Не поминай дьявола в суе
Дима
«Все ходят сюда искать бога, а я — чтобы посмотреть, кто из них самый большой лицемер. Она? Просто шикарный бонус.»
- Дима.
Я продрал глаза — и тут же зажмурился.
Солнце било в окно, как прожектор на допросе.
Было ощущение, что внутри кто-то завязал узел и тянет его к ребрам — не отпуская.
Вот что меня и разбудило.
Бросил взгляд на часы — восемь утра.
— Серьёзно?.. — громко цокнул, приподнимаясь на локтях.
Тело как после запоя — всё пульсировало, будто я не протрезвел с вечера.
Внутри бурлило, как будто меня за грудки вытягивали из объятий обнажённой брюнетки.
Скинул её руку со своей груди и поднялся.
Дыхание никак не восстанавливалось.
Мелькнул образ — церковь, старая, у дороги, мимо которой я часто проезжаю.
И сразу — вспышка боли между лопаток.
— Ну и какого хрена?.. — цокнул я сквозь зубы. Давление усилилось. — Давай, просыпайся, — подтолкнул девушку за ногу, хватая телефон с тумбы.
Она что-то пробормотала, не открывая глаз.
— Поднимайся. Мне надо ехать.
— Сколько времени?.. — она потёрла глаза, зевнула, приподнялась, и одеяло соскользнуло, обнажив грудь.
— Восемь, — ответил, скользнув взглядом по телу.
«Хороша. Надо будет повторить», — мелькнуло лениво.
Она подобрала трусики с пола, спешно натягивая их.
— Я в душ. — бросил. — Дверь просто захлопни.
Ушёл, не дождавшись ответа.
Идеально. Без сисек на завтрак и слюней на прощание.
Оделся на автомате — футболка, шорты, в машину.
Окно открыто. Город шумит.
Но внутри — тишина. Тяжёлая. Пугающе неподвижная.
Я вышел у старой церкви — просто так.
Без причины.
Будто меня выкинули сюда.
Ладан в нос — терпкий, пыльный.
Ненавижу его.
Но не ухожу. Захожу внутрь.
Служба идёт. Я стою в тени. Слушаю.
И чувствую.
Сначала — воздух.
Как будто кто-то прошёл мимо — сквозь.
Потом запах. Тепло. И что-то ещё.
Что-то, от чего я поднял голову.
Она.
Стояла чуть в стороне.
Молодая. Лицо — школьницы, взгляд — как у тех, кто слишком много видел.
Тонкая, как свеча. Платок. Опущенные глаза.
Вся — как икона, только настоящая. Не нарисованная.
И при этом — чересчур живая. Чересчур настоящая. Чересчур... порочная для святой.
Молитва — почти шёпотом.
Но я слышу. Не ушами. Глубже:
"Прости меня... Но я не могу без этого. Это то, благодаря чему, я могу жить хорошо..."
Я сжал пальцы.
Что-то в ней не сходилось.
Вглядывался — и не видел ничего.
Ни боли. Ни смертей. Ни петли на шее. Ни крови на полу.
Пусто.
Невозможно.
Все мы — с историей. А в ней — нет.
Как будто только-только родилась.
Первая жизнь. Глупость.
Так не бывает.
Замер.
Пытался отвернуться. Забить.
Но сделал шаг ближе.
Заглянул глубже.
Образы. Вспышки.
Платье. Камера. Макияж, делающий старше.
Чат. Экран. Мужские глаза. Цифры.
«Сегодня ты была особенно красива».
Улыбка скользнула по губам сама.
А вот и ты.
Молитвы — по утрам. Камера — по ночам.
Святая в прямом эфире. На адской подработке.
Но зачем ты здесь?
Я пошёл за ней, когда она подошла к свечам.
Не из желания.
Из интереса. Раздражающего.
Вдохнул её запах. Стоял слишком близко.
Слишком знакомо.
И это — первая жизнь?
Да кому ты врёшь.
Не люблю, когда что-то не читается. Когда не по схеме.
Я пишу правила — не ты.
Она повернулась.
Почти врезалась в меня.
Чуть не сбила подсвечник.
Замерла.
