Пойми мои мотивы
"Я — не тот, кого нужно бояться.
Бояться стоит того, кем я становлюсь, когда дело касается тебя.
Потому что ради тебя я переступлю через всё. Даже через себя."
— Дима
Дима.
Утро, блядь. Даже не утро — полудохлый остаток ночи. Голова шумит, кофе в горле еще не бывало. И я мечтаю поскорее доехать до любимого места для завтрака.
Олег отказался ехать в такую рань, поэтому моя компания сегодня это - я.
Хотел просто выехать, выдохнуть, а то за ночь всё внутри скомкалось в узел — как будто не хватало чего-то.
И эта пустота... она раздражала.
Надо было бы выспаться. Или отпиздить кого-то. Второе — быстрее действует.
Врубил музыку. Какая-то старая англоязычная попса, которую обычно не переношу, но сейчас даже она не бесила.
Я ехал медленно, хотя в такие минуты обычно давлю на газ. Что-то внутри щёлкало. Нечётко. Сбивчиво.
И тут — будто кто-то вставил лезвие между рёбер.
Не физически. Нет.
Но... резко, холодно, точно.
Вдохнул — и понял: что-то не так, что-то случится вот-вот.. Как будто... выдернули штекер.
Чисто инстинкт. Как у зверя, которого лишили запаха стаи.
Я резко повернул налево.
Сам не знаю, куда вёл руль. Но тело знало. Руки вели. Как будто кто-то внутри шептал: «Сюда. Быстрее».
Душно стало. Потянуло серой, металлом, чем-то храмовым.
Секунда — и я понял.
Церковь.
Значит она.
Её туда затащило?
Кулаки сжались на руле так, что хрустнули пальцы.
Охуительно. Просто охуительно.
Ее выебистую невинность — тянет туда, к тем, кто прячет демонов под рясами.
Я затормозил у входа, вышел.
Никаких планов. Ни одного рационального шага. Просто шёл.
И тут — резкий хлопок двери.
И она.
Выбегает.
Как будто дышать забыла. Вся в злости, в дрожи. На грани.
Юбка помята, волосы сбились, лицо бледное, как у призрака.
И глаза — те самые.
Страх. И отвращение.
Я стою, не двигаясь. Чувствую как закипаю. Будто чайник на ста градусах.
Она — прямо передо мной.
Останавливается. Не видит сначала. Потом взгляд вверх.
И всё.
Контакт.
Щелчок.
Пальцами поднимаю ей подбородок.
Она дрожит. Не телом — всем нутром.
И я знаю.
Не ошибся.
— Дима?.. — выдыхает.
Голос слабый. Но суть не в голосе.
Я чувствую запах. Запах рясы. Ладан, затхлость, пот.
И чью-то дрянную руку на её колене.
Я его вижу. Понимаешь? Вижу, хотя не был там.
Вижу его мимику. Его прикосновения. Его липкую «святость».
У меня в голове уже звучит, как треск ломаемого носа.
Сдерживаюсь. Пока.
— Сможешь дойти до машины? — спрашиваю тихо.
Она не врубается. Тупо смотрит, как на сломанную реальность.
Я вкладываю ключ ей в ладонь.
— Подожди в машине, Ева, — говорю. И усмехаюсь.
Вот теперь — по-настоящему.
Не играю.
Она знает эту улыбку.
Видела уже.
Та, которая не обещает ничего хорошего.
Иисус тебя не спасёт, отец.
Я иду за тобой.
Внутри пахло воском, затхлой рясой и... страхом. Только он пока этого не знал.
Я закрыл за собой дверь. Не спеша.
Щелчок замка отозвался в его теле, но он всё ещё держал лицо — молодое, гладкое, с той мерзкой, липкой уверенностью, которая приходит к людям вроде него, когда они чувствуют себя ненаказуемыми.
Он обернулся, поправляя рясу.
— Простите, здесь не...
Я прошёл мимо слов. Медленно. Прямо к нему.
Воздух сгустился. Он почувствовал — на грани кожи, где начинаются мурашки.
— Вы, кажется, перепутали дверь, — продолжил он, но голос дал трещину.
Я остановился. Лишь на мгновение. И посмотрел в него. Глубже глаз. Вглубь.
— Ты трогал её.
Пальцы на колене. На бедре. По шее.
За ухо.
Он замер. Я видел, как пульс задёргался у него на шее. Маленький, жалкий.
— О чём вы вообще...
Я шагнул ближе.
И весь мир сдвинулся. Неуловимо, но ощутимо — будто сцена изменилась.
Всё стало резче, как во сне перед пробуждением.
И одновременно неестественно тихо.
Только наши дыхания.
Моё — спокойное. Его — сбивчивое.
— Я спрашиваю: ты чувствуешь, как сейчас на тебя смотрит Бог? — прошептал я, и голос в груди пошёл в два слоя — мой уже привычный, и ещё чей-то, более низкий, гулкий, как если бы скала заговорила.
Он отпрянул. Пошатнулся, задел плечом стену. Потянулся к кресту на груди, как к спасательному кругу.
— Я... я не... Я просто...
— Ты врал ей в лицо, прикрываясь именем Того, кто уже отвернулся от тебя.
Ты говорил о прощении — и лез к ней под юбку. Ты думал, это безопасно. Что Бог — слеп. А я?
Тишина звенела.
Я позволил глазам соскользнуть в бездну.
И в следующую секунду он увидел меня настоящего.
Без оболочки. Без человеческой маски.
Глаза — сплошная тьма, блестящая и живая, как чернила.
А голос...
Голос разложился на спектр, и каждая его нота звучала, как проклятие.
Он отпрянул, ударился спиной о стену, осел.
Пальцы скребли пол, будто ища, за что зацепиться, чтобы не утонуть в этом ужасе.
— Молись, — тихо сказал я, подходя ближе. — Только в этот раз не лги.
Он заплакал. Словно дитя.
Мокрый, слабый, животный страх — настоящий, инстинктивный.
В теле ещё не знал, почему боится. А душа — уже всё поняла.
Я подошёл к большому подсвечнику и провёл пальцами по свечам.
Огонь дёрнулся, будто почувствовал меня.
— Она вышла отсюда чистой. А ты — нет.
Это не ад. Ад начнется, когда попадешь ко мне. А пока, это предупреждение.
Я движением пальца толкнул подсвечник.
Он упал с металлическим грохотом.
Свечи разбежались по полу, одна — на ткань. Пламя вспыхнуло жадно, будто ждало разрешения.
Воздух наполнился запахом горящего воска и чего-то... другого.
Старого. Из древних мест.
Я развернулся к нему в последний раз.
Он лежал, прижавшись к полу, шепча молитвы, не своим голосом.
— Теперь Бог тебя слышит, — сказал я спокойно. — Но знай, он не придёт.
Я вышел, не оглядываясь.
Пламя росло, пожирая тень.
А я улыбался.
Улыбаюсь, как идиот, перепрыгивая ступеньки перед входом. Прямо как в кино. Манерно. Победно.
Типа, герой дня.
Хотя, если быть честным — просто дал волю рукам. И глазам. Ну и слегка поджёг святыню.
Подумаешь.
Сажусь за руль. Она сидит молча. Руки вцеплены в подол юбки, взгляд где-то в районе бардачка.
Вижу, как дрожат ресницы. Губы полураскрыты — будто слова так и не вылезли.
Жду.
— Что... произошло?.. — шепчет, не глядя на меня.
Я сдерживаю усмешку. Не время. Хотя чертовски хочется скривиться.
— О чём ты? — бросаю с самой беззастенчивой улыбкой. Такая, знаешь, из разряда: «А ты докажи». — Ты в порядке?
Кивает.
Ложь.
Но я уважаю попытку.
Завожу машину. Гладко, как шелк — будто мы едем на прогулку в парк, а не после того, как я чуть не всадил подсвечник в башку "батюшке с руками по швам".
