Предследование
«И не веди нас во искушение, но избавь нас от лукавого...»
— Евангелие от Матфея, 6:13
– Ты так и будешь меня преследовать? – усмехнулась я, глядя прямо в объектив камеры.
После бурной ночи, которая больше напоминала побег в новую жизнь, удалось хоть немного выспаться и привести себя в порядок. Стрим — как якорь в расписании: хотела я того или нет, но пришлось вернуться в кадр.
Как и в прошлые разы, едва начался эфир, Матвеев вытащил меня в приват.
– Пока мне не надоест, – раздался голос из колонок.
Тембр его изменился. Ни следа от того Димы, которого я видела в клубе. На его месте снова был тот самый — холодный, резкий, бескомпромиссный Люцифер.
Я закатила глаза, едва сдерживая раздражение.
– Чего тебе надо? – выдохнула, чувствуя, как внутри начинает скручиваться узел.
– А ты можешь предложить что-то новое? – в голосе звучала насмешка.
– Я не об этом. Цокнула языком. – Почему ты каждый раз так делаешь? Зачем?
– Делаю что? – хмыкнул он.
– Ждёшь, пока я выйду онлайн, и сразу утаскиваешь в приват.
– Не хочу, чтобы ты раздвигала ножки перед каким-нибудь извращенцем.
Секунда тишины. Я моргнула, не сразу поняв, что он всерьёз. Обычно на такие вещи он отшучивался. А теперь — нет.
– Хочешь сказать, ты не извращенец?
– Я? – он рассмеялся коротко, почти хрипло. – Гораздо хуже, Лилит.
– Пока ещё Ева, – усмехнулась в ответ. – И, знаешь, сомневаюсь, что ты способен переплюнуть хотя бы одного из тех, кого я уже заблокировала.
Он снова усмехнулся, но тише.
– Например? Что они просили тебя сделать?
– Ну-у... Я вытянула голос, склонив голову вбок. – Последний хотел, чтобы я "попрыгала"... – сделала кавычки пальцами, – на ножке стула. Под идиотскую песню.
Я передёрнулась от воспоминания. В ответ раздался смех.
– Серьёзно? – всё ещё смеясь, сказал он.
– Люди и правда странные. Хотя... психика у них пластилиновая, не удивлён.
– А у меня после таких "заявок" — неприятный осадок, – пожала плечами, глядя в своё отражение на мониторе.
– Планируешь сходить в церковь в воскресенье? – спросил он неожиданно, и я вздёрнула бровь.
– Хочешь снова испортить мне службу?
– Испортить? – хмыкнул. – Даже не думал.
– Да ладно! – фыркнула я. – Как будто это я стояла и сверлила тебя глазами.
– Не моя вина, что твоя светлая душонка притянула меня, – щёлкнул он языком.
– Притянула? – теперь обе брови сдвинулись к переносице. Воздух стал тяжелее. Его тон снова начал пугать меня.
– Притянула, – подтвердил он. Я не видела, но могла поклясться: он кивнул. – Меня зацепил контраст. Свет в тебе и тьма, что у тебя в голове. Редкое сочетание.
– Ты бред несёшь, Матвеев, – поморщилась я.
– Что теперь не так? – раздражённо отозвался он.
– Ты будто думаешь, что вправе анализировать меня, будто ты знаешь, кто я. Пришёл в храм – и решил, что можешь меня читать.
– По-моему, мы уже это обсуждали... – пробурчал он.
– Разве? – я приподняла подбородок, наигранно задумавшись. – А-а... это когда я сказала, что у тебя взгляд как у дьявола?
– Не только взгляд. - я почти увидела, как он приподнимает уголок губ.
– Пугай, сколько хочешь. Я в это не поверю, – качнула головой, замирая на секунду. Врать себе было тяжело. Я ведь уже начала верить.
– Как скажешь, – усмехнулся он спокойно.
– И всё же... – я прикусила губу, ...только я подумаю, что ты стал раздражать меня меньше, и снова ошибаюсь.
На лице появилась кривая, вымученная усмешка. И всё-таки я не отключилась.
Дима рассмеялся — на этот раз громче, почти заливисто. Смех его, хрипловатый и живой, будто расколол воздух пополам.
— Ты мне нравишься гораздо больше, когда злишься, — сказал, сквозь смешок. — Сразу видно, как в тебе засыпает милая Ева и просыпается чертовски сексуальная Лилит.
