35
Больничная палата была белой.Слишком белой.Слепяще-стерильной,лишённой полутонов.Свет люминесцентных ламп падал на всё одинаково,не оставляя теней для укрытия.Я сидел на краю своей койки,сжав в руках пластиковый стаканчик с тёплым,невкусным чаем.Моё тело ныло – последствия адреналиновой встряски,падений,общее напряжение.Но физически я был почти цел.Меня продержали под капельницей,проверили сердце,заставили говорить с психологом – стандартный протокол для жертвы нападения.Главный удар пришёлся не по телу.
За тонкой перегородкой,задернутой синей шторкой,была её койка.Туда несколько часов назад осторожно,на каталке,привезли Наташу.Её не будили.Врач объясняла мне тихо,будто в библиотеке:
— Мы ввели её в медикаментозный сон.Это нужно,чтобы организм полностью восстановился после воздействия сильнодействующего снотворного.Ей ничего не угрожает.Ребёнку тоже.Сердцебиение плода отличное,УЗИ показало,что всё в порядке.Ей просто нужно время,чтобы яд вышел из системы.Она проснётся,когда будет готова.
«Яд».Так врач назвала то,что дала ей Лена.Это слово висело в воздухе,ядовитым и точным.
Мне разрешили остаться в палате.Я отодвинул шторку,чтобы видеть её.Она лежала на спине,под капельницей,дыхание ровное,механическое,грудь подымалась и опускалась в такт тихому писку монитора.Её лицо было бледным,но спокойным.Не было ни боли,ни страха.Просто глубокий,искусственный покой.Я боялся до неё дотронуться,будто мог нарушить этот хрупкий,лечебный мир
И вот я сидел и смотрел на неё.А в голове,вопреки воле,всплывали другие образы.Другая женщина.Другая больница? Нет,не больница.Маленькая,убогая квартирка на окраине,которую мы снимали,когда только начинали.Лена.Она смеётся,запрокинув голову,и макает кусок батона в дешёвое какао.Её смех тогда был лёгким,как пух.Не тем ядовитым,каким стал позже.А тогда… тогда я был безумно,до головокружения,до боли в груди,влюблён.
Я вспомнил,как писал ей стихи в тетрадку в линейку.Не те выверенные строчки,что позже выходили из-под пера,а искренний,юношеский бред,полный клятв в вечной любви и сравнений с феями и звёздами.Я читал их ей,краснея до корней волос,а она слушала,прикрыв глаза,и потом целовала меня в губы,говоря: «Ты гений,Нугзар.Самый настоящий».Она верила в это.Тогда верила.
Я вспомнил,как мы грелись одним одеялом зимой,потому что денег на отопление не хватало.Как она приносила мне чай,когда я сидел над своими первыми,корявыми программами до трёх ночи.Как мы мечтали.О большой квартире.О путешествиях.О… детях.Да,тогда она говорила: «Я хочу твоих глазёнок,Нугзик.Мини-тебя».А я представлял себе мальчика,которому буду читать свои стихи
Когда всё начало меняться? Точного дня я не помнил.Это был постепенный сдвиг тектонических плит.Её лёгкость стала раздражительностью.Её вера в мой талант – насмешкой над «несерьёзным баловством».Мечты о детях сменились холодным: «Не сейчас.Потом.Ты же не можешь нас обеспечить».А потом и это «потом» исчезло,заменившись вечным «нет».Большая квартира стала не общей целью,а её личным трофеем,в который я не вписывался.Мои стихи были «постыдными»,их нужно было прятать от гостей.
Я думал,это я виноват.Что недостаточно стараюсь.Что моя любовь должна быть сильнее,чтобы растопить её лёд.Я таскал этот груз вины годами.И даже когда встретил Наташу,эта вина шла за мной по пятам,шепча: «Ты предатель.Ты бросаешь ту,которая была с тобой в нищете»
Но сейчас,глядя на спящее,отравленное лицо настоящей любви моей жизни,я наконец позволил себе назвать вещи своими именами.То,что было с Леной, – не любовь.Это была болезненная,симбиотическая зависимость.Сначала сладкая,потом удушающая.Она не любила меня.Она любила идею «талантливого парня»,которого можно лепить под себя.А когда я начал обретать собственную форму,не ту,что ей нравилась,она решила… приворожить.Привязать насильно.Это не было любовью.Это было колдовством.А когда и колдовство перестало работать,осталась только ярость собственника,лишённого своей вещи.
Я не предавал.Я выживал.Я бежал из плена.И теперь эта тюремщица,не сумев вернуть «имущество»,решила его уничтожить.
Из груди Наташи вырвался тихий,чуть слышный звук.Не стон.Скорее,аздох.Я замер,вперившись в неё.Её веки дрогнули.Пальцы на руке,свободной от капельницы,слабо пошевелились.
Я вскочил,забыв про боль,и подошёл вплотную к койке.Моё сердце колотилось так,что,казалось,заглушит писк монитора.
