ТРАГЕДИЯ ⧓ КОМЕДИЯ

Сижу в кафехе, голодный как пёс, жду свою карбонару-родненькую. Ну, вроде норм: тепло, тихо, хавка вот-вот прилетит. Даже треня сегодня на изи прошла — Чанг Ву резко добрый стал, отпустил зачем-то. А зачем? Я думаю: «В чём поинт? Может, реально бог простил мне все грехи?» Может, я своё уже отмучился, теперь новая жизнь разбежится весенним ручьём?
Но тут телефон — бах! — лагает, как сраный Пентиум. Решил отель оплатить, а приложение не открывается. Ну вот, открылось, ну, поехали... и платёж не проходит! Каждый раз вылетает. Ещё пару раз пробую — функционирт нихт.
— Ну чё за порожняк? Ну давай, чехлись! — шепчу ему, как будто это его убедит. — Ну по-братски, ну...
А он глухо виснет, как моя память дурЬная.

Кидаю его на стол, смотрю на него. «Чё за кидок? Где я так прокололся? Неужели всё просадил?» Начинаю в голове крутить: бабки, бабки... Куда всё улетают? Кофе — много кофе, доставка жратвы на скорости света, какие-то стрёмные подписки на рандомную дичь, казино онлайн... Сколько ж у меня на карте, что я уже неделю Стар Гранд оплатить не могу?! Или всё дело в тельчике? Но решать всё это сейчас? Нет, не сегодня. Пусть как-то само рассосётся.

Очень хочется позвонить ей. Смотрю на телефон и понимаю — не даст, гад. Гляжу на свои руки, убитые об Валеру... понимаю: рано. Ей принц нужен, с балансом на карте, с рабочим тельчиком, а не гопарь. Я дела все быстренько налажу и приду к тебе предельно культурный и нарядный. Дождись меня только, манюня.

Краем глаза вижу чела за соседним столом. Такой себе тип, что в глаза бросается из разряда фриковых. Помятый весь, как будто его стиралкой отжали. Сидит, пальцами по столу барабанит. Нервный, чую. Я стараюсь не замечать, но он кидает на меня косяки. Доедаю свою пасту, собираюсь линять, а этот как начнёт качать:
— Ты знаешь, кто ты?

Я поворачиваюсь, думаю: «Это мне? Или он на ветер кидает ноты?»
— Чего? — говорю, хмурясь.

И тут он наклоняется, прям к лицу лезет. Думаю: «Ну всё, щас ляпнет что-то, что жизнь перевернёт!»

А он берёт и... нюхает меня!

— Эй, ты чё творишь?! — отшатываюсь.

А этот только кивает:
— Пахнешь странно. Не как все. Ты точно не из наших.

Я замираю, тупо глядя на него, молчу, а он уже встал, кинул пару монет на стол и свалил.
«Ну и ладно, фиг с ним», — думаю. А через минуту смотрю — стоит за окном, таращится на меня.
«Чёго ему надо, чудик?»
Надеваю куртку, выхожу. На улице свернул за угол, оглянулся — пусто.
«Может, это вообще не люди, а гули?» — усмехаюсь, иду дальше, думаю, как жить на свете и как вертеться теперь буду ради тебя, Злата.

Решил я сегодня упасть у Макса. Подъезжаю к его дому, забираю Xbox с собой. Батя, как знаю, может тачку вместе с ним подрезать — от него всё что угодно жди. Захожу в подъезд, на третий этаж поднимаюсь. В пролёте стеночка такая: «РЕНАТ КОНЧ, ВЕРНИ ДОЛГ!» Ну просто искусство. Вместо смеха меня вдруг накрыло раздражение на этих, кто бабло придумал. Сколько можно круговорот насилия из-за бумаги запускать?
У двери Макса звоню. Он открыл, и я прям с ходу:
— У тебя диван ещё жив? Или ты его уже на "Отдам даром" сплавил? — ржу.

Макс стоит на пороге мрачный, помятый:
— Ты какой-то дёрганный, не? Заваливайся.

Захожу, оглядываюсь, куртку на стул кидаю.
— У тебя уютно. Может, вообще к тебе переселюсь?

— Попробуй только, — хмыкнул Макс. Что случилось?

— Да ничего, в отеле оплата не прошла, тел тупит. Разбираться уже лень.

— Хм. — Макс поднял бровь. — А зачем отель?

— Хата к бате улетела. Даром пришла — даром ушла. Всё, как с твоей мебелью, Макс.

