Канцелярские штучки

Проснулся я от того, что у меня затекла рука. Я открыл глаза и обнаружил, что Берт уютно устроился на моем плече, а в окне вовсю уже светит солнце. Я осторожно освободил плечо и потянулся к часам на тумбочке: семь двадцать. Никогда не просыпался так рано! Однако надо констатировать факт: чуда не произошло, я проснулся все там же, все с теми же. Надежда не оправдалась и наваждение не ушло, бред продолжается.

Я тихонько выполз из кровати и закрылся в ванной: пока все спят, надо хотя бы немного привести себя в порядок. Ведь теперь ванная не принадлежит мне безраздельно и единолично...

Душ привел меня в благостное состояние духа. Я расслабился под прохладными струями и старался не смотреть на полочку под зеркалом, чтобы не видеть чужих бритвенных и детских принадлежностей. Мне удалось какое-то время не думать, что будет дальше и чем все это закончится.

Майка была основательно помята в чемодане, но я плюнул на этот факт: какая разница, будем считать, что так и было задумано. Шорты ведь не предполагают в комплекте выглаженных сорочек, верно?

В таком вот успокоенном и пофигистическом настроении я выскользнул из душа и заметил, что Берта в кровати нет. Сердце екнуло: неужели все закончилось, сон прошел, бред завершился? Но на софе по-прежнему торчала из-под простыни вихрастая голова, а с балкона тянуло сигаретным дымом.

Все ясно, Берт курит, галлюцинация на месте. Что ж, придется становиться мужем и отцом. Интересно, как это делается?

Я как раз аккуратно раскладывал вещи в шкафу, когда мужчина негромко стукнул дверью.

- Доброе утро, - поприветствовал он меня, и я помахал ему рукой.

- Выглядишь свежо для галлюцинации, - съязвил Берт и, проходя мимо в направлении ванной, легонько потрепал меня по волосам на макушке. Я вздрогнул, но он уже скрылся за дверью и моего удивления не увидел.

Ну что ж... все понятно. Мужчина вошел в роль и играет в главу семейства. Придется и мне подстраиваться. Как раз можно представить, что где-то спрятана камера, и все происходящее – просто реалити-шоу.

Кстати, а почему мне не пришло это в голову с самого начала – что все это розыгрыш и реалити-шоу? Это было бы самым логичным объяснением... ведь год назад я работал для телеканала, да и Берт, как выяснилось, тоже! Вдруг мы попали в какой-то пранк-проект? И документы, и отели, и мальчик, знающий правила игры – ну конечно, черт возьми!

Ну что ж... Идеальная семья – так идеальная семья. Вдруг в конце этого шоу полагается какой-то приз? Значит, работаем. Камера, мотор! Где камера, непонятно, но, на всякий случай, неглаженных маек теперь будем избегать.

Завозился под простыней мальчик, заворочался, зевнул, потянулся. Он выглядел настолько уютно, тепло и мило, что мне искренне захотелось его обнять и потормошить. Я присел на край его софы и пощекотал высунувшуюся из-под простыни розовую пятку.

- Как спалось?

Пятка с хрюканьем спряталась, и веселый карий глаз уставился на меня в щелку из-под простыни.

- Хорошо, - невнятно донеслось до меня, - но если будешь щекотаться – не вылезу.

- А куда ты денешься? – удивился я и коварно ухватился за вторую пятку.

Берт вышел из ванной и минуту молча смотрел, как весело дерутся подушками на диване два еще вчера незнакомых ему человека. Он незаметно приблизился к дивану с тыла и напал на уже почти победившего мальчика.

- Так нечестно! Это заговор! – взвизгнул атакованный и свалился на подушки, дрыгая ногами и извиваясь от щекотки, - я сдаюсь!

Я вылез из-под простыней, взъерошенный и довольный.

- Ру, у тебя хохолок! – веселился мальчик, - Пап, давай тебе тоже сделаем хохолок?

Рафаэль оседлал мужчину, распустил собранные в "гульку" длинные волосы и принялся наводить безумные прически. Я наблюдал за спектаклем, сидя по-турецки рядом и покатываясь со смеху. Все происходящее мне и в самом деле начинало напоминать съемки в фильме, и я уже почти уверился в правильности своей догадки.

Наконец, Берт перехватил мальчика поперек живота и, подбросив в воздух, поставил на ноги:

- Беги в душ - и на завтрак.