Испугалась.
Правильно.
Я смотрел.
Щёлк. Внутри — как запор сработал.
Что-то в ней ломает логику.
— Простите, — прошептала она. Голос — низковатый для милашки, шершавый, с небольшой иголкой хрипотцой.
Я прищурился. Голос красивый.
Но не знакомый.
Подался ближе — она дёрнулась, как заяц в прицеле.
Скользнула в сторону, поправляя платок, будто спасалась бегством.
Смешная. Даже немного милая.
Она выскочила на крыльцо, перекрестилась.
А я уже был сзади.
Поймал её, когда она оступилась.
— Мне очень знакомо твоё лицо, — произнёс почти в ухо. Легко. Слишком интимно.
Она вскинула глаза.
Большие. Светлые. Тонкие ресницы. Молчит. Дышит часто.
— Спасибо, — едва слышно выдохнула.
— Такая чистая снаружи. Такая порочная внутри, — сказал я.
И вот тут — попал в точку. Побледнела.
Она — сама себе враг.
Сама роет, сама падает. Потом встаёт и молится.
Всё это — в теле хорошей девочки.
Святая. Порочная. Уставшая. Но живущая.
Я смотрел.
И не знал, чего хочу.
Не трахнуть. Не спасти.
Просто... открыть. Разобрать. Посмотреть, что внутри.
Как она ещё не развалилась?
— Увидимся, Лилит, — усмехнулся.
Она вздрогнула, будто я сунул ей под рёбра нож.
И вот теперь... теперь мне стало по-настоящему интересно.
Я про неё забыл.
Встретил — и тут же выкинул из головы, как ненужный сон.
Пошутил, посмеялся — и пошёл дальше.
Пришёл домой, бухнулся на кровать, закрыл глаза. Странное чувство внутри будто испарилось. И плевать.
Всё-таки, какого чёрта я выбрал такой путь? Быть студентом — весело, но мой чёртов нарциссизм не даёт мне забивать на пары. Я смотрю на других, как они корпят над лекциями, и мне смешно. Мне достаточно одного взгляда, одного прочтения — и всё схвачено.
Земля, по крайней мере, пока ещё интересна. Лучше, чем скучное адское "архивное дело" — устроить грешникам уютненькую комнату воспоминаний. Вот уж где тоска. Здесь я свободен. Пока отец не вспомнит, что у него есть сын.
— Какие планы? Опять планируешь тусоваться? — лениво спросил Олег, идя рядом.
— Наверно, — пожал плечами. — А ты как? Алина вроде сегодня решила выгуливать весь поток.
— Похоже, она реально загорелась студенческой жизнью. Это всё твои байки виноваты, — фыркнул он с ухмылкой.
Мы вошли в холл — шум, смех, запах кофе и дешёвых духов. Подслушали пару гнилых историй от одногруппников — про первокурсниц, конечно. Чем ещё заняться таким, как они?
И тут я поднял глаза — и застыл.
Опять она. Святоша.
Стоит и смотрит. Голубые глаза — огромные, будто видит сквозь. Не мигает. Не дышит.
Невольно уголок губ задрался.
Ну привет.
Когда я говорил, что мы увидимся, я, если честно, не это имел в виду. Но, чёрт, получилось забавно.
— Первокурсницы в этом году — огонь, — свистнул Рома, громко, чтобы услышали. — Что скажешь, Дим?
Я опустил взгляд на спутницу моей подруги — та шла рядом, не сводя с меня глаз. Она была как испуганный зверёк, настороженный и тихий.
Чистая. Святая. Как на ладони.
И потому особенно интересно.
— Хорошенькие. Пока ещё святые, — усмехнулся я, глядя им вслед.
Музыка снова вдавливала басами в мозг, будто пыталась выдавить из головы все мысли. Светомузыка переливалась перед глазами, бросая пятна ярких, агрессивных цветов на стены и лица вокруг.
Потягивая виски из стакана, я наблюдал за проходящими мимо масками — кто-то сиял счастьем, кто-то — маской равнодушия, а кто-то просто терялся в этом хаосе.
Эти лица менялись с такой скоростью, что успевал только ловить их суть — пустоту, игру, выдумку.