Я вытаращила глаза и несколько раз моргнула, не веря в то, что услышала.
— Эй! — перебила резко. — С какого момента ты перестал быть хамом и начал говорить мне... — запнулась, ища подходящее слово.
— Комплименты? — подсказал он, почти невинно.
— Комплименты? — рассмеялась в ответ. — Матвеев, то, что ты называешь "комплиментами", больше смахивает на тонкое издевательство.
— С моих уст — это высшая форма признания.
— Соболезную твоим подружкам, — всё ещё не могла сдержать смех.
Мы проговорили почти час. И за всё это время он ни разу не попытался раздеть меня взглядом или склонить к чему-то... типичному для приватного чата.
Абсурдно, но разговор вышел вполне осмысленным. Даже приятным — насколько это вообще возможно между нами.
Он шутил много и умело. Его смех звучал чертовски заразительно, а юмор — тонкий, с лёгким привкусом тьмы — попадал точно в цель. Я тоже сумела его рассмешить. И на какое-то мгновение возникло ощущение, будто Дима — обычный парень. Почти.
Наверное, он бывает нормальным. Иногда.
Проснулась на удивление рано, особенно для выходного. Надо было собираться в церковь — я просто обязана была туда пойти. После всего, что случилось за последнюю неделю, это казалось необходимым.
Если бы отец узнал, чем я занималась...
Наверняка уже закопал бы меня заживо, своими же руками. Без колебаний. И ведь поверил бы, что поступил правильно — во благо.
Хотя, по правде, за ним и самим тянулся список грехов на несколько жизней. Особенно то, как часто он поднимал руку. То, что считается недопустимым — и в Библии, и в нормальном обществе, — в его доме было нормой. И не только в нашем. Таких семей — тысячи. И всем плевать.
Перед исповедью, как всегда, начинало лихорадить. Тошнотворная смесь стыда и вины поднималась внутри, будто волна, разбивающаяся о грудную клетку.
Я села на старый деревянный стул в тесной исповедальне, опустила взгляд.
Молодой батюшка наблюдал за мной пристально, будто видел насквозь.
Хотелось исчезнуть.
— В чём согрешила, дитя моё? — спросил, сцепив пальцы в замок.
— Я... — голос дрогнул, слова застряли в горле.
— Говори всё, что тревожит душу, — произнёс мягко. Его влажная ладонь неожиданно легла мне на колено — в том месте, где разрез платья немного приоткрывал кожу.
Я замерла. Глаза расширились, сердце ударилось о рёбра и ускорилось втрое. Дыхание сбилось.
— Бог — всепрощающий, — добавил он с мягкой улыбкой.
Заёрзав на стуле, стараясь сбросить его руку с колена, я продолжала упрямо смотреть на его пальцы, не решаясь взглянуть выше.
— Я... — прохрипела, испугавшись даже собственного голоса. — Я пила алкоголь, — пробормотала, чувствуя, как его пальцы сжались чуть сильнее. — Повелась на поводу веселья и... была в клубе, — рука скользнула выше, по бедру, но я осталась сидеть, как вкопанная, парализованная страхом.
— Эти грехи прощаемы, — сказал он, медленно заправляя прядь волос за ухо, — или есть ещё что-то, что Господь должен знать, чтобы простить тебя? — Его пальцы уже подбирались к краю юбки. Он провёл по шее, от чего я сжала зубы до боли.
— Ненависть, — выдохнула сквозь зубы. — Я чувствую ненависть.
Такое уже случалось. Только в тот раз я не убежала. Боялась кары Божьей, которой он пугал, и просто... позволила. Не отбивалась. Только глотала слёзы, катящиеся по щекам. В носу до сих пор стоит тот запах — ладан, пот и затхлая ряса. Помню, как на его сморщенном лбу выступила испарина, помню взгляд — грязный, вожделеющий — на моё тогда ещё несформировавшееся тело. Я была ребёнком. А он — втрое старше, втрое тяжелее. У меня не было шанса.
Я тогда не рассказала об этом. Дома не поверили бы. Скорее всего, наказали бы — поставили бы на колени в гречку. Или горох.
Я рванулась вверх, шумно втянув воздух, и схватила сумку, будто спасательный круг.
— Куда же ты, дитя! Бог ведь здесь и слышит тебя, — произнёс он за спиной.
— С такими прислужниками Бога, — сказала, не оборачиваясь, — его здесь давно нет.