Ну, ладно. Не всадил.
Почти.
Молчим.
Она задыхается от того, что не задаёт вопросы. Я — от того, что знаю, какие именно.
Чувствую кожей. Её злость, её дрожь, её "почему ты всегда рядом, когда хуже всего?"
— Куда ты меня везёшь? — наконец выдыхает.
— Завтракать. Возразишь?
Один взгляд вбок. Ровно секунда.
Хватает, чтобы я заметил, как у неё дёрнулся висок.
Злится. Боится. Сбита с толку.
И всё это на мне.
— Я не хочу с тобой завтракать, — бубнит.
— Ну понеслось, — выдыхаю.
Рука на руле крепче.
— В голове у тебя сейчас полный пиздец, да? Вопросы скачут, как блохи.
Она кивает. Цокает языком.
Мелкая, но характерная.
Нравится.
— Я отвечу. Во время завтрака. Так ты согласна?
Пауза. Сдаёт.
— Ладно, — бурчит.
Она смотрит на здание, будто я только что выкатил её перед дворцом Людовика XIV.
Сжимает губы. Вот-вот зашипит.
— Я туда не пойду.
Поворачиваюсь к ней. Спокойно. Почти лениво. Мне нравится, когда она вот так — на грани. Вечно сопротивляется, но всё равно идёт за мной.
— Почему?
— А ты не мог выбрать место попроще? — злится. Брови хмурые, глаза сверкают. — Потащил на завтрак, будто на приём у министра.
Я не сдерживаюсь — смеюсь в голос. Да, именно это и было в планах. Посадить её в место, где она почувствует себя чужой. И посмотреть, как она вывернется.
— Тебе ведь нужны ответы?
Кивает, закатывая глаза. Упрямая. Чертовски живая.
— Тогда давай без истерик. Вставай и пошли. Я не передумаю.
Открываю дверь перед ней с самой честной, отвратительно самодовольной улыбкой. Как и положено.
Она подчиняется — скрипя сердцем, но идёт. Победа? Нет. Просто временно не огрызнулась.
На входе нас встречает стойка. А за ней — Алиса. Ну конечно. Улыбка до ушей, тон как будто мёдом полит.
— Дмитрий Андреевич, добрый день, — мурлычет.
Обходит стойку. Не замечает Еву. Прямо как положено тем, кто не терпит конкуренции.
Блеск, укладка, каре как по линеечке. Губы в идеальной форме. Платье, в котором нельзя нагнуться — и в котором ты точно знаешь, что тебя заметят.
Скучно.
Ева сжимается. Прямо физически. Стоит рядом — и будто хочет исчезнуть.
Длинная юбка, кожанка, ботинки. Растрепанная. Тонкая. Думает что чужая в этом антураже.
И всё равно смотрю только на неё.
— Добрый, — киваю. — Мой стол свободен? Мы с моей спутницей, - специально выделил, - Хотели бы позавтракать.
Краем глаза замечаю, как она ловит мою улыбку. Ободряющую. Спокойную.
Потому что не хочу, чтобы она проваливалась.
Потому что это место не имеет над ней власти.
Я здесь — и этого достаточно.
— Конечно. Прошу, — Алиса по-прежнему улыбается, будто не заметила, как я смотрю не на неё.
Отодвигаю Еве стул. Сам сажусь. Открываю меню, но краем глаза слежу за ней.
Она шепчет:
— Мне некомфортно.
Поднимаю взгляд. Не от удивления — от нежелания смеяться.
— Что с тобой не так?
На губах у меня скользкая усмешка. Но не из жестокости. Просто... ну правда, что с ней не так? Она — настоящая. В этом зале картонных фигур.
— Здесь всё слишком... вычурно, — мямлит, ёрзая.
— Ты вписываешься куда лучше, чем думаешь, — бросаю честно, стараясь приободрить, хоть и знаю: сейчас бесполезно.
Она поднимается.
— Пойду вымою руки.
Говорит — а сама уже ищет глазами, куда уйти. Сбежать. Не из ресторана — скорее от меня.
Смотрю ей вслед. И понимаю: трясёт её не от места.
Её трясёт от утреннего ада, в который она внезапно угодила.
И да — я был в этом аду. Рядом.
Когда возвращается — волосы уже распущены, но глаза... нет, они всё ещё лезут в душу. И дрожат.
— Я уж подумал, ты решила сбежать через окно, — усмехаюсь.
— К сожалению, окон не оказалось, — отвечает, и я впервые за утро вижу в ней ту самую Еву, что может укусить.
Делаем заказ. Она скрещивает руки, смотрит прямо. Настраивается.
— Ладно. Давай, задавай свои вопросы. По глазам вижу — не терпится.
И понеслось.
— Какого чёрта ты снова оказался в храме?
А голос-то какой. Тихий, но режущий.
— Хотел причаститься, — пожимаю плечами. Чистосердечно вру. Ради её реакции.
— Не смеши. Я скорее поверю, что ты сам дьявол.
Усмехаюсь. Серьёзно.
Ты не так уж и не права.
— А ты ещё сомневаешься?
Она закатывает глаза. Как по сценарию.
— Просто почувствовал, что ты в опасности.
Это — уже по-честному. Без прикрас. Слишком честно, даже для меня.
— Хватит нести чушь, — цокает. — Ты можешь, наконец, поговорить по-настоящему? Без шуток, без уходов в сторону. Просто сказать честно, что ты следишь за мной. Вопрос только — зачем? Хотя и на него ты, конечно, не ответишь.
Тихо, но голос дрожит.
Маленькая, но уже не покорная.
— Ева, я абсолютно серьёзен. Верить — твоё дело, — снова плечами. Я не оправдываюсь. Никогда.
Официант приходит — вовремя. Спасает от молчания.
Наблюдаю, как она пьёт чай, сжимая чашку. Как будто в ней спасение.
А я ем. Молча. Спокойно. Знаю, что следующий вопрос уже на языке.
— Что случилось в храме после того, как я ушла?
Вот он.
Смотрит в упор. Словно надеется — поймает ложь.
— Всего лишь показал этой... — останавливаюсь. Подбираю. — ...этой ошибке природы, что его ждёт в аду. Вот и всё. Ну и вспылил немного. - Пью чай. Без извинений.
— Вспылил?
— Ну да, ничего серьёзного.
Отмахиваюсь.
Она не должна знать всё. Пока нет.
Она смеётся. Неожиданно. И как будто... с облегчением.
Смотрит на меня:
— Боже... похоже, я уже в аду. Только на земле. За каких-то три часа я прожила больше, чем за двадцать лет в своём городе.
— А меня, честно говоря, поразило твоё спокойствие.
Она приближается, шепчет:
— Я дважды ударила его. Отдавила ногу. И треснула сумкой. Никогда не думала, что способна на агрессию... и что мне это понравится.
Я замираю. Внутри что-то кольнуло. Тихо отвечаю:
— Мне жаль, что это случилось.
И это, наверное, первое по-настоящему искреннее "жаль", которое я когда-либо говорил.
Она всматривается в меня. Словно ищет подвох.
Но я не прячусь. Ни на миллиметр.
— Но знаешь... чувствуется боль. Настоящая. Будто старые раны вдруг снова открылись.
Её глаза расширяются.
Пытается заглянуть в меня.
— Кто ты, чёрт возьми? Что с твоими глазами?
Приближается. Смотрит пристально. А я — спокойно.
— Они просто тёмно-карие, — пожимаю плечами и снова ем.
— Угольные, — бурчит, отводя взгляд. Возвращается в свои мысли. Но я вижу — что-то в ней треснуло.
Я добрался до какого-то слоя, которого никто ещё не касался.
— Будешь искать другую церковь? — спрашиваю, будто между делом.