Пара недель учебы слегка встряхнула меня. Два месяца, проведенные в разгильдяйстве, были сладкой бездной, но теперь я понял: слащавое ничегонеделание — совсем не мой стиль. Тем более, что отец не давал расслабиться — постоянно шлет своих мелких демонов с проверками, словно пытаясь выжать из меня хоть каплю дисциплины.
Скоро придется спускаться к нему лично — и это меня напрягало не на шутку.
— Какие новости? — спросил я, когда Саша наконец вернулся в ложу, и плотно хлопнул стаканом по столу.
— Всё отлично, — ответил он с улыбкой, — проверил отчёты и отправил тебе на почту. Прибыль выросла на семьдесят процентов по сравнению с прошлым годом.
Я изогнул бровь в удивлении, но одобрительно кивнул.
— Ну вот, привлекать Алинку к работе оказалось гениальным ходом, — бросил я, отпивая крепкий виски.
— Алина — мега-мозг, ей давно пора было сюда подняться, — подтвердил Саша, приветствуя пришедшего брата.
Олег жестко пожал руку Саше и уселся рядом, подозвав официанта. Его глаза светились чем-то особенным — смесью раздражения и любопытства.
— Ты в курсе, что замышляют кретины из нашего потока? — шепнул он, когда официант удалился.
— Ох, — вздохнул я, — что на этот раз?
Каждый год эти идиоты придумывают какую-нибудь дебильную выходку перед осенним балом, а потом родители вынуждены откупаться подарками в деканат. Без вариантов.
— Помнишь ту милашку, с которой Алина постоянно ходит под руку?
— Святоша? — усмехнулся я, опустошая стакан и посылая официанту знак повторить.
— Именно. Они поспорили, кто первый трахнет её на балу.
Я изогнул бровь, глядя на Олега. Воспоминания о том, как эта девчонка сладко стонет перед камерой, пронзали мозг, будто нож. Я давно наблюдаю за ней из-за экрана, скидывая ей неплохие донаты — чистое любопытство, удовольствие смотреть, как святоша превращается в ту, чье имя она выбрала для своего псевдонима.
— И что? Почему тебя это так волнует? Или решил тоже рискнуть и попытать счастье? — сказал я с усмешкой, прерывая напряжение.
— Матвеев, иногда ты реально ведёшь себя как последний придурок, — фыркнул Олег.
— О, нежданчик! С каких пор ты стал таким нежным, дружок? — рассмеялся я. — По-моему, земля на тебя плохо влияет. Не забывай, ты по своей природе — пес, и твоя задача — сиять адским пламенем и лаять, а не нюни распускать.
Олег закатил глаза и залпом выпил стакан, даже не морщась.
— С ней общается Алина, и, похоже, она действительно прониклась этой девочкой.
— Так пускай и спасает её из лап этих малолетних шакалов.
— Дим, — строго сказал он.
— Ну и что ты от меня хочешь? — выдохнул я, откидываясь на мягкую обивку.
— Пригласи её на бал. Тебе она точно не откажет.
— С чего ты взял? Она посмотреть боится в нашу сторону, а тут я ее на бал приглашу, не смеши.
— С того, что ей проще сдохнуть, чем отказать тебе.
Я сомкнул губы и отвел взгляд в сторону стола.
Может, в этом что-то есть. Не хочется, чтобы девчонку растерзали эти хищники. Она слишком сладка — особенно когда стягивает с себя бельё по моей просьбе.
Я решил действовать на измор. Мягко, в обход, без давления — ну, почти. Иначе бы она точно послала меня к чёртовой матери. А с таким выражением лица, как у неё, — с испугом, спрятанным под набожной гордыней, — это было бы ещё и со вкусом.
Начал издалека. Кинул наводку в чат — посмотреть, как дёрнется. И как же меня развеселила её реакция. Испугалась до бешеного тремора, пальцы, наверное, дрожали, будто держит в руках оголённый провод.
Смешная.
Она боится самой себя — боится того, что делает, и того, как это её заводит.
Типичный эффект святоши с комплексом мученицы: раздвигает ноги и молится, чтобы никто не увидел.