Ты сгоришь в аду за то, что делаешь.
Он дёрнул меня за руку и прижал к себе спиной.
— Ты не можешь уйти, — прошептал в самое ухо. — Исповедь ещё идёт. И самый страшный твой грех — красота. За неё тебе придётся долго исповедоваться.
Внутри всё клокотало — злость и адреналин распирали грудь, словно кипяток под кожей.
Я со всей силы наступила каблуком на его ногу. Он вскрикнул, разжав хватку, и тогда я, резко повернувшись, ударила его сумкой по голове.
— Не смей даже произносить имя Божье! — бросила напоследок и выбежала, распахнув тяжёлую дверь.
Злость и адреналин слились в единый поток, захлёстывая с головой. Я была на грани — или закричать, или разрыдаться.
Всё казалось мутным, будто сон на грани кошмара. Только когда остановилась, поняла, что уставилась в знакомую ткань — чёрно-красный свитер.
Он стоял совсем близко. Сначала просто смотрел. Потом, медленно, двумя пальцами приподнял мне подбородок.
В его чёрных, почти беззрачковых глазах что-то дрогнуло. Я почувствовала лёгкое щекотание под кожей, будто тонкие, полупрозрачные черви ползли по вискам, за ушами. Захотелось почесать лицо.
— Дима?.. — прошептала, только сейчас осознавая, что уже добрую минуту безмолвно смотрю на него.
— Сможешь дойти до машины? — спросил, отводя взгляд к двери.
— Чего? — переспросила, всё ещё не понимая, что происходит.
Мир сжался до маленького квадрата, в который помещались только мы с ним. Остальное — как за стеклом.
Матвеев взял меня за запястье и вложил в ладонь ключ-брелок.
— Подожди в машине, Ева, — сказал и вдруг злобно усмехнулся.
Я узнала эту ухмылку. Видела её тогда, в туалете, когда он спас меня от сокурсника.
Слабо кивнув, я на ватных ногах пошла к выходу. Всё вокруг плыло, как в тумане.
На улице подул ветер, сдёрнул с головы платок. Я даже не попыталась его поднять — просто пошла, не оглядываясь.
«Какая из машин его?..» — спросила себя беззвучно.
На брелке — значок Audi. Оглядев стоянку, заметила чёрную Audi, отполированную.
«Не может быть...» — подумала и нажала кнопку.
Фары мигнули, машина издала короткий сигнал. Я удивлённо вскинула брови и, шатаясь, подошла к авто. Села на пассажирское место.
Закрыла глаза. Вдох. Выдох.
Перед глазами проносились картинки — вспышки, осколки. Всё случившееся.
— Какого?.. — прошептала, распахнув глаза. — Я в машине у Матвеева?.. — задала вопрос самой себе.
Посмотрела в окно — в окнах храма мелькала суета. И он. Манерно, с победной улыбкой, перепрыгивал через ступеньки.
— Что... произошло?.. — рассеянно спросила, когда он сел за руль.
— О чём ты? — он взглянул на меня с лёгкой улыбкой, но в ней уже читалось сожаление. — Ты в порядке?
Я кивнула.
Он молча завёл двигатель. Машина скользнула с места — быстро, решительно, будто ничего не случилось.
Я начинала постепенно приходить в себя — тело остывало от стресса, разум прояснялся. Теперь меня терзали новые вопросы. И он не отвертится, не уйдёт от ответа.
— Куда ты меня везёшь? — наконец спросила, стараясь говорить спокойно.
— Завтракать. Возразишь? — Дима изогнул бровь, лишь на секунду оторвав взгляд от дороги.
— Я не хочу с тобой завтракать, — пробурчала, отводя взгляд. — Останови машину. Я выйду.
— Началось, — выдохнул он с долей раздражения. — В голове у тебя, небось, кавардак из вопросов.
Цокнув языком, я кивнула.
— Я отвечу. Во время завтрака. Так ты согласна?
— Ладно, — нехотя пробормотала.
Машина плавно остановилась у входа в ресторан недалеко от центра. Парковка была заставлена дорогими автомобилями, но и наша машина не выбивалась из этого строя.
Я сжала губы, разглядывая здание.
— Я туда не пойду.
Он повернулся ко мне.
— Почему?
— А ты не мог выбрать место попроще? — бросила раздражённый взгляд на колонны и вычурный фасад. — Потащил на завтрак, будто на приём у министра.