— Не знаю. Придётся, если отец узнает, что я перестала ходить. Быстро отправит обратно.
— Тиран?
— Не твоё дело.
Резко.
Точно попал в болевую.
— Теперь понятно, — хмыкаю.
— Твоя набожность. Закрытость. Работа. Всё стало на свои места.
— Да что ты вообще знаешь?! — вырывается у неё. Громко. Слишком.
Потом прикрывает рот — осознала.
Я, конечно же, улыбаюсь.
Она думает, что я гадаю. А я знаю.
— Тебя, наверное, с детства тянули во все эти церковные кружки, запрещали общаться с парнями, заставляли держать посты, ходить в храм, учиться на отлично... Я прав?
— Нет, — режет, смотрит в окно.
Но мы оба знаем — я попал в десятку.
Пока она отворачивается, пытаясь спрятаться в собственных мыслях, я снова чувствую, как в ней шевелится что-то, чему давно пора вырваться наружу.
— Ты хотя бы адрес спросил, ради приличия, — возмутилась она, сверкая глазами.
Я не сразу ответил — вёл, как всегда, одной рукой, в другой держал стаканчик кофе. Не потому, что так модно. Просто спать хотелось, как скотине после бойни.
— К чему эти формальности? — хмыкнул я, бросив на неё взгляд. — Если я знаю, где ты живёшь.
Она взвыла, словно я переехал её границы фургоном.
— Боже. Ты меня уже не пугаешь, а скорее бесишь.
Я расплылся в довольной улыбке. Чистое золото. Вчера дрожала, как перепуганная мышь, а сегодня уже зубки показывает. Прелесть.
— Это можно считать прогрессом?
Повернул к её дому, припарковался. Она сразу подалась к двери, вся на нервах.
— Матвеев, — цокнула, закатив глаза. — Ты просто невыносим.
— Спасибо, солнышко, — подумал я. Но вслух не сказал, а просто глушанул двигатель. Глянул на неё — как всегда, слишком долго. Хоть и знал, что это её раздражает.
— Постарайся больше не появляться «в нужное время, в нужном месте», — буркнула, даже с кавычками в воздухе.
— Не обещаю, — пожал плечами. Чего врать, если всё равно окажусь рядом, когда снова полезет в ад с голыми руками.
Я повернулся к ней, чуть наклонившись ближе — не для драмы, просто так.
— Но ты тоже не ищи приключений на свою задницу. Она привлекает не только взгляды, но и проблемы.
Глаз заиграл. Не удержался. Надо же как-то разбавлять её вечный пафос.
— Заткнись, — закатила глаза, дёрнув за ручку. Но уже не с ненавистью. Скорее... по привычке. Как будто мы знакомы лет сто.
— Спасибо, что заступился, — тихо бросила, выскальзывая из машины.
Я не ответил. Только смотрел, как она уходит к подъезду, нервно сжав кулаки и сутулясь, как будто защищаясь от ветра. Или от мира.
И всё, что хотелось — не уезжать.
Но я всё-таки завёл двигатель.
Пока.
Вечером в этой кофейне было уныло, как на родительском собрании. Сладко, приторно и душно — словом, рай для местных студентов, которые думают, что разбираются в жизни и капучино. Я сидел у стены, листал ленту, пил кофе, который с натяжкой можно было назвать терпимым, и размышлял, в каком именно месте я свернул не туда, если закончил свой вечер здесь.
И тут... она.
Вошла, как по команде. В бежевом плаще, растрёпанная, как будто её только что выдернули из бури. А может, из собственной головы.
Глаза — тяжёлые, нос спрятан в воротник, руки — как у потерянной девочки. Села у окна. Уперлась в кружку с какао, будто это святыня. Глядела в окно с таким видом, словно собиралась разрыдаться под каждый проезжающий фаркоп.
Блять.
Вот не хотел. Честно. Хотел отсидеться, выпить кофе, раствориться, как человек. Но она сидела так, будто кто-то вырезал её прямо из моего черепа — и поставил под витрину.
Через минуту уже сидел напротив. Без спроса. Потому что зачем спрашивать, если можно раздражать.
— Так и будешь меня преследовать? —
Вздрогнула, чуть не расплескала. Вечно на измене.
— Господи, — прикрыла лицо ладонью. — Ты меня напугал.
— Не хотел, — ухмыльнулся, крутя стакан в ладонях, хотя кофе там мне было до лампочки.
Когда она вот так сидит — ранимая, притихшая, будто всё внутри выжжено — бесит. Бесит, как наивная, но тянет, как яд.
— Когда-нибудь от инфаркта умру из-за твоих внезапных появлений, — бурчит, прячась за кружкой.
— Я просто зашел за кофе, — пожал плечами, играя равнодушие.
— А подсесть ко мне — это тоже было в плане?
— Разрешишь составить тебе компанию?
Наивность уровня: «я ещё верю в случайности». Конечно, не разрешит. Конечно, останусь.
— Будто у меня есть выбор, — бурчит, отворачиваясь к стеклу.
А я слышу. Слышу, как она чувствует мою улыбку.
— Снова оказался рядом. Не хочешь признать, что преследуешь?
Уперлась взглядом — дерзкая, как лезвие.
— А может, это ты меня преследуешь, Ева? Не думала об этом?
— Век бы тебя не видела.
Ну-ну.
— Брось. Пройдёт немного времени — и дня без меня не сможешь.
— Только в твоих фантазиях, Матвеев.
— Почему ты так категорична?
А я наблюдаю, как её броня даёт трещину. Прикусывает губу.
Хрупкая до злости. Такая, что хочется либо спрятать от мира, либо встряхнуть, чтобы почувствовала, что живая.
— Я не... — выдыхает. — Чего ты хочешь?
— Ответа. Но ты, как обычно, вопросом на вопрос.
Она усмехнулась — неловко, как человек, который устал быть сильным.
— Моё мнение о тебе — это красный сигнал, огромный и мигающий: «Беги». Заставил пойти с тобой на бал шантажом. И это только начало списка. Таких пунктов у меня ещё десяток. Считаешь это нормальным? Зажимать девчонок в библиотеке? Хватать за руку? За горло? Ты, твою мать, просто... тиран.
Голос срывается. Громко. На эмоциях.
Она горит — но это уже не страх. Это то, что мешает ей от меня отвязаться.
И да, все вокруг уже оборачиваются.
— Мы можем поговорить об этом, — спокойно отвечаю.
Она — в шоке. Ожидает что угодно, кроме нормального тона.
Сканирует зал. Люди смотрят.
Ну да, спектакль пошёл не по плану.
— Я не знаю, о чём тут можно говорить, — почти шепчет. — И уж точно не здесь. Они ждут продолжения сцены.
Я усмехаюсь, лениво оглядывая зал. Цирк, блин. И мы с ней — главные клоуны.
Она резко поднимается, накидывает тренч и идёт к выходу.
Конечно, я за ней.
— Поговорим в машине, — бросаю, нажимая брелок.
— Я не сяду к тебе, — огрызается.
Пфф. Она не садится — она всегда ломается.
— Не заставляй меня сделать это за тебя, — ухмыляюсь, наблюдая, как она мнётся. — Ты же знаешь, я могу.
Цокнула, как будто поражена. И направилась к двери моей машины — молча.
Открываю — галантный джентльмен, мать его. Хотя поздно, да.
— Если думаешь, что сумеешь себя оправдать, — бросает, когда я за рулём, — зря надеешься.
— Я и не собираюсь оправдываться. Хотя, признаться, твои нападки забавны.
— Тогда зачем затевать разговор?
— Просто... считаю, ты должна знать правду.
— Удиви, — фыркает, не веря ни единому слову.
И всё же села. Всё же хочет знать.
Ну что ж, малышка. Тебе нужна правда? Ща будет.
Я как раз был в настроении вывалить ей немного реальности в лоб.
