал на белом экране,выжидающе.
Я не стал писать про любовь или страх.Я начал писать про отца.Про мужчину,который впервые берёт на руки своего новорождённого сына и чувствует не восторг,а панический ужас.Потому что он видит в этом крошечном лице все свои ошибки,все свои грехи,и понимает,что теперь должен быть безупречным.Должен стать скалой.А он всего лишь человек,полный трещин.
Слова текли легко,будто они ждали этого момента.Это была не моя история в чистом виде,но в ней была капля той самой дрожи,что ещё не отпускала моё сердце.Я писал,и в процессе письма страх кошмара постепенно терял свою власть.Он превращался в материал,в глину,из которой можно что-то вылепить.Я не был беспомощной жертвой сна.Я был творцом,который этот сон обуздывал.
Прошло,наверное,около часа.Я услышал лёгкий шорох из спальни,затем тихие шаги.Наташа появилась в дверях кабинета,заспанная,в моей старой футболке,которая была на ней велика.Она потерла глаза.
— Ты чего не спишь? — её голос был хриплым от сна.
— Приснилось что-то, — честно сказал я,отрываясь от экрана. — Не смог заснуть.Пошла работа.
Она подошла,обняла меня сзади,положив подбородок мне на макушку.Посмотрела на экран.
— Опять что-то мрачное? — спросила она,но в голосе не было упрёка,только понимание.
— Не без этого.Но это… очищает.
— Тогда иди,очистись уже до конца в кровати.Холодно.
Она потянула меня за руку.Я сохранил файл,выключил лампу и позволил ей увести себя обратно в спальню.Мы легли,и на этот раз она прижалась ко мне,запрятав лицо мне в грудь.Я обнял её,чувствуя,как окончательно тает последний лёд кошмара,растопленный её теплом.
Мы лежали,не торопясь вставать.Солнечные зайчики играли на потолке.Мы говорили о ерунде.О том,что на завтрак.О странном сне,который приснился ей (про гигантскую клубнику,преследующую её по коридорам суда).Потом разговор как-то сам собой перешёл на стихи.
— Ты знаешь, — сказала Наташа,рисуя пальцем узоры на моей груди, — я вчера перечитывала Тютчева.«Люблю грозу в начале мая…» Знаешь,я всегда представляла это так пафосно,красиво.А сейчас подумала,какая,в сущности,правда.После зимы,после всей этой спячки – такой разряд.Очищение.
Я улыбнулся,глядя в потолок.В голову пришла старая,дурацкая пародия,которую мы когда-то читали в университете на паре по литературе.Я даже не подумал,просто сказал вслух,своим самым пафосным,декламационным голосом:
— Люблю грозу в начале мая,
Ебнул гром – и нет сарая.
Наступила секунда тишины.Потом Наташа фыркнула.Потом рассмеялась.Не сдержанно,а громко,искренне,так что её тело затряслось у меня под боком.И я присоединился к ней.Мы смеялись,как дети,над этой глупой,нелепой строчкой,и в этом смехе не было ничего,кроме чистой,лёгкой радости.
Когда смех утих,она повернулась ко мне,всё ещё улыбаясь,но взгляд её стал задумчивым.
— Ты представляешь, — тихо сказала она, — я бы никогда не смогла так расслабиться с Андреем.Не смогла бы вот так,с утра,валяться в постели и говорить глупости.И уж тем более так смеяться.Он был… хорошим человеком.Неплохим.Но он был… правильным.С ним нужно было быть соответствующей.Правильной женой.Никакого безумия.Никакой поэзии,тем более похабной.Никакой вот этой… — она сделала жест,словно обнимая всё пространство вокруг нас, — этой нежной,немного неряшливой,настоящей жизни.
Она помолчала,а потом добавила ещё тише,почти шёпотом:
— Он был как прочный,добротный шкаф.Надёжный,но внутри пустой.А ты… ты иногда шатаешься,как дерево на ветру.В тебе бывают трещины.Но ты живой.И в тебе столько света,Нугз.Даже когда тебе самому кажется,что его нет.
Я ничего не сказал.Я просто притянул её к себе и крепко обнял,закрыв глаза.Кошмар растворился без следа.Не осталось даже воспоминания о холоде.Только благодарность.За этот смех.За эту нежность.За то,что я могу быть ненадёжным,шатающимся деревом,а не безупречным,пустым шкафом.И за то,что она видит в этом свет,даже когда я его не вижу.
Это и была та самая точка опоры.Не в несокрушимой силе,а в принятии.В праве быть собой – треснувшим,испуганным,пишущим похабные пародии на классику – и всё равно быть любимым.Быть домом