Матвеев рассмеялся, не скрывая удовольствия.
— Тебе ведь нужны ответы? — Я снова кивнула, закатив глаза. — Тогда давай без истерик. Вставай и пошли. Я не передумаю.
Он открыл передо мной дверь с победной улыбкой. Пришлось подчиниться.
Внутри нас встретила девушка за стойкой — приветливая, внимательная, слишком внимательная.
— Дмитрий Андреевич, добрый день, — прозвучало слишком сладко.
Она обошла стойку, словно не заметив моего существования.
Выше меня, стройная, с идеально уложенным каре. Острые черты лица подчёркнуты макияжем, короткое платье — с вырезом, на который невозможно не обратить внимание.
Я почувствовала себя... лишней. В длинном чёрном платье, тяжёлых ботинках и кожанке я больше напоминала подростка, чем девушку. Пучок на голове распадался, отдельные пряди лезли в глаза. Хотелось спрятаться — исчезнуть, чтобы не ловить на себе взгляды.
— Добрый, — кивнул Дима. — Мой стол свободен? Мы хотели бы позавтракать.
Он чуть обернулся ко мне, и на лице мелькнула мягкая, ободряющая улыбка.
— Конечно. Прошу, — девушка всё ещё улыбалась, проходя в зал.
Внутри было многолюдно. Но не по-завтрачному. Женщины — с идеальной укладкой и свежим макияжем — будто не ложились спать, а заехали прямиком из салона. Всё это напоминало утренний подиум для своих.
Матвеев отодвинул для меня стул и сел напротив, раскрыв меню.
— Мне некомфортно, — прошептала я, натягивая рукава платья до самых пальцев.
Он оторвался от чтения, взглянул поверх страниц.
— Что с тобой не так? — в уголке его губ мелькнула усмешка.
— Здесь всё слишком... вычурно, — я заёрзала, чувствуя, как стул словно давит на спину.
— Ты вписываешься куда лучше, чем думаешь, — кивнул он, пытаясь приободрить.
Я цокнула языком и поднялась.
— Пойду вымою руки, — бросила, уже выискивая глазами направление к уборной.
Внутри всё ещё трясло. Мысли одна за другой ускользали, перескакивая с образа похотливого священника на ресторан, в котором я оказалась с Матвеевым — вдвоём. Опять.
И как так получается каждый раз? Как он оказывается рядом именно в те моменты, когда мне страшнее всего? Это совпадение... или нет?
— Боже, — выдохнула я, глядя на своё отражение. Пальцы были под холодной водой, но сердце всё равно билось слишком быстро.
Волосы, растрёпанные ветром, топорщились пушистыми прядями. Губы раскраснелись от нервных укусов — придавая лицу странный оттенок хрупкой дерзости. А вот глаза... по-прежнему испуганные.
— Успокойся. Просто успокойся, — бормотала себе под нос, стягивая резинку.
Длинные пряди освободились, упав на плечи. Я провела по ним пальцами, откинула на одну сторону, стараясь придать хоть видимость порядка.
Выдохнув, выдавила из себя натянутую улыбку — и вышла. Хотелось, чтобы этот завтрак поскорее закончился. И чтобы я наконец получила ответы.
— Я уж подумал, ты решила сбежать через окно, — хмыкнул Матвеев, когда я вернулась и села на место.
— К сожалению, окон не оказалось, — изобразила вежливую улыбку и подняла взгляд. Он усмехнулся, приподняв брови — явно оценил мой ответ.
Мы сделали заказ. Я скрестила руки на груди, уставившись прямо на него.
— Ладно. Давай, задавай свои вопросы. По глазам вижу — не терпится, — проговорил он, лениво опираясь щекой на ладонь.
— Какого чёрта ты снова оказался в храме? — прошипела я, не повышая голоса.
Слова звучали почти шепотом, но в них звенело напряжение.
— Хотел причаститься, — пожал плечами, будто всерьёз.
— Не смеши. Я скорее поверю, что ты сам дьявол.
— А ты ещё сомневаешься? — усмехнулся он. Я закатила глаза.
— Просто почувствовал, что ты в опасности, — добавил уже серьёзнее.
— Хватит нести чушь, — цокнула я. — Ты можешь, наконец, поговорить по-настоящему? Без шуток, без уходов в сторону. Просто сказать честно, что ты следишь за мной. Вопрос только — зачем? Хотя и на него ты, конечно, не ответишь.