— Наташа? — прошептал я, беря её шевельнувшуюся руку в свои.Ладонь была тёплой,живой. — Детка,ты слышишь меня?
Её глаза медленно открылись.Сначала невидящие,затуманенные лекарствами и остатками кошмара.Она несколько секунд смотрела в белый потолок,потом медленно,с трудом перевела взгляд на меня.Узнала.В её глазах не было паники,только глубокая,непонимающая усталость.
— Нуг… зар? — её голос был хриплым,едва слышным,как скрип несмазанной двери. — Что… где мы?
— В больнице.Всё хорошо.Ты в безопасности, — я говорил быстро,гладя её руку,боясь,что она снова закроет глаза. — Тебя… напоили.Снотворным.Но теперь всё позади.
Она медленно моргнула,пытаясь собрать мысли в кучку.
— Я… помню,дверь… звонок.Думала,ты что-то забыл… — она замолчала,и в её глазах промелькнула тень того ужаса. — Она.Лена.Она была…
— Да, — коротко подтвердил я.Больше не надо было ничего скрывать,смягчать. — Она была.Она вломилась к нам.Дала тебе выпить что-то.Я вернулся… и застал тебя без сознания.
Наташа закрыла глаза.Не от слабости,а как будто пытаясь стереть образ.
— А ты? — спросила она,не открывая глаз. — Ты… с ней? Она с пистолетом…
— Я жив, — сказал я,и мои пальцы сжали её ладонь чуть сильнее. — Она выстрелила,но промахнулась.В окно.Потом приехала полиция.Михаил.Её задержали.
Наташа открыла глаза.В них появилась привычная,стальная ясность,пробивающаяся сквозь медикаментозный туман.
— Ребёнок? — один только шёпот,но в нём был весь её мир.
— Врачи говорят,что всё идеально.Сердцебиение есть.С тобой всё будет хорошо.Тебя просто вывели из-под действия препарата.
Она кивнула,и взгляд её снова стал рассеянным,уставшим.Но я видел,как плечи под тонкой больничной простынёй чуть расслабились.Главный страх был развеян.
— Расскажи… всё, — попросила она. — Я хочу знать.
И я рассказал.Всё,что помнил.Свой страх у двери.Звонок Михаилу.Взлом.Её на полу.Появление Лены.Наш диалог.Её бредовые предложения.Мои последние слова ей.И выстрел.Рассказал,не приукрашивая,не скрывая своего страха и своей ненависти.Она слушала молча,не перебивая,лишь изредка моргала.Когда я закончил,в палате повисла тишина,нарушаемая только равномерным писком аппаратуры.
— Она конченная, — наконец тихо сказала Наташа.Не со злостью.С констатацией факта. — Ей теперь… что? Тюрьма?
— Михаил звонил час назад, — сказал я. — Психиатрическая экспертиза уже назначена.Но даже если её признают вменяемой,а её адвокат будет настаивать на аффекте… покушение на убийство,незаконное проникновение,причинение вреда здоровью.Ей грозит большой срок.И обязательно принудительное лечение. И… — я сделал паузу, — суд удовлетворит наш иск о моральном ущербе.Максимальный.Она будет выплачивать его до конца дней.Если выйдет.
Наташа снова закрыла глаза.Казалось,она не столько радуется возмездию,сколько хоронит последние страхи.
— Хорошо, — просто сказала она. — Значит,это… правда конец.
— Да, — выдохнул я,и в этом слове была целая вселенная облегчения. — Настоящий конец.
Мы молчали.Потом она слабо пошевелила рукой,которую я держал.
— Подойди ближе.
Я присел на край её койки.Она медленно,будто каждое движение давалось с огромным трудом,положила мою руку себе на живот,под простыню,на теплую ткань больничного халата.
— Он там, — прошептала она. — Послушай.
Я осторожно,боясь сделать ей больно,приник ухом к тому месту,куда она направляла мою руку.Сначала слышалось только урчание её организма,биение её сердца.А потом… потом я различил другое.Частое,отрывистое,как пульсация крошечного мотора.Ту-тук,ту-тук,ту-тук.
Слёзы хлынули из моих глаз сами,тихие и жгучие.Я не пытался их сдержать.Я прижался щекой к её животу,слушая этот звук – самый главный звук на свете.Звук жизни,которая продолжалась.Вопреки ненависти,вопреки яду,вопреки выстрелу в ночи.Наша жизнь.Настоящая.
Наташа положила руку мне на голову,слабо перебирая пальцами мои волосы.
— Всё хорошо, — тихо сказала она.Не мне.Себе.Нам. — Теперь всё будет хорошо.
Я лежал так,слушая стук двух сердец – её и нашего ребёнка, – и чувствовал,как та последняя,ледяная оскомина страха и вины,что жила во мне со времён Лены,наконец-то растаяла.Её больше не было.Осталась только эта тишина палаты,наполненная живым,стучащим чудом.И её рука в моих волосах.Тихое,уставшее,бесконечное прощение и любовь.