— Я знал, чем ты занимаешься, ещё с первого дня нашего... «знакомства», —
выделяю слово, усмехаясь.
Да, лапочка, не удивляйся.
Ты вообще сильно переоцениваешь свою конспирацию. Особенно с таким лицом, как у тебя. Таким...
чистым, будто с обложки — но с глазами, в которых тонешь, как в болоте. Добровольно.
Она сжала губы. Готовится к худшему.
— И, если тебе интересно, не вижу в этом ничего постыдного. В институте ты привлекла внимание, и парни начали делать ставки — кто первым... - Запнулся. Не от стыда — просто подбирал формулировку, чтобы не закричала прямо тут. — ...затащит в постель.
— Я уже в курсе, — выдохнула устало.
Сильно. Уже не срывается, а гаснет.
Вот она, усталость, которой даже я не желал.
— Ты тоже ставку сделал? —
в голосе — ни грамма веры. Только боль. А я ненавижу, когда она звучит вот так — сдавленно.
— Думаешь, я участвую в таких детских играх? Да мне проще трахнуть кого-то в лифте между этажами, чем лезть в эти их петушиные ставки. Если мне захочется переспать с кем-то — это не станет проблемой. - Прямо, чётко, без витиеватых «я другой».
— Но я лишь хотел обезопасить тебя от этих шакалов. А зная, как ты отреагируешь, пришлось... выбрать нестандартные методы.
— Зачем? — всё ещё не верит.
Да и я бы не поверил на её месте.
Но я не на её. Я вообще не с этой планеты.
— Олег попросил, —
говорю, как есть. Без прикрас.
— Он видел, как ты болтаешь с одним из участников «игры», заподозрил, что ты под угрозой.
— И с чего вдруг ему до меня дело?
Наивная. До тебя?
Да потому что в тебе хоть что-то настоящее осталось. Потому что ты — светлая. Дурочка, но светлая.
— Это же Олег, — усмехаюсь. — Ты — нормальная девчонка, а он всегда тянет таких из болота.
Даже если эти «нормальные девчонки» втайне молятся, чтобы их никто не тронул.
— Да и после того, как о тебе высказалась Алина... он просто не мог пройти мимо.
— Шантаж? Серьёзно? —
Вот сейчас уже не грусть, а огонь в глазах.
— Да. - Прямо. Без херни.
— А ты правда верила, что я бы слил твою тайну?
Острее в голосе, чем хотелось. Даже сам почувствовал, как сорвался.
Смотрит на меня из-под ресниц. Закусила губу. Красиво. Даже в злости.
— Я не какой-нибудь малолетний придурок, Ева.
Хоть и веду себя как психопат, но честь у меня, чёрт побери, есть.
— И пусть я не святой, но опускаться до такой подлости — последнее дело.
Она смотрит в окно. Молчит. Значит, слышит. Значит, где-то там внутри уже треснуло.
— У меня нет видео с тобой. И не будет.
В этом — вся суть.
— Но если бы я не пошёл на крайние меры... в тот вечер в туалете всё могло закончиться куда хуже.
Молчание. Долгое, как перед грозой. А потом:
— Чёрт, — выдыхает, зарываясь руками в лицо. — Мне теперь что, сказать тебе «спасибо»?
И вот тут я не выдерживаю. Улыбка — широкая, наглая:
— Было бы неплохо.
Сидела, сжала пальцы, будто могла стереть всё, что накипело. Как будто так легко выжечь злость через ладони.
Наивная. Упрямая.
— Спасибо, — прошептала. — И за выходные тоже.
...и что-то сломалось.
Мир качнулся.
Глаза остались на ней — но всё изменилось.
Не машина. Не ночь. Не Москва.
Мы стоим на краю.
Скала уходит в бездну, под ногами — чёрный пепел, вокруг ревёт ветер, от которого срываются голоса — чужие, мучительные.
А она рядом. В моем мире.
Босая. В белом. В крови.
Смотрит на меня, слезы текут по щекам.
Мы уже были здесь.
Я держу её за руку — и боюсь отпустить. Потому что если отпущу — она исчезнет.
Навсегда.
Рывок. Обратно в тело. Сердце глухо грохнуло в грудной клетке.
Я не улыбнулся.
Просто смотрел на неё — как на призрак из своей личной бездны.
— Я что-то не так сказала? — Шёпот.
Как эхо оттуда.
Я отвёл взгляд. Холодно. Резко.
— Я отвезу тебя домой, — сказал глухо, повернув ключ.
Всё.
Маска опала. Я, как голая проводка — без искр, но под напряжением.
Мы ехали в тяжёлой тишине.
Я не включил музыку. Не взглянул на неё. Только вёл, будто если остановлюсь — нас обратно затянет в пекло.
Машина скользила по мокрому асфальту, а в голове несло чёрный дым.
Она даже не пыталась говорить. Умная.
Или почувствовала — что со мной что-то не так. Что я вижу не улицы, а то, откуда ушёл навсегда. Или думал, что ушёл.
— Пока, — сказала, когда вышла.
Кивнул. Молча. Потому что всё внутри рвалось: сказать, удержать, вытащить — но я сам тонул.
А на такой глубине — не кричат.
Всю ночь я лежал, глядя в потолок.
И видел — не его. А её, стоящую передо мной в аду. Глаза в глаза.
Словно не я её сюда привёл, а она — меня.
Я съебался.
Да-да, именно так — без романтики, без пафоса. Просто взял и исчез, как подонок, которым всегда умел быть. Ни "пока", ни "извини", ни даже снисходительного «давай потом».
Просто растворился.
И знаешь что? Это было легче, чем смотреть ей в глаза.
После того ведения... этого чёртова, до одури реального куска чужой жизни — или моей? — я сам себе не верил.
Ни хрена не пил, не курил, не ловил трип — а картинка в мозгу врезалась, как будто прожжённая кислотой.
Мы. Край. Пропасть. Она босая. Я держу. И, сука, знаю — отпусти, и ты никогда её не найдёшь. Ни в этом мире, ни в любом другом.
Что за дешёвый трэш? Кто мне вшил этот сюжет?
Я что, пересмотрел шизоаниме?
Нет.
Это было настоящее. Настоящее так, что я до сих пор просыпался с дрожью в пальцах. Не от страха — от ненависти к себе, потому что я не мог понять: что за херня вообще происходит?
Так что я делал, как умею лучше всего — выключил эмоции и слился.
Делал вид, что не замечаю её в институте, будто у меня зрение минус тысяча и мозг в спячке. Хотя каждую долбаную секунду чувствовал, где она.
Проклятое шестоечувствие, как у охотника на ведьм. Только вот ведьма — я сам.
Она? Смотрела.
А я — отворачивался.
Потому что стоило мне на неё взглянуть — и это видение возвращалось. Прямо под рёбра.
Словно кто-то крутил нож: "Ты знаешь её. До костей. До ада. До боли. И это тебя пугает."
А я ненавижу бояться.
Так что, да — я исчез.
Потому что это проще, чем признать: она может стать моей слабостью.
А слабости у таких, как я, заканчиваются либо трупом, либо войной.
Смотрю на часы — 02:20. Мёртвый час, когда в тишине всё кажется ещё более плотным, будто воздух обжигает и давит одновременно.
И вдруг — зов. Она зовёт меня, даже не осознавая, насколько сильно. Я слышу это. Запертая дверь? Забей. Я умею проламывать стены, если надо.
Оказываюсь в ее комнате, в темноте, но я вижу каждую линию её тела, каждую дрожь на коже, даже запах — смесь страха и возбуждения, сладкий и острый одновременно.
Она будто богиня, заточённая в эту мелкую, хрупкую оболочку. Дрожит, прижимается к подушке, сжимает одеяло, как будто хочет спрятаться, но взгляд её не отрывается от меня — так и просится в плен. Мне нравится, как она хочет сопротивляться, но у неё уже нет шансов.
Я ухмыляюсь, потому что знаю, что она хочет меня так же, как я хочу её. Склоняюсь ближе, пальцем медленно провожу по её губам — чувствую, как дыхание замирает. Эти губы... такие мягкие, такие обещающие... Хочу заставить их кричать моё имя.
«Разве не этого ты хотела?» — шепчу, и её глаза — огонь и лёд — отвечают без слов.
Поцелуй — как удар тока. Жар, что расползается по телу, пробуждая каждую клетку. Её губы — горячие, влажные, и она не отступает, наоборот — вцепляется, как будто пытается удержать меня внутри себя.
Я сжимаю её талию, пальцы впиваются в тонкую ткань топа, рву её словно бумагу, не давая шансов остаться в этом сдержанном мире. Ткань падает на пол, и я вижу каждую кривую, каждый изгиб, каждый пульсирующий веной мускул.
Её грудь — идеальна. Твёрдая, упругая, и я скользну ладонью, зажимая сосок, заставляя её тихо стонать прямо в мои губы. Хочу слышать каждый её вздох, каждую слабость.
Пальцы скользят вниз, к поясу её трусиков — хочу её без остатка. Стягиваю их, ощущаю, как тело вздрагивает, как ноги рефлекторно разводятся, открывая ее мне полностью.
Она — как пламя и лед вместе, а я — пожар, который сжигает без остатка.
Её тело — карта, которую я изучаю пальцами, губами, языком. Знаю каждое место, где она тает, где напрягается, где требует большего. Она подчиняется мне и борется — идеальное сочетание.
Шёпоты, стоны, дыхание — всё сливается в одну жаркую симфонию. Мои руки не знают отдыха, губы жадно пьянствуют, пальцы рвутся туда, где её желания пульсируют ярче всего.
Она пытается быть сильной, но под моей хваткой растворяется, теряется в волнах удовольствия и желания.
Я не просто хочу её — я пожираю, я насыщаюсь, я разжигаю её с каждой секундой.
Когда наконец она падает подо мной, весь мир исчезает — остаёмся только мы, огонь и тьма, плоть и страсть.
Я шепчу ей на ухо, горячо и дерзко:
— Ты принадлежишь мне, Лилит. И ты знаешь, что так и должно быть.
Она отвечает мне губами, телом, дыханием — я больше не могу ждать. Этот момент — наше проклятие и благословение одновременно.
Я вошёл в неё медленно, чувствуя, как её тело принимает меня с каждой дрожью. Это не просто плоть — это взрыв, это огонь, что разрывает меня изнутри. Её горячий мир сжимается и пульсирует, будто хочет меня затянуть в бездну.
Слышу, как она тихо вздыхает, почти шепчет моё имя — и мне хочется рвать эту тишину на части, заглушить её криком удовольствия.
Каждое движение — удар, и я чувствую, как нас двоих уносит волной дикой страсти. Её руки цепляются за меня, ногти впиваются в кожу, дыхание учащается, смешиваясь с моим.
Я рву на себя все преграды — одежду, сомнения, остатки рассудка. Лицо её — пылающий ад и чистый рай одновременно. Я смотрю в её глаза, вижу там слёзы, желание и боль, смешанные в одно.
Моё тело горит, каждое движение — как вызов, и она отвечает на него стонами, что режут воздух.
Я качаюсь внутри неё, глубоко, жадно, забирая всё, что она может дать, и отсылая назад волну взрывного наслаждения.
Её тело дрожит, сжимается вокруг меня, словно хочет навсегда вцепиться в эту секунду, в этот миг абсолютного соединения.
Я чувствую, как сама земля уходит из-под ног, когда она кричит моё имя, разрывая тишину ночи.
Не могу остановиться, не хочу. Её вкус на моих губах — наркотик, от которого срывает крышу.
Мы сливаемся в одно — плоть и дух, боль и удовольствие, свет и тьму.
Её голова упала на подушку, тяжёлая, уставшая, но всё ещё пылающая. Я чувствовал её дыхание — неровное, горячее, словно она только что пережила самую дикую бурю.
И в этот момент до меня вдруг дошло — это невозможно. Это не реальность. Это снова видение, обман, игра моего ума, жаждущего её так сильно, что готов придумывать эту ночь заново.
Я наклонился, чтобы прошептать ей на ухо: «Открой глаза».
Вместо ответа вокруг резко потемнело.
Я почувствовал, как пространство сжалось, словно меня втягивает в пустоту.
И вдруг — я уже в своей комнате. Тело неподвижно, сердце бьётся бешено, но я здесь. Настоящий.
Я посмотрел на часы — 2:20. Точно так же, как в том видении.
В голове гул, а внутри — пустота и горечь оттого, что то, что казалось самым настоящим, опять было всего лишь миражом.
Но я знаю — это не конец. Она где-то рядом. И я вернусь.
Я лежал, будто прибитый к кровати. Пульс в ушах. Грудь тяжёлая, будто кто-то сел сверху. А в паху — натянуто, напряжено до боли. Ни хрена не прошло. Ни капли.
2:20.
Часы как насмешка.
Я сжал лицо ладонями. Протёр. Попытался вздохнуть — но внутри всё клокотало. Не то чтобы я не привык к похоти. Я вырос с ней. Я ею питался. Но это... Это было нечто другое. Как будто не я её трахал, а она — вгрызлась в мой мозг, осталась под кожей, и теперь выжирала изнутри.
Закрыл глаза — зря.
Она тут же там.
На спине. Разметанная. С губами распухшими от поцелуев. С глазами, полными доверия.
С тем, как прижималась ко мне животом, грудью, как выгибалась навстречу, как дрожала, когда я входил глубже.
А её голос... — чёрт, он как крюк в грудь.
Я резко сел, сбросил с себя одеяло. Встал. Прошёлся по комнате. Пальцы свело от напряжения, кулаки — белые от ярости.
— Блядь, блядь, БЛЯДЬ, — выдохнул я. — Что ты со мной делаешь?
Я рванул майку через голову. Хотел бы выдрать из себя эти картинки.
Губы. Колени. Как она сводила бёдра, чтобы держать меня глубже, дольше. Как цеплялась за плечи, как царапала.
Сама отдавалась — до последнего вздоха.
Я не мог перестать это видеть.
Не мог выбросить из головы, как она впервые тихо простонала моё имя.
Это было... нежно. Настояще. Почти как любовь.
И это убивало сильнее всего.
— Не смей, — прошипел я сам себе, глядя в зеркало у кровати. — Не влюбляйся. Ты не об этом. Ты не для этого. Ты, твою мать, не умеешь любить!
Я остановился у окна. Голый. В темноте. Дышал, будто только что вышел из боя.
Сжав зубы, я уткнулся лбом в холодное стекло. И захотел снова.
Просто взять её. Сейчас. Где угодно.
Плевать, реальность или нет.
Плевать, кто я, кто она.
У меня началась ломка.
Я чувствовал себя подростком. Озабоченным. Жалким. Уязвимым.
И от этого злился ещё больше.
Хотел стереть её с языка, но вкус всё ещё был там. Хотел выбить её из головы, но она там восседала, как королева.
Хотел кончить, чтобы сбросить напряжение — но не мог. Ни один разряд не сравнился бы с ней.
А внутри всё пульсировало. Хотело. Жгло.
Она в моей голове словно проклятье.
Словно собственная суть, о которой я забыл.
Я не спал.
Даже не пытался. Смысла в этом не было.
Кофе — четвёртая кружка. Горький, обжигающий, как её поцелуи в том сне. Или не сне?
Не важно.
Горло саднит, будто я кричал. Вены дрожат от перенапряжения, а возбуждение до сих пор не отпускает. Словно это всё правда. Словно я действительно касался её кожи, слышал стоны у своего уха, чувствовал, как она тает подо мной, выгибается, вцепляется ногтями, царапает спину.
Даже холодный душ — третий за ночь — не сбил с тела этот жар. Он только разозлил.
Влажные волосы прилипали к затылку, когда я вернулся на кухню. Налил ещё кофе. Глотал вслепую.
Не ел. И не мог.
Голод был другого рода.
Я сидел на жёстком деревянном стуле, сжав кружку, как будто в ней была она.
Тепло, что оставалось от жидкости, быстро исчезало. Как и она — в том видении. В моей грёбаной голове.
Но ощущение не исчезло.
Чёрт, это было слишком реально.
Запах её кожи.
Как она шептала — с надрывом. Как будто что-то отдавала. Как будто принадлежала мне.
Её губы, когда она скользнула вниз — медленно, с трепетом. Словно не могла насытиться.
И как легко она села сверху. Уверенно. Гордо.
Как будто знала, что меня это сведёт с ума.
И свело.
Мозг отказывался принимать это как галлюцинацию.
Но тело... тело помнило всё.
Я уставился в окно. Серое небо начинало бледнеть — рассвет. Но в голове всё равно была она. Её рот, её голос, как она выгибалась в моей хватке, как таяла, когда я в ней.
Я больше не убегу.
Не смогу.
Она слишком настоящая.
И я слишком чётко знал — она придёт.
Сама.
Некоторые её работы были законченными — жгучие мазки, полуабстрактные формы, как будто сны, молитвы или боли, застывшие на холсте.
Я окинул их беглым взглядом — резко, как всегда. Но внутри что-то царапнуло. Было в них что-то... странно настоящее. Как будто она писала не кистью, а нервами.
— Неплохо, — сказал я, чуть щурясь. — А это? — кивнул на самый большой холст, накрытый серой тканью.
Она замерла. Внутренне дёрнулась — я это сразу считал.
— Незаконченная работа. Накрыла, чтобы не мешала. Она... пьёт из меня слишком много крови.
Интересно.
— Можно взглянуть? — тихо, почти уважительно. Я сам удивился своему голосу.
Её нерешительность была осязаема. Но она подошла. Дёрнула ткань.
Я приготовился к чему-то странному.
Но точно не к этому.
На холсте был я.
И... она.
Мир хлопнул. Грохнул. Стал глухим.
Я застыл.
Это не просто демон с крыльями. Это был я. До последнего жеста, до изгиба рук.
Но не один.
Она стояла рядом. Смотрела вверх. В белом, хрупкая, с крыльями.
Краска стекала по её спине, как будто кровь.
Он — я — держал её за руку, притягивал к себе.
А глаза...
Они были такими настоящими.
— Это... — голос сорвался, — тебе не кажется, что демон уж слишком...
— Да. Не знаю, как так вышло. Образ просто... пришёл. Я...
— Не оправдывайся, — резко, но сдавленно бросил я.
Не мог перестать смотреть.
Это было моё ведение. Первое.
Точно. До каждого мазка.
Она не могла знать. Не видела.
Но — написала.
Мурашки пробежали по спине. Холодно стало в груди.
А в паху — наоборот. Горело.
Это был не просто образ. Это было узнавание.
Что-то древнее. Глубже крови.
— Она будто... сияет, — пробормотал я, касаясь воздуха вдоль её нарисованной кожи.
Это не картина. Это откровение.
Как будто кто-то вывернул мою душу наизнанку — и дал ей кисть.
Я повернулся к ней.
Сделал шаг.
Ближе.
Она не отступала.
Но чувствовал, как дрожат её пальцы.
Знал — она чувствует всё.
Мои руки легли на её талию.
Тепло. Живое. Настоящее.
Она была реальнее всего, что я знал.
Я потянул её к себе. Медленно.
Между нами не осталось воздуха. Только напряжение, жар, желание.
Запах её кожи — как мед на раскалённом лезвии. Сладкий и смертельный.
От меня пахло тем, что пугало. Но она не дрогнула.
Она — шла ко мне.
Хотел впиться в её рот. Выпить из неё эту дрожь, это желание.
Но остановился.
Смотрел в глаза.
И увидел в них себя. Настоящего.
Не маску. Не Матвеева. Не сына кого-то там.
А именно себя.
Как в картине. Как в ведении.
Как в чём-то, что уже было, но ещё не случилось.
Щелчок.
Дверь.
Мир рухнул.
Руки отпрянули. Я отступил.
Холод ворвался в пространство.
Она вздрогнула. И я тоже.
Я увидел, как она снова стала маленькой. Настороженной. Закрытой.
И понял — если бы не этот звук... я бы не остановился.
Мы бы не остановились.
А я не имею права.
Я — не тот, к кому стоит тянуться.
Но внутри всё пульсировало только одной мыслью:
Она знает. Она видела. Нас. Таких.
И я больше не мог делать вид, что это неважно.
Я зашёл к Алине, как обычно — без стука, будто у меня тут прописка. Она сидела в светлом кресле с чашкой кофе и, как всегда, играла с волосами, будто кокетка, которая знает, что у неё в руках — всё.
— Привет, дорогой, — улыбнулась она, подмигивая, — заходи, кофе свежий, а может, и что покрепче завариваю, если расскажешь, зачем залетел.
Я сел на край дивана, вытягивая ноги.
— Мне нужна выставка. Большая. Не просто так — серьёзная. Чтобы о ней узнали.
Алина скосила на меня глаза, мягко прищурившись.
— Ты серьёзно?
— Я хочу, чтобы её увидели все, кто хоть что-то понимает в искусстве и не только. Я подключу все свои связи — кураторов, галеристов, журналистов, спонсоров. И не с моим именем. Анонимно. Чтобы не парились.
Она улыбнулась, играя пальцами по чашке:
— Звучит масштабно. А что с самой выставкой?
— Небесная тематика. Ангелы, падшие, свет, тьма. Мистика и красота. Это её стиль. Это её мир. Я хочу, чтобы картина была в центре — её та самая, которую ты первая увидела.
Алина кивнула, глаза загорелись:
— Я помогу с оформлением, поймаю нужных людей, и если надо, спою, станцую — всё, чтобы эта выставка взлетела.
Я улыбнулся — редкий для меня момент искренности:
— Знаю, что могу на тебя рассчитывать.
В этот момент в комнату вошёл Олег, чуть позже обычного, с бокалом вина и хитрой улыбкой:
— А тут что за заговоры? Выставку затеяли? Небесную? Звучит как начало апокалипсиса в мире искусства.
Алина глянула на меня:
— Ну, Олег, мы не просто выставку делаем. Мы собираемся показать настоящую магию.
— Тогда я — ваш человек, — сказал он, поднимая бокал. — Буду следить, чтобы это шоу прошло на ура.
Я наклонился и тихо сказал:
— Спасибо, ребята. Теперь дело за мной — подключить все нужные контакты. И пусть о ней узнают все.
Сижу, как царь в грёбаном аду. Вино — в руке, ночь — за окном, картина — передо мной. Моя.
Не в переносном, а в самом буквальном смысле — я её купил.
За столько, что Иван аж запнулся. А потом проглотил язык и продал, как миленький. Ещё бы. Я такие сделки не предлагаю дважды. Особенно когда дело касается неё.
Эта чёртова картина — как откровение. Вытянутая из моей головы и переложенная её дрожащими пальцами на холст. Я и она. Те самые. Из сна, из ведения, из греха. Она и понятия не имеет, как глубоко в меня влезла. Как дёрнула не за струну — за артерию. И выдавила кровь на холст.
А теперь эта кровь стоит в моей квартире.
Греет сильнее, чем любой огонь.
Смотрю и улыбаюсь. Не тепло, не нежно — по-волчьи. Хищно.