И я видел. Всё. Каждую строчку, каждый её жалкий, влажный, стыдный выбор. Она думала, что переписывается с кем-то чужим? Что, спрятавшись за экраном, можно быть шлюхой по пятницам, а ангелом по воскресеньям?
Наивная.
Я знал, что рано или поздно кто-нибудь из тех озабоченных, кто следит за ней, захочет её на вкус. И не просто в фантазиях. Они поспорили. Да-да, те самые — сынки в дорогих ботинках, у которых мозгов меньше, чем у моей зажигалки. Хотят сломать святошу. Хотят, чтобы она ползала у них на коленях и молила об ещё.
Вот только не с ней.
После пар зашёл в библиотеку. Не потому что учёный хрен — просто знал, что она здесь. Та самая, которая вчера так сладко постанывала на видео, играя в «невинную».
Олег сказал: присмотри.
Они, кретины, поспорили, кто затащит её первым. Смех, да и только.
С таким лицом и в таком мире — она слишком чистая, чтобы понимать, куда влезла. А я — не святой. Но даже мне тошно от мысли, как к ней полезут те шакалы.
Я молча наблюдал.
Она увлечённо рылась в каком-то философском дерьме — древняя философия? Серьёзно? Гугл не помог, и она попёрлась сюда. Мило.
— Древняя философия? — кинул я с усмешкой, подходя сзади. Девочка дёрнулась, будто я к ней нож к горлу приложил.
Вот и реакция. Как по нотам.
Она обернулась — губы дрожат, как перед исповедью. Книга в руках — как щит, только бесполезный. Глазами хлопает, как крольчиха на заклании.
Я облокотился на полку, крутанул ручку в пальцах — просто чтоб руки занять.
Окинул взглядом снизу вверх. Джинсы в дырках. Коленки — вкусные. Молится, говоришь?
— Разве дырки на джинсах — это по-христиански?
Она нахмурилась, будто меня хотела перекрестить и изгнать в ад.
Детка, поздно. Я оттуда пришёл.
Ясно, что злится. Упирается. Пытается играть гордость — забавно. Особенно с этой дрожащей губой.
— Разве одежда говорит о вере? Если не ошибаюсь, в двадцать первом веке никто не зацикливается на таком простом, куда важнее то, что внутри.
Ха. Вот это "внутри" я уже видел — и мне понравилось.
Но ладно, сыграем дальше.
— Как там Моисей говорил... — на секунду отвёл взгляд, чисто для эффекта, — «На женщине не должно быть мужской одежды, ибо мерзок пред Богом каждый, делающий сие», так ведь?
Её брови подскочили, как будто я обвинил её в оргии. Хотя, чёрт, после вчерашнего — почти не соврал.
— Думаю, он тот ещё извращенец, — усмехнулся я. — Но по мне — женщине лучше вообще без одежды.
Наклоняюсь ближе, чувствую, как она тянет воздух через нос. Боится — и возбуждается. Классика.
— Например, вчера твой наряд был как раз таки очень... подходящий.
Она сжимает книгу — ещё чуть-чуть, и я реально проверю, лопнут ли страницы от пота.
Шаг вперёд. Смелая, мать её. Не ожидал. Говори, ангелочек.
— Так это ты. Зачем ты это делаешь?
Серьёзно? Она только сейчас догадалась?
Ну ты и тормоз, Ева.
Пожал плечами, как будто всё это фигня, между прочим.
— А что не так? Я плачу, ты раздеваешься и засовываешь свои пальчики туда, куда я захочу.
Опа, заполыхала. Пихнула меня — ну да, конечно. Я поймал её руку и притянул ближе. Почти грудью в меня уткнулась. Тепло. Пульс бешеный. Приятно. Очень.
— Ну что ты, святоша, вчера тебе это очень нравилось. — Говорю спокойно, но губы дёргаются в усмешке. — Или вчера была Лилит? Где же тогда пропадала Ева?
Она дышит часто, грудь — вверх-вниз. Пытается убежать мыслями, но тело её сдает. Мне не нужно много слов, я уже всё знаю.
— Прошу тебя, прекрати. И отпусти меня. Сейчас же.