— Тогда как раз утром вместе на обследование попрём, мне надо будет справку донести. Подожди, почему хата улетела? Твой старик что, уже новый пакет санкций против тебя задвинул? А что ты натворил?

— Короче, было так. Дай, думаю, зайду в его этот офис, понял? Сделаю там ревизию, иконы, может, стырю — ну так, для красоты, рамки поменяю. Типа я же тоже художник, ёпта. А этот дракон сразу взорвался, решил, что я его режим свергаю.
И самое угарное — я ж, по сути, даже начал в Бога верить, а он всё равно так на меня взъелся, как будто я у него кассу вынес.
Окей, покуролесили и хватит, бабос у него есть, далась ему моя хата — тупо зе мед хаус оф зе волд.

— Эдичка, ты не просто кретин, ты просто бог всех кретинов! — залился смехом Макс. — Ты реально не понял, чего твой батя хату отжал? Ты ж хотел спиздить иконы, ёбаный в рот!
— Дядя, ты просрался им в лицо так называемым творчеством. Да ты же просто мародёр священных реликвий, он снова поржал в голос.
Тебе повезло, что пацаны не покатали! Ты просто отжёг! Бро, я хз, как ты будешь это разгребать, но насмешил ты меня знатно. Ладно, не парься, живи у меня сколько хочешь.

— Да перестань! Там у них иконы и то левые стояли. Хату за иконы отжимать — это бред, согласись.

— Не, брат, — Макс хмыкнул, уже без улыбки. — Это не про иконы было.

— В смысле?

— В смысле твой старик хотел, чтоб ты хапнул последствия.

Эдик, будто не расслышал:
— Он понаставлял туда своих шестер. Я еле Xbox вынес! Вот это уже низко было, я считаю! Ну и наконец я хотел выгрызть нам какое-то здание под зал, но всё ж по п* пошло.

Макс развёл руками:
— Ну что сказать, Эдик... Жизнь — сложная штука, особенно если мозгов нет. Про зал не парься, мы уже нашли. Вот тут теперь бум! — он показал локацию на телефоне.

— Огонь, это ж не в ебенях даже, почти близко.

— Ладно, го спать. Будем завтра как дебилы вставать в шесть утра и пиздовать в больничку.

— Да го, — залёг на диван.
Но перед сном ещё раз чекнул телефон — опять завис.
«Ну и ладно», — думаю. — «Хотя бы бабки не уйдут случайно».
С этой мыслью и вырубаюсь, жду новый день.
Но ночью сон не идёт. Кручусь, а потом и вовсе будит меня какой-то шорох. Чисто как будто кто-то крадётся. Открываю глаза, потом слышу, как на кухне что-то звякнуло. Я и так не спал толком из-за этого долбаного медосмотра. Заглядываю за угол — фигура у холодильника копается. Дверцу открыла, достала что-то, оборачивается — и чуть в меня не врезается.
— Ты?! — выпаливаю я, как громом поражённый. — Амина? Дочка тренера? — стою как безумный, смотрю на неё.

Она даже не вздрогнула. Повернулась ко мне лениво, как будто я тут просто пассажир.
— Ну да, я. Бинго, детектив. А что?

— А ты чё тут делаешь? — переспрашиваю, хриплю, хотя всё и так очевидно.

— Пью молоко, — Амина усмехнулась и молча сделала глоток из пакета.
Я смотрю на неё, на комнату Макса, потом обратно на неё.

— Может, хватит пялиться?

— Эээ, сорян, просто... не думал, что Макс настолько... рисковый, — выдавил я, явно чувствуя, как мозг плавится. — Подожди, подожди, ты чё, с ним... — я снова заикаюсь от абсурдности мысли. — Встречаешься?
Амина возмущённо:
— Иди гуляй! Какое твоё дело? Чё ты влез вообще?

— Ладно, я понял. Хорошо, — поднимаю руки. — Но тебе самой ни капельки не кажется, что ему это боком вылезет? — я соединил большой и указательный пальцы 🤏
Она пожала плечами, как будто раздумывая, как отшутиться.
— Может, он любит острые ощущения.

— Ощущения?! — чуть не рассмеялся я. — Ну-ну, посмотрим, какие ощущения будут, когда твой батя об этом узнает!

— Это его выбор. Мне какое дело до ваших тренировок? — Амина медленно опускает пакет на стол и подходит ближе. Я чуть отступаю, потому что взгляд у неё такой, будто щас реально пришибёт.
Она пропаливает меня своими казахскими глазищами и говорит:
— Отойди, Онегин, от осиновой опушки. — Потом разворачивается обратно к холодильнику.

В этот момент я понял, что с Максом надо говорить срочно.
Влетаю в его комнату, швыряю подушкой прямо ему в лицо:
— Так-так, значит, у нас тут новый выпуск: «Встречай рассвет с дочкой тренера».

Макс подрывается:
— Чтоо?! Чё происходит?!

Тут до него доходит, о чём я, он зарывается в подушку:
— Чёрт... Ты должен был спать.

— Ну, я и спал, пока она тут молоко не стала красть, — выдавил я сквозь нервный смешок.

— Тише ты. Она просто ночует, понял? — он наконец сел, потирая глаза.

— Да-да, просто в твоей кровати. Я понимаю тебя, Макс. Но боюсь, Чанг Ву не оценит.

— Он не узнает. У нас всё... ну, под контролем, — Макс старается звучать уверенно.

— Ну да, конечно. Всё под контролем. Особенно твои похороны, Макс.
Он вздохнул, замялся, потом пробормотал:
— Ну да, признаю, есть немного кринжа во всём этом... Она сама пришла, что я должен был сделать? Выгнать её, что ли? Короче, давай договоримся: ты ничего не видел и не слышал. Спи уже, утро скоро.

— Ага, удалил из удалённых — и всё, чист. Не думаю, что так это работает.
По твоему, она молчать будет? Ты вообще видел, как она на людей смотрит? У неё глаза как у Годзиллы!

— Она... ну, она не такая. Она нормальная. Ей сейчас просто тяжело, шаришь? Я хотел помочь.

— И лучший способ помочь — это вот это? — указал я на кровать.
Слабенький на передок? Это ж Амина. Ему даже гугл-карты не нужны, чтоб тебя закопать! Макс, за что ты столько потел? Это ж твоя карьера!

Макс устало посмотрел на меня:
— Всё будет ровно. Расслабься, — повторил он твёрдо, хотя сам себя нае...ывал.

— Всё, ладно, я понял, что ты на свой богомоловый кураж уже настроился. Так сказать, сократил курс «из пиз..ы в могилу».
Выхожу из комнаты, говорю себе:
— А я думал, что я попал в топ сценариев, несовместимых с жизнью, а тут ты — тупо флагман по трагикомедии!
Прохожу мимо кухни, вижу: кран открыт, вода наполнила раковину и переливается. Ну я кран закрыл.

А она забегает вслед за мной и орёт:
— Ты вообще нормальный? Зачем раковину топить?

Я ошарашенно смотрю на неё:
— Это не я! Оно так уже было, когда я зашёл!

Она фыркает, как будто ей даже смешно:
— Ну да, не ты, только ты стоишь ближе...

В этот момент Макс выглядывает из своей комнаты — сонный, раздражённый.

Амина тут же ему:
— Макс, твой дружок тут бассейн устраивает. Это вообще нормально?
Макс, не особо разбираясь, сразу на меня:
— Эдик, ты чего кран не закрываешь? Ты ж не первый раз у меня.

— Говорю, это не я! Это она всё сделала!

Амина пожимает плечами:
— Конечно, обвини девушку. Очень по-мужски.

Макс махнул рукой:
— Эдик, просто вытри и не будите меня больше.

Взял тряпку, чтоб Макса не бесить, а Амина, выходя за ним, с вызовом бросает:
— Вот так легко прогибаешься, чемпион? Даже скучно.

Возвращаюсь на диван, но сон так и не идёт. Потом сплю и вижу себя мелким пацаном в какой-то убитой поликлинике. Вокруг — труха: стены обшарпанные, на них кровь, слизь, и вонь стоит гнусная такая — типа йода, старых тряпок и чего-то, что давно сдохло. Из всех кабинетов верещит детвора. И их крики такие, писклявые, по ушам режут. Я сижу на лавке, рядом мама. Она держит меня за руку крепко, как плоскогубцами зажала. Смотрит на часы, лицо такое лютое: то ли злая, то ли ей вообще фиолетово. И тут она выдаёт:
— Это быстро, это нужно для твоего же блага, — её голос как гром.

У меня внутри всё переворачивается. Я ж понимаю, что я следующий, начинаю дёргаться, пытаюсь вырвать руку, но фиг там — как прилепилась.
— Мам, ну не надо, мам! — начинаю ныть. — Я всё сделаю, честно! Уроки, уборка, посуду всю помою!