Вот ты где, зайка. Вот ты какая на вкус — не поцелуем, не кожей, а этим. Признанием. Подарком. Одержимостью. Я-то думал, играю с тобой, а ты давно уже лепишь мою тень на холсте.
Ты сказала, что он похож на демона. Слишком сияет.
Сладкая, ты понятия не имеешь, насколько.
Я прищурился, сделал глоток. Вино обожгло горло — всё равно, что она. Терпкая, упрямая, вечно на грани: то с молитвой на губах, то с прикушенной нижней, когда я к ней наклоняюсь.
Ты боишься. Но не уходишь. И знаешь что? Мне это нравится. Чёрт побери, как же это меня вштырило.
Ты молишься Богу, а пишешь меня. Парадокс? Ха. Да я — твой парадокс. Твоя ошибка. Твоя зависимость, в будущем.
Теперь ты — моя.
А картина? Она просто напоминание. Как якорь. Как доказательство.
Я первый, кто увидел, что ты можешь. Кто захотел, чтобы тебя увидели все. И ты об этом даже не узнаешь. Пока.
Сиди в неведении, ласточка. Сиди, рисуй, трепещи.
А я буду пить вино и смотреть, как ты сияешь в темноте. На холсте. В моей голове.
Ты станешь звездой. И даже не поймёшь, кому за это говорить «спасибо».
И не надо. Я не за «спасибо». Я за власть.
И за тебя.
Открыл бутылку — да так и не отпил.
Сижу в полумраке. На экране — что-то бессмысленное, фоном. Не усваиваю. Картинка прыгает, как глюк, а мне плевать.
Слишком тихо. Слишком.
Она уехала. Сказала, в родной город. «На день рождение к отцу».
А у меня в голове всё не сходится: семья, родной город и её глаза.
Эти глаза. Там ни тепла, ни ностальгии. Только... страх.
Я знаю, когда люди врут. Даже себе.
Пробежал пальцами по стеклу. Оно ледяное. Панорамное окно отражает меня — с перекошенным лицом и сжиманным кулаком. Ха. Псих, блядь.
Хватит гадать.
Я хочу знать.
И я смотрю.
Срываю завесу между "было" и "стало". Вхожу.
Время не сопротивляется. Оно отступает.
И дальше вспышка.
Дом. Старый. Пахнет воском и затхлой верой.
Отец. Настоятель. В рясе. С ремнём в руке. Лицо как будто сделано из цемента и злобы.
— Что ты творишь, бесовка мелкая?!
Он орёт.
Бьёт.
Не потому что она что-то сделала. А потому что может.
И она — маленькая. Тихая. Не плачет. Только трясётся. Так сильно, что зубы цокают.
Смотрит вверх. Не на отца. На потолок.
На небо.
На того, кто должен был её защитить.
Кто, сука, промолчал.
Дальше вспышка.
Церковь. Свет сквозь витраж. Красиво, почти свято.
И вот он — второй ублюдок. Настоятель. "Друг семьи".
Скользкий. Приторный. Трогает её волосы. Щёку. Скользит рукой по спине.
— Ты же хочешь быть любимой, правда?
Маленькая Ева — замирает. Как кролик перед удавом. Я чувствую, как всё её тело сжимается в одну точку.
Это даже не страх.
Это мерзость, которая просачивается под кожу.
Я сжал кулаки. Щёлкнуло.
Снова вспыхивает, а я уже на грани сойти с ума
Подушка в крови. Она стирает пятно. Потому что знает: если увидят — будет хуже.
У неё разбита губа.
И молитва на губах.
Господи, спаси.
Господи, услышь.
Господи, помоги.
Никто не услышал.
Я вылетел из видения как из взрыва.
Бокал треснул. Вино по пальцам, кровь — туда же. Не понял, когда сжал так сильно.
Я встал.
Молча.
Раз и навсегда понял:
Если хоть один из них окажется рядом — я разнесу его в пыль.
Рясу порву на ленточки.
Руки — переломаю, начиная с пальцев.
А потом заставлю молиться на меня. Потому что я их новый бог.
Та, которую они пытались сломать, — теперь под моей защитой.
А я не прощаю.
И если она думает, что я дам ей дальше жить в страхе —
Ха.
Она ещё не поняла, с кем связалась.
Я не сидел. Метался. Вино плескалось в бокале, но уже давно не действовало. За окном — ночь. А в башке — картинка: её слёзы, её взгляд, сжавшиеся плечи. Её детство, из которого даже ад сбежал бы.
Алина ввалилась первой. Без стука, как всегда.
— Что с тобой? — голос мягкий, но чувствую — уже наготове.
Олег — следом, морда хмурая, будто воздух почувствовал. Правильно. Тут воняет горящей кровью.
— Закройте дверь, — бросил. Они переглянулись, но подчинились. — Я влез в её прошлое.
Сказал это вслух — и будто по зубам ударило.
Пауза. Глухо. Только сердце в висках долбит.
— Её отец, — выдохнул, — настоятель. Хуже демона. Бил. Ломал. Морду благочестивую не снимал, даже когда ремень в руке был. А другой — "друг семьи". Настоятель тоже. - Слюну сглотнул. — Домогался. Системно. Грязно. Гадко. Она была подростком, твою мать! И это... всё было нормой.
Алина резко выдохнула и прикрыла рот рукой. У неё слёзы в глазах.
Олег тихо сел, медленно, как будто сейчас что-то грохнет.
— Она молилась. Каждую ночь. Пока ебучие «отцы» пили чай и читали псалмы. - Я сжал бокал так, что стекло хрустнуло в пальцах. — И небо молчало. МОЛЧАЛО, понимаете?
Олег глянул на меня так, будто я только что вызвал бурю.
— Ты хочешь убить их?
— Нет. - Улыбнулся. Накатило мерзко. — Я хочу, чтобы они почувствовали, что значит страх. Каждой клеткой. Я хочу, чтобы, когда они открывали дверь в храм, им казалось, что чёрт стоит за алтарём. И ждёт.
Алина подошла, положила ладонь мне на плечо.
— Она никому не сказала. Ни слова. Всё носит в себе.
Сжимаю кулаки.
— Если они хотя бы подойдут к ней, клянусь, я не просто сломаю им жизни. Я вытрусь их именами.
Олег мрачен, но глаза — горят.
Алина тихо шепчет:
— Она ведь и правда сильная. И чистая. Слишком... для всего этого.
— Вот именно, — прошипел. — Слишком. И, чёрт подери, теперь она — под нашей защитой. Хотела или нет.
Олег встал, потянулся, глядя в окно:
— Скажи только, кого первым.
— Всех.
Сижу дома, впиваюсь взглядом в её прошлое, как голодный зверь — сквозь стены, дерьмо и страх.
Не просто наблюдаю, а будто рву глотку этим уродам, что ломают её жизнь.
Отец — этот святой говнюк в рясе, который палкой и словом бил сильнее любой твари на улице. Его лицо — маска святоши, а внутри — червь, жрущий всё живое. И этот другой священник — словно сгусток дерьма в церковной раковине, который использовал её как грязное тряпьё.
А я — дьявол, который не позволит этому проходить мимо.
Алиса и Олег — мои псы, мои тени, всегда рядом. Когда начинается скандал, когда отец срывается — я запускаю армию звуков: собаки воют во дворе, будто рычат от боли и злости, ветер стонет, крыши гремят. Заставляю этот мир трястись, чтобы эта сволочь знала — я здесь, и я не дам ей пасть.
Когда она выходит из воскресной школы, её сопровождает Олег — не собака, а чёртов зверь, готовый рвануть любого, кто подойдёт слишком близко.
Я не собираюсь отпускать её в руки этого ада. Если придётся, я сам превращу мир в пепел — но сломать не дам.
Пусть эти святые уроды думают, что управляют жизнью, но они не знают, с кем связались.
Я — дьявол в их святой обители.
Мы стояли на улице.
Трое — как молчаливые стражи на пороге ада.