— Как тебя лучше называть? Ева или Лилит? Я совсем запутался.
Хах. Это даже не игра. Это просто реальность. Она мечется между двух миров, как и положено дочке света, угодившей во тьму.
— Ева, — выдавила она.
Хорошо, будет Ева. Посмотрим, как долго.
— Ты идёшь со мной на бал.
Она впала в ступор. Прелесть. Да уж, явно не ожидала.
— Проблемы со слухом? Идёшь со мной на бал. Иначе...
Я медленно клонюсь к уху, шепчу ей, как змея в Эдеме:
— Иначе все увидят видео, как ты ласкаешь себя пальцами с грязными словечками, а потом кончаешь с громким и уж очень сладким стоном. Уверен, у любого стояк будет до потолка.
Пламя. Она вспыхивает, как свечка. Спотыкается — я держу.
Ты не упадёшь, пока я не захочу, чтобы ты упала.
Она снова сглатывает. Боже, она надеется исчезнуть. А я только разогреваю атмосферу.
Она хочет бежать. Куда?
— Ты не можешь мне угрожать! Я пойду в полицию!
Я засмеялся. Вот это заявочка.
— Ты? В полицию? Не смеши меня, ангелок. Максимум, кому ты пожалуешься — это своей мягкой игрушке в углу кровати. Она-то точно впитает твои слёзы в белую шерстку.
— Ты просто... больной ублюдок.
О, теперь и ругается. Хорошая девочка.
— Да ладно. Не забудь вымолить прощение у своего... Бога.
Я сказал это так, будто выплюнул. Даже мне мерзко от этого слова.
Она прикрывает рот рукой. Слабая. Но я не добиваю.
Поворачиваюсь и ухожу, улыбаясь.
— Жду ответ через два дня, Лилит.
Плевать, как она себя назовёт. Я всё равно увижу настоящую.
Ну охренеть. Она идёт — как грех собственной персоной.
Не то чтобы платье было супероткровенным, нет.
Но эта... мягкость.
Тишина внутри неё, эта
благостная, почти монашеская чистота, вдруг завернутая в обёртку женщины. Женщины, которая делает вид, что не замечает, как её плечи подрагивают от взгляда.
Я протянул руку — не для пафоса, просто чтобы посмотреть, возьмёт ли. А она взяла. Конечно, вся как натянутая струна, но взяла.
— Сегодня ты в роли Лилит? — сказал тихо, улыбнувшись в полголоса.
Не то чтобы я реально ждал ответа. Просто хотелось посмотреть, как она отреагирует. Застынет? Задрожит? Сбежит?
— А ты в роли приятного кавалера? — выпалила она.
Опа.
Что это сейчас было?
Неужели она только что укусила?
Ну надо же. Моя святоша с зубками.
Я усмехнулся коротко и молча. Протянул руку, предлагая опереться. Пусть думает, что всё под контролем.
Внутри я хохотал.
Она вся — ходячее противоречие. Боится до мурашек, но выпрямляется, будто идёт на казнь как королева.
Шли мы к входу как чертовы киногерои. Люди таращились, шептались, дышали нам в затылок. Её плечи сжимались, как будто каждый взгляд был лезвием.
— Делай, что скажу, — шепнул я ей на ухо с улыбкой.
И тут же словил выстрел в ответ.
— Чего? Я не твоя собственность, а всего лишь пара на балу.
Вот сучка.
А я думал, ты на ладан дышишь от страха. А ты ещё и выступаешь?
И знаешь что?
Мне это понравилось.
Не всерьёз, конечно. Но... зацепило.
Я резко свернул за угол и без лишних вступлений вжал её в стену. Одна рука — на локоть, вторая — на подбородок. Прижал ближе.
Хватит играть в приличного.
Холод в глазах — намеренно. Хотел, чтобы почувствовала, с кем связывается.
— Сегодня ты, Ева, моя собственность. Будешь делать всё, что я скажу!
Даже не моргнул. Не смягчился.
Она смотрела испуганно, почти дрожала, но даже тогда не сбежала. Встряхнула головой, скинула мою руку с подбородка — и... черт. Снова. Выпустила зубки.