Голос дрожал, но я всё ещё говорила тихо, будто боялась, что кто-то услышит.
— Ева, я абсолютно серьёзен. Верить — твоё дело, — снова пожал плечами, не пытаясь оправдаться.
Я тяжело выдохнула, осеклась, когда подошёл официант с подносом.
Пока тот расставлял тарелки, я молча взяла чашку и сделала глоток чая. Горячая жидкость хоть немного помогла справиться с пересохшим горлом.
Я молча наблюдала, как он ел, выжидая момент, чтобы задать следующий вопрос.
— Что случилось в храме после того, как я ушла? — спросила, сузив глаза. Пыталась уловить малейшее выражение лжи на его лице.
— Всего лишь показал этой... — он осёкся, подбирая слова, — этой ошибке природы, что его ждёт в аду. Вот и всё. — на секунду задумался. — Ну и вспылил немного, — добавил, усмехаясь и запивая чай.
— Вспылил? — переспросила я, вскинув бровь.
— Ну да, ничего серьёзного, — отмахнулся, будто речь шла о пустяке.
В голове творился полный хаос. С момента, как я вышла из дома, прошло всего три часа — а меня чуть не изнасиловали, я дважды ударила священника, столкнулась с Матвеевым и теперь сижу с ним за одним столом. Завтракаю.
Что-то со мной явно не так.
Прокручивая в памяти утреннюю плёнку, я неожиданно рассмеялась. Дима удивлённо посмотрел на меня.
— Всё в порядке? — нахмурился, скользя взглядом по моему лицу.
— Боже... похоже, я уже в аду. Только на земле, — усмехнулась, заправляя волосы за уши. — За каких-то три часа я прожила больше, чем за двадцать лет в своём городе.
— А меня, честно говоря, поразило твоё спокойствие.
Я наклонилась ближе, понизив голос.
— Я дважды ударила его, — хихикнула. — Отдавила ногу. И треснула сумкой. — Откинулась назад, выдыхая. — Никогда не думала, что способна на агрессию... и что мне это понравится.
— Мне жаль, что это случилось, — тихо сказал он.
Я замерла. Не ожидала. Нахмурившись, вглядывалась в его лицо, ища подвох. Не нашла. Лишь слабо кивнула.
— Но знаешь... — продолжил он, уже почти шепотом, — чувствуется боль. Настоящая. Будто старые раны вдруг снова открылись.
Подняла на него взгляд. В темных глазах что-то изменилось — зрачки расширились, словно он видел меня насквозь. Смотрел так пристально, будто сканировал.
— Кто ты, чёрт возьми? — прошипела. — Что с твоими глазами?
Я приблизилась, вглядываясь, пытаясь рассмотреть хоть что-то. Матвеев лишь усмехнулся — широко, по-кошачьи, с пугающей непринуждённостью.
— Они просто тёмно-карие, — пожал плечами и вернулся к тарелке, насаживая на вилку омлет.
— Угольные, — буркнула, отводя взгляд к окну, мысленно возвращаясь к его словам.
Старые раны... будто открылись.
Откуда он может знать? Или он просто ловкий психолог?
— Будешь искать другую церковь? — вдруг спросил, уже будничным тоном, без тени загадочности.
— Не знаю, — пожала плечами. — Придётся, если отец узнает, что я перестала ходить. Быстро отправит обратно.
— Тиран? — поднял взгляд.
— Не твоё дело, — отрезала я и отвернулась.
— Теперь понятно, — хмыкнул.
Я метнула на него взгляд, полный вопроса.
— Твоя набожность. Закрытость. Работа. Всё стало на свои места.
— Да что ты вообще знаешь?! — срывающимся голосом воскликнула я.
Быстро прикрыла рот рукой, осознав, насколько громко это прозвучало. Он, конечно же, развеселился.
— Тебя, наверное, с детства тянули во все эти церковные кружки, запрещали общаться с парнями, заставляли держать посты, ходить в храм, учиться на отлично... Я прав?
— Нет, — отрезала, снова уставившись в окно.
Но мы оба знали, что он угадал. До последней запятой.
Он самодовольно улыбнулся и вернулся к еде. А я всё никак не могла выкинуть из головы один вопрос: откуда он всё это знает? Мы едва знакомы. Почти не говорили раньше.
Это всё странно. И пугающе. Как и сам Дима.
Пугающе. И необъяснимо.