Ребенок погарцевал в ванную, а Берт протянул руку и растрепал мне волосы:

- А ведь и правда, хохолок.

- Молчи уж, Пират Карибского моря.

- Может, и тебя пощекотать для порядка? А то ты что-то слишком уж осмелел! – хмыкнул Берт и скорчил злую физиономию. Вкупе с взлохмаченными длинными волосами это и правда смотрелось иллюстрацией к фильму про пиратов, и я вывернулся, спасаясь бегством и хихикая.

К завтраку мы, таким образом, все трое имели прекрасное настроение. Несмотря на абсурдность ситуации, на душе было легко и весело, и оказалось, что мы резвимся, как три ребенка – один маленький и два больших.

Берт уплетал яичницу с беконом, я налегал на омлет, а мальчик набрал себе целую тарелку кексов и пирожных, с важным и степенным видом откусывая от каждого по очереди.

- Ну что, обследуем город? – предложил Берт, когда мы вышли из столовой.

- Папа, нужно составить план, нельзя же просто взять – и пойти гулять бездумно? Я твердо вознамерился извлечь из поездки пользу: как следует осмотреть Рим! – возмутился мальчик. Берт закатил глаза и с полупоклоном простер длань к столику в холле, на котором лежала стопка туристических буклетов.

Ребенок не обратил внимания на сарказм: он разложил на столике карту, достал блокнотик и принялся вдумчиво работать над достопримечательностями.

Берт плюхнулся на соседний диван и потянул меня за руку. Не удержав равновесие, я свалился рядом и хотел было возмутиться, но мужчина мне заговорщически подмигнул, и я моментально включился в игру, уютно устраиваясь рядом.

Я не знаю, для кого мы играли. Для мальчика? Он на нас не смотрел. Для других жильцов отеля? Они тоже незаинтересованно проходили мимо. Однако Берт изображал примерного семьянина, и я заподозрил, что он уже давно догадался о возможном реалити-шоу. Но почему тогда не поделился догадкой со мной?...
В том, что снимается реалити-шоу, я снова уверился, увидев составляемый маршрут: наверняка шоу оплачивает какая-нибудь туристическая компания! Иначе зачем пытаться обойти все достопримечательности сразу? Но где же, где же операторы? Где камеры? Какая тонкая и профессиональная работа...

Достопримечательностями Рим, как известно, нашпигован под самую завязку, и ближайшие полчаса мы были втянуты в самое что ни на есть скрупулезное изучение целей прогулки: иногда даже приходилось влезать в google и отфильтровывать менее значимые памятники архитектуры и истории. Более значимые, то есть, достойные быть увиденными, Рафаэль выписывал себе на листочек и снабжал примечаниями: «Не забыть посмотреть на южный фронтон. Прочитать надпись слева. Посмотреть на статую справа».

Таким образом, сложился у нас маршрут: из него выходило, что мы должны будем кружить по Риму, от одной достопримечательности до другой, медленно сужая кольцо, и в финале – возможно, через два дня, а возможно и сегодня - попадем в Пантеон.

Берт робко заметил, что по его подсчетам из Пантеона нас вполне может забрать карета скорой помощи, ибо столько часов и километров непрерывного пешего хода по городу на семи холмах может выдержать только йог. Ну, или бегун-марафонец. А мы, обычные люди вокруг тридцати, к такому не готовились.

Рафаэль неподкупно молчал и не соглашался убирать ни пункта в своем подробнейшем списке. Я благоразумно не встревал в спор, дабы не срывать рекламную кампанию нашего невидимого спонсора.

- Только имей в виду, - наконец, сдался Берт, - я в картах совершенно не ориентируюсь. Если заблудимся – выбираться к людям будешь сам.

- Или нас обоих выведет Ру, - нашел выход ребенок. Назначенный крайним Ру, то есть я, сглотнул, но спорить не стал.

На том и порешили.

Начали мы с Санта Марии Маджори.

Она была закрыта.

Рафаэль незамедлительно произнес пламенный спич об ущемлении прав туристов и лишении их возможности припасть к шедеврам мировой культуры и вкусить их, так сказать, прелесть. Мы с Бертом послушно кивали и осматривали предлагаемые нашему вниманию фронтоны и боковой портик, упомянутые в мальчиковом блокноте. Берт смешил меня, отпуская комментарии совсем не искусствