19. Долгожданный отдых
Эдик зашёл в квартиру, тихо закрыл дверь, машинально скинул кроссовки. Плечом нащупав стену в полумраке, он прошёл по коридору в сторону комнаты. Вдруг из неё вышла незнакомая девушка, пронеслась мимо него к выходу, что-то пробормотала себе под нос, рассмеялась, оделась и вышла, зацепив дверной косяк.
Он развернулся у входа и остановился.
Диван был занят.
Не просто занят — обжит. Подушки сдвинуты, на спинке висела куртка, на сиденье — открытая сумка, из которой торчали какие-то пакеты. На полу стояла кружка с тёмной жидкостью, и он непроизвольно уловил странный и резкий запах.
Амина лежала, поперёк, поджав под себя ноги, уставившись в потолок.
— Втычишь?
Она повернула голову и посмотрела на Эдика. Взгляд был стервозный.
— ...а ты чё, думаешь, я тут для тебя?
Она усмехнулась, снова отвернулась и замолчала.
Эдик постоял секунду, не сказал ничего, только отметил: лечь некуда.
— Ты чё, тут, мурлыка, а где Маша?— спросил её вдруг вошедший Макс.
Она кивнула:
— Ага. Тут нормально. Мне тут норм.
Эдик рухнул в кресло — оно было «гадостно неудобное, тугое, будто нарочно сделанное для какого-то Сталина». Жёсткие деревянные подлокотники уперлись в руки.
«Ну, жить можно», — подумал он, поерзал и уже вполне себе умостился ночевать, как вдруг зазвонил телефон Макса.
Тот посмотрел на экран и сразу на Эдика.
— Это... батя твой.
Эдик быстро прикинул, не ляпнул ли он чего на интервью...
Макс протянул ему трубку. Он взял и поднёс к уху.
— Да.
— Опять шутовщину устроил?!
На хлебушек заработал?
Эдик замер, прикусил губу изнутри.
«Уже напели?» — подумал он.
— Ты хоть понимаешь, во что мне это обходится?! Спятил?! Ты когда языком махал — о чём-то думал?
Идёшь куда глаза глядят, потом же сам и воешь. Где ни пройдёшь — после тебя одно пепелище остаётся.
Ты в своём уме?! — что ты в люд выносишь?! Про иконы на весь свет орёшь, как не совестно!? Отлупил тебя? Квартиру отобрал? Да ты сам себя опозорил! Вывалил на публику всё своё гнильё. Честь семьи — это для тебя что, шутка?!
Его плечи осели.
— Блин... Ну... скажи, что это постанова была, да и всё.
— Что ты мне тут лапти обуваешь? Думаешь, людям не видно? Порочный ты, уже лыка не вяжешь.
У Эдика по спине пробежал холод.
— Погряз по уши, и ещё глаза поднимаешь...
— Да я... Я не сказал, чё хотел... А чё сказал — не со зла... То есть не сказал то...
— Да с тебя взятки гладки! Извернешься так, что и не поймёшь, где у тебя голова, а где хвост! — Слушай сюда:
Ты себя дискредитируешь. Нас дискредитируешь...
Он смотрел в стену, слушал.
— Сколько раз говорил тебе не болтать ерунды, а ты язык распустил?! Решил, сынок, обойти меня стороной? С уставом не считаешься?
А перед Всевышним как ответ держать будешь!?
Эдик почувствовал, как горло сжимается, промолчал.
За такие выкрутасы потом долго платят. Думаешь, мимо пронесёт?
Думаешь, тебя не коснётся провидение?
Так вот знай:
И на старуху бывает проруха! Заработал он...
Не обольщайся...
Запомни: я решаю, что у тебя есть, а чего нет.
— Понял.
Ишь ты, смелый... Дури налепил. Смешно сейчас, а потом отмыться не сможешь.
...Интервью твоё как клей потом на тебе налипнет, не оторвёшь.
Пауза.
— Шо ж ты никак не поймёшь людские слова!
— Ещё одно: ко мне сегодня Иван звонил.
«Блять», — Эдик прикрыл глаза, сгруппировался.
— Девица тебе послание передала. Сказала, чтобы ты ей не звонил. Какой-то Валера, полицейский, тебя ищет.
Что опять натворил, прохиндей?
«Вау, Злата...» — в голове мелькнула мысль — и на секунду стало как-то тепло.
— Ты слышишь меня? — голос стал строже. — Я тебя спрашиваю.
— Слышу. Да ничего я не натворил.
Амина тихо ржёт в углу дивана. Эдик сжал трубку.
— Яттебе натворю!
И ещё, — продолжал отец:
Ты же помнишь: до свадьбы — ничего. Никаких этих... игр. Никаких девиц. Блуд непростителен.
— Помню.
— Вот так, не знаешь броду — не лезь в воду.
...Духовную семинарию не закончил..., неуч! Как ты себе думаешь на свете жить?...
Эдик почувствовал, как глаза тяжелеют, тело медленно отказывает.
Крики растворялись в пустоте, уже не в силах пробиться сквозь усталость.
И в конце концов он заснул прямо в кресле, с телефоном в руке.