Дом выглядел как обычный. Уютный, родной, тёплый.
Но за этими стенами рождалась тьма.
И внутри — она.
Я чувствовал её страх. Не просто ощущал — он был у меня под кожей, стучал в череп, будто кто-то барабанил по черепной коробке. Я знал каждый её вдох. Каждый спазм горла, каждую дрожь, каждое слово, которое она хотела крикнуть — и не могла.
Я стоял внизу, у дома, и всё, что сдерживало меня, — это чёртова дисциплина. Алина — напряжённая, как струна. Олег — в стойке. А я?
Я горел.
Её окно — второе слева. Свет внутри дрожал.
Я чувствовал, как её горло сжимают. Как она захлёбывается тишиной, потому что даже на крик у неё нет воздуха.
— Он тронул её, — выдавил я. — Я сейчас туда ворвусь и разорву этого падальщика.
— Рано, — Олег дёрнул меня за руку. — Нам нужно сделать это чисто.
— Её там ломают, ты в курсе? Пока ты «чисто» планируешь, её душат. Я не буду ждать.
И в следующий миг я видел заглянул глубже.
Комната. Её тело — дрожит, как лист на ветру. Она отползает. Падает. И вот он — нависает над ней, как гниль под рясой.
В груди что-то клацнуло. Внутри меня — будто обуглилось всё живое. Я не дышал. Я хотел крови.
— Дима, — коротко Олег. — Камень.
Он выдернул булыжник из земли и метнул в окно. Стекло лопнуло — красиво. Надеялся, что этого хватит.
Не хватило.
Он всё ещё был на ней.
Всё. Пиздец.
Я сорвался с места и пошёл на пролом. Плевать на свидетелей. Плевать на последствия.
Я переместился с шумным хлопком. Олег и Алина за мной.
Комната. Она. Он.
Он обернулся.
— Какого черта?! — вякнул, как мышь, которую топчут.
Я впечатал его в пол. И вот теперь мы разговариваем.
— Сначала я сломаю тебе пальцы, — прошептал я почти ласково.
Хруст.
Он заорал. Высоко. Не по-мужски. Как и должен.
— Потом перейду к костям на руках. А потом... — я наклонился ближе, чтобы он слышал каждый слог, — оторву твою прошивку голову и повешу её на крыше. Как трофей. Таких, как ты, не должно быть. Ни секунды. Сколько девушек ты сломал, мразь?
— Ни одной! Клянусь! — забился он.
— Лжешь, — прошипел я и сжал ему вторую кисть. — А Настя? Которая свела счёты с жизнью из-за тебя? А Лиза?
— Это не я! Клянусь отцом, это не я!
ХРУСТ.
Снова. Ещё громче.
И мой смех — изнутри, глухой, как выстрел в подвале.
Я бы не остановился. Я и не собирался.
Алина мелькнула рядом, закрыла её собой. Я краем глаза увидел Еву. На полу. Без воздуха. Без сил. Но живая.
Пока что.
Я снова вцепился в эту гниду. Ему не хватит пары сломанных пальцев. Он дышит — а значит, я не закончил.
Пока он орёт, я думаю только об одном:
Он её тронул.
И теперь я трону его. На атомы.
В дверях появляются двое — батя Евы и Ульянов-старший.
И в следующую секунду в них влетает тело Леонида — прямо в грудь, как пушечное ядро.
Оба срубаются, как дешёвые солдатики.
— Что за черт здесь творится?! Леонид... Что вы с ним сделали?! — орёт отец.
Ещё не понял, что его дочери чуть не сломали жизнь. А он думает о Леониде. Серьёзно?
Ульянов сзади заливается криками, но я уже не слушаю. Гул. В ушах, в груди. Всё внутри хрустит от адреналина.
Мы с Олегом подходим. Присаживаемся. Она на полу. Вся дрожит, сжимается — но смотрит.
Живая. Целая.
Я тянусь к виску. Аккуратно. Касаюсь. Стираю кровь или пот — неважно. Главное — не дернулась. Не ушла в себя. Здесь.
— Алина, уведи Еву. Мы должны закончить, — хриплю. Голос срывается, потому что в горле всё скомкано яростью.
Её бьёт морозом. По позвоночнику, видно. Но Алина ловит мой взгляд и кивает.
Мы встаём. Возвращаемся к телу. Леонид дышит.
Зря.
Отец проходит глубже. Его голос — ближе. Громче. Подходит к нам. Смотрит на эту тряпку, которая ещё пару минут назад лезла к его дочери, а теперь просто сдулся.
Олег смотрит на Еву. Вопросом. Молча.
Она еле заметно качает головой: нет.
Я напрягаюсь. На волоске. Но держусь. Только потому, что она так сказала.
— Ты совсем рехнулась! Кого в дом притащила, шлюха! Выметайтесь сейчас же! — орёт её отец.
И вот тут — всё.
Он бросается к нам. Руку тянет — но Олег ловит её.
Жёстко. До хруста. Пальцы будто в капкане.
Крик. Оглушительный. Хриплый. Комната дрожит.
— Прекрати! — вскрикивает Ева, зажимая уши. Лицо белое, как бумага.
Всё рушится у неё внутри, я вижу. Она боится — и нас, и их, и себя. Всё поплыло.
— Что вы тут делаете?! — вопит она. — Что, черт возьми, происходит?!
Я сжимаю зубы. Не хочу, чтобы она это видела. Всё.
— Вышли все отсюда! — рявкаю.
И они выходят. Один за другим. Даже родители. Как куклы. Как будто кто-то щёлкнул тумблер.
Дверь захлопывается.
Она в шоке. Челюсть отвисла. Смотрит — как будто мир треснул пополам.
— Что происходит? — прошептала.
— А ты как думаешь? — Алина сразу. Без фильтра. — Спасаем тебя. Раз уж сама сбежать не смогла.
— Чего?.. — она не верит. Не может связать это в картинку.
— Давай, поднимайся, — говорю и тянусь к ней.
— Нет! — срывается. — Я никуда не пойду, пока вы мне не объясните, какого хрена здесь происходит!
Я напрягаюсь. Не хочу на неё давить. Но у нас нет времени. Ни минуты.
— Ева, — жёстко. Сухо. — Мы просто перейдём в нормальное место и всё обсудим. Спокойно. Я обещаю — ты в безопасности.
— Правда, Ев, — Олег, как обычно, врубается с псевдолёгкостью. — Давай уйдём. Всё объясним. Без зрителей.
— Ох... ладно... — она выдыхается. Сломана. — Мне уже всё равно, что со мной будет. Любое "где-то" лучше, чем здесь.
Я уже наклоняюсь, чтобы поднять её...
— Я пойду сама, — тихо, но решительно.
Я щёлкаю языком. Нет, детка. Не в этот раз.
Берусь — легко, как пушинку. Она — в моих руках. Хрупкая. Теплая. Живая.
Алина открывает дверь. Я выхожу первым.
Её лоб ложится мне на плечо. Голова утыкается в шею.
Моя. Всё.
— Почему... так тихо? — спрашивает она, глядя в коридор.
Я не отвечаю. Смотрю вперёд. Там — пустота. Тишина, как в склепе.
Она оборачивается. И замирает.
Все — гости, родители — сидят за столом. Замерли. Как манекены. Лица — мёртвые. Восковые.
Идеальная тишина.
— Идите, я догоню, — Олег протягивает Алине ключи.
Машина батина. И плевать.
Она ведёт. Я иду к авто, неся её.
Она прижимается, дышит мне в шею. Тёплая, но чужая от страха.
— Мы... угоняем машину моего отца? — ахает она.
Голос еле слышен.
— Он её заберёт, не переживай, — усмехаюсь.
Сажаю её на заднее сиденье, прикрываю дверь.
Уезжаем. Быстро. Громко. Без оглядки.