Почему это так чертовски... интересно?
Я усилил хватку на локте. Пусть чувствует. Пусть знает, что нельзя так просто уйти.
— Скажу прыгать — будешь прыгать, поняла? — процедил я. — Ты же не хочешь, чтобы кто-то узнал то, что знаем только мы?
И вот она — фраза вечера:
— Ты просто ублюдок, Матвеев!
Бинго.
Признаёт.
А главное — использует мою фамилию, как будто это уже не имя, а приговор.
— Ты хочешь, чтобы я напомнил тебе, что ты здесь одна? — бросил холодно.
Она молчала. Не отвернулась. Не заплакала. Просто молчала.
И снова что-то ёкнуло.
Даже не знаю, что именно.
— Тогда слушай меня внимательно.
С этим начался мой самый тяжёлый вечер.
Не в том смысле, что я парился.
Просто всё шло не по сценарию.
Я хотел её сломать — а сам начал скатываться.
Как только подошли к танцполу, компания сама нас нашла.
Стая.
Парни, с потока, которые так и делали ухватить лакомый кусочек, который оказался МОИМ. И девки-прихлебательницы, которые мечтали облизнуть хоть край моего пиджака.
Обступили.
Ждали шоу.
— Дим, а вы отлично смотрелись со святошей, — фыркнул Вадим, — Если бы она не выглядела так, будто ты направил на неё дуло пистолета.
Блядь.
Да, я был на взводе.
Слишком заметно?
Тут же засмеялись — дешёвый смех, как у девушек из рекламы казино.
И эта брюнетка вылезла вперёд, с лицом, будто у неё под носом ее всю жизнь заставляли нюхать зловония:
— Согласился бы пойти со мной и чувствовал бы себя королём на этом балу. Ты же знаешь, как сильно влияет девушка на восприятие твоей персоны.
Ты даже не понимаешь, детка. Ты думаешь, что ты — украшение. А она — катализатор.
Я чуть придвинул Еву ближе. Не чтобы защитить. Чтобы показать.
— С Евой я выгляжу куда более аристократично, — ухмыльнулся я. — С тобой я выглядел бы так, будто только что снял куртизанку восемнадцатого века. Ничего личного, просто факт.
Выстрел. Точное попадание.
Она не знала, оскорбление это или комплимент. Значит — оскорбление.
— Мы выступают через десять минут, идём в гримёрку, — бросил я Еве.
Вижу. Всё тело в стоп-кран.
Не ожидала.
Не хотела.
Боится.
Отлично.
Гримерка сегодня — на удивление норм. Не дыра, как обычно. Без дебильного столпотворения первошей.
Но всё равно: запахи пудры, пота и подогретых амбиций.
Парни ввалились внутрь, как в логово. Девки уже обступили зеркала, как будто сейчас будут колдовать.
Я оглянулся:
— Ева, тебе не хватило места? — нарочито вежливо. С прищуром.
Проверка на характер.
Она буркнула:
— Я постою.
Опа. Вот и зубки.
Твою мать, она опять пытается вывернуться.
И я почему-то не злюсь. А ловлю кайф.
Что за херня, Дима?
Наклонился, схватил за запястье — и резко посадил к себе на колени.
Теперь ты здесь. В моей зоне. Моя собственность. Пока я так сказал.
Её глаза расширились, как у зверька в капкане.
Вся напряглась, как струна.
Пытается дышать — не получается.
Сладко.
— Нашёл для тебя премиум-место, — сказал я с издёвкой, давая понять, кто тут хозяин.
Она скривилась.
Уже почти плачет. Но не ломается.
Вот что бесит и...
Нет.
Не бесит.
Возбуждает.
Сидит, как кукла на коленях. Но я чувствую, как внутри неё бурлит всё, что она не может вывалить наружу.
Пульс у неё бешеный. И молчит.
Но потом — вот оно:
— Что ты себе позволяешь?! — прошипела почти беззвучно. Только мне.
Ах ты моя святоша с когтями.
Даже так умеешь?
Улыбка сползла с моего лица. Стала другой — хищной.
— Я не принимаю твоих возражений, — прошептал я. — А теперь облокотись на моё плечо, милая.