Она даже не смотрит. Сидит как статуя, бронелобая такая. Я уже повис на её руке, ногами отталкиваюсь от лавки, тяну изо всех сил, но она вообще — ноль эмоций.
И тут двери кабинетов начинают открываться. Оттуда выходят дети. Они странные, притрушенные, типа их мозги выключили. Отрешённые, как дауны. У них катетеры в руках торчат, изо рта течёт яркий сироп. Они по коридору идут, доходят до стены и снова идут обратно. Всё это выглядит как сломанный механизм.

Затем появляются доктора. Халаты грязные, в кровищи, они в масках, но вот руки — жуткие. Они как у осьминогов: такие длинные, тонкие, сгибаются не туда, пальцы как змеи — вьются. Один док держит огромный шприц, другой — пилу, которая жужжит так мерзко, что волосы на голове шевелятся. И вот этот док тянет ко мне свои "клешни".

Я ж, конечно, обос...ся, в ужасе пытаюсь высвободиться, реву во всю, как бедолага:
— Не надо! Мам, ну я всё понял! Больше не буду! Мамочка, пожалуйста! — клянусь, я готов был на всё, чтоб они съ*бались.

А она сидит, спокойная такая:
— Не бойся, мальчик, это совсем не больно.

И тут раз — она отпускает мою руку, и я прям в лапы этих доков.

Я на полу, поднимаю глаза — док длинный, как небоскрёб, и лицо пустое. У них вайб как в "Атаке титанов": в них нет ни доброты, ни жизни. Я охуе...аю, пытаюсь отползти, но пол какой-то скользкий, руки не цепляются. Меня тащат эти мутные твари, их пальцы-змеи обвивают меня. Я пытаюсь вырваться, но их хватка не ослабляется. Поднимают меня, кладут на носилки, заносят в кабинет, скручивают всё тело, как ремнями, — я связан.

С потолка капает слизь. Летит в лицо. Я дёргаюсь, но ничего не могу сделать. Один из доков подходит с железной палкой этой, пытается мне открыть рот, засунуть её. Я метаюсь, бьюсь как в припадке, не чувствую ни рук, ни ног, и уже сил так мало. Доктора тянут ремни-змеи всё туже, и уже железо касается зубов. Я не кричу, чтоб зубы не расцепить. Голоса врачей двоятся и шепчут:
— Давай, мальчик, это быстро.
Открой рот и скажи «Ааааа»... Ты... ты станешь лучше, ты поправишься.

Глазами я ловлю взгляд мамы. Она подходит, её лицо холодное, спокойное. Врачи говорят:
— Подержите его.

Она кивает, берёт меня за плечи, но я схватываю её за кофту, в панике скребусь по её одежде пальцами, тяну, впиваюсь:
— Мамочка, проснись! Помоги! — рыдаю я. — Я всё сделаю, только вытащи меня отсюда!

Но она стряхивает меня, как грязь. Её лицо злое, и она говорит:
— Ты шкодник! Тебя исправят.

Я тону в змеях, я почти сдался, пытаюсь смириться с неизбежным. Стираю слёзы с лица об руку, а с ними и слизь гадостную, и влага помогает выскользнуть из хватки этих змей. Я вытаскиваю руку, вторую. Я рву с места, вылетаю из кабинета, бегу по коридору.

Доки за мной, их тени мелькают по стенам. Двигаются быстрее, чем люди, как отдельные от доков существа. Я вижу стул на полу, перепрыгиваю через него, едва не падаю. За спиной слышу:
— Лечиться нужно... Не уйдёшь...
Их голоса заполняют коридор, как будто звук из преисподней. Он становится всё громче, всё противнее, и вот уже я слышу, как приближается повозка с пациентами. Её тоже везут доки, но они меня не ловят. Она мчится. Дети хором кричат:
— Цепляйся!
Я прыгаю, хватаюсь за её ножку, держусь изо всех сил. Повозка рванула меня вперёд, но затем вдруг резко свернула. Я отлетел и покатился в стену.

Оборачиваюсь. Коридор бесконечный, а шаги врачей всё громче. Снова бегу как ошпаренный. Ноги дрожат, я бегу. Они меня не держат, я почти ползу. Впереди дверь, из неё свет. Он не холодный, как всё здесь, а тёплый, дневной.
Я открываю её, думаю: вот оно, спасение... Но там стоит мама. Она смотрит на меня как "Чужой", очень злая. Входит, преграждая путь:
— Зачем ты сбежал? Теперь всё будет ещё хуже...

Я просыпаюсь весь в холодном поту...