Притянул ближе.
Сильнее.
Чувствую, как дрожит. Как сердце стучит. Как молчит, но внутри орёт.
Это не просто контроль.
Это — власть.
Она сглотнула. Я слышал.
Она начала молиться.
Боже, она молится. Прямо на моих коленях. Словно я — антихрист.
Ха.
Иронично, да?
— Решила помолиться? — шепчу в ухо. — Если так, значит, ты глупее, чем я думал. Ева, он тебе не поможет.
Это не угроза. Это факт.
И она знает это.
Я вижу в её глазах.
Она молится — а я ломаю.
И почему, чёрт возьми, мне становится интересно, что будет, если она вдруг не сломается?..
Стою на втором этаже клуба, руки в карманах, и лениво смотрю вниз, сквозь стекло.
Музыка долбит по венам, как укол адреналина. Свет моргает. Люди двигаются, сливаются в ритме. Мясо, пот и гормоны. Всё, как надо.
И среди этого кипящего котла — она.
Ева.
В платье, которое я бы ей лично запретил надевать.
Но, чёрт подери, выглядит она в нём — прекрасно возмутительно.
Смеётся, танцует. Чужие руки близко. Волосы развеваются. Губы приоткрыты.
И вся такая...
Живая.
Свободная.
— Ого, ты это видел? — Олег пьёт что-то из своего идиотского бокала и кивает вниз. — Оказывается Ева не настолько святоша. Может, она из наших?
— Ага, — фыркаю. — Только пускай потом не плачет, что "куда-то не туда занесло".
Смотрю на неё.
Моя личная головная боль в человеческом теле.
Пытается выдохнуть от меня — а сама пришла в мой клуб.
Мой.
Умница. Гениально спряталась.
Не могу больше смеяться. Грудная клетка сжимается.
Мой взгляд возвращается на место, метается по залу — где она?
Слишком быстро исчезла.
Слишком легко.
Слишком... тихо.
И тут что-то щёлкает.
Как ржавый замок в голове.
Взгляд чужой. Затаённый.
Шорох по спине.
Непрошенный голос в голове твердит, что ее поджидают.
Секунда — и я уже не человек.
Я инстинкт.
Двигаюсь быстро. Сквозь толпу, служебный коридор, за сцену.
Я знаю, как это бывает. Я видел.
Я знаю, как выглядят те, кто ждут момент.
И я не позволю, чтобы хоть один палец к ней прикоснулся. Потому что, обещал, что пригляжу.
Хватаю ручку двери и она вылетает из двери.
Сумка на в руке, паника в глазах, пальцы вцепились в ручку, как в спасение. Вода капает с руки. Она смотрит назад.
А я уже рядом.
Выхватываю её из проёма, как щит. Притягиваю к себе, держу за талию.
Глаза бегают, дыхание рваное.
— Ты в порядке? — шепчу, не глядя на неё.
Смотрю вглубь туалета.
И вижу его.
Петушок в футболке, испуганный, но не достаточно. Он замер. Не шевелится.
Наверное, понял, что облажался.
— Д... да, — шепчет она, почти на грани.
— Тогда подожди здесь, — бросаю. Мои руки уходят с её талии.
Он пятится. Лицо — как у крысы, которую прижали.
Звон в ушах. У меня — адреналин. У него — страх.
— Какого хрена ты здесь делаешь?
Голос звучит низко. Даже для меня. Глухо, как из подвала.
Чувствую, как она стоит за спиной. Дрожит.
И этот ублюдок её тронул.
На моей территории.
После всего.
— Я... я просто хотел...
— Что ты хотел?
Схватываю за футболку. Прижимаю к стене, сжав кулаки так, что костяшки белеют. Хрустит ткань.
— Почему Ева так напугана?
Он мямлит что-то про знакомство.
Врёт.
— Лжец.
Рывок — и его позвоночник ощущает бетон стены.
— Ещё раз подойдёшь к ней — выбью из тебя всю дурь. Понял?!
Отталкиваю. Он летит, как кукла. Грохот об унитаз. Не встаёт.
Я даже не вспотел.
Это не был бой. Это был... вынос мусора.
Разворачиваюсь к Еве.
Стоит, хлопает глазами. Шок.
Улыбаюсь. Спокойно. Даже слишком.
— Не люблю, когда прикасаются к тому, что принадлежит мне, — говорю и кладу руку ей на талию.
Она не сопротивляется. Только дышит часто.
Веду её по коридору.
Тело напряжённое. Взгляд в пустоту. Пытается переварить, что только что произошло.
Но я держу крепко.
— Ты точно в порядке? — наклоняюсь к ней, заглядывая в лицо.
Мурашки по её коже.
Я это чувствую.
Она не отвечает — бросает в лицо:
— Я не принадлежу тебе.
Усмехаюсь.
Вот теперь точно на взводе. Но не покажу.
— Вечер ещё не закончился, Ева.
Становимся в полутёмном коридоре. Музыка глохнет за стенами.
— Я не хочу больше проводить время с тобой, — бросает, но голос дрожит.
Она не верит в это. Я вижу.
Её сжимает изнутри.
— Вернулись к началу?
Смотрит в потолок, глотает ком в горле.
— Спасибо... за то, что спас от этого... — тихо. — Но ты пугаешь меня не меньше, чем он.
Я откидываюсь плечом о стену.
Спокойно. Внешне.
— И чего ты так на меня смотришь?
— Жду, когда ты успокоишься, — говорю, пожимая плечами. — Чем я тебя пугаю? Тем, что знаю больше других?
— Нет, — бурчит. — Ты вообще в зеркало свой взгляд видел? У тебя взгляд... дьявола. Не меньше.
Улыбка.
— «Не поминай имя Дьявола всуе», — это у вас так? Рад, что ты заметила.
— Идиот, — закатывает глаза, и выдыхает.
Смеюсь.
Первый нормальный звук за последние десять минут.
— Ты иногда такая смешная... пока не включаешь свою пластинку.
Кладу руку на её талию.
Плавно. Не спеша.
Потому что могу.
— Какую ещё пластинку?
— Православную, — усмехаюсь. — Шучу. Это мне в тебе и нравится.
У нашего стола я жестом выгнал своих с дивана. Те послушно поднялись — хороший у меня отряд. Умеют считывать сигналы.
Повернулся к ней, едва кивнув. Садитесь, мадемуазель и её телохранительница.
Они устроились, и только тогда остальные вернулись на места.
Всё по ранжиру.
Все знают, кто здесь главный.
— Сейчас тоже откажешься выпить? — спрашиваю, не давлю, но в голосе — щекотка, вызов, полупрозрачная насмешка.
— Нет, — отвечает. И я почти слышу, как она внутренне вытягивается в струнку, делает вид, будто она тут контролирует происходящее.
— Уже не считаюсь угрозой? — щурюсь, наблюдая, как играет мимика, как дёргается уголок губ, как взгляд скачет в сторону.
Прелесть, как она врёт.
— Окстись, — бросает, пытаясь быть колкой. — Не хочу давать тебе поводов для роста самооценки. Я тебя не боюсь.
Ага.
Конечно.
Пульс у тебя уже в ушах стучит.
Ты даже не заметила, как подалась вперёд, когда я заговорил.
Боишься — и именно поэтому сидишь здесь.
Я смотрю на неё. Медленно. Не спеша. От ключиц до ресниц.
Замираю на лице. Глаза. Губы. Щёки. Всё выдало.
И я ухмыляюсь.
— Посмелела? — говорю с мягкой усмешкой. — Видимо, алкоголь на тебя действует как тигриное молоко.
Не знаю, откуда это словосочетание вылезло. Видимо, из какой-то глубоко спрятанной оперы, где я не психопат, а эксцентричный поэт.
Она хохочет — немного неуверенно, но всё-таки. И я слышу этот смех.
Не звонкий — нервный.
Смех перед прыжком.
— Что? — спрашивает.
— Что? — передразниваю, перехватывая стакан с подноса мимо проходящего официанта. Подношу один ей — и она берёт.
Без слов.
Молча.
Неважно, что на губах у неё отрицание — я слышу согласие в тишине между репликами.
И это — лучшее, что было за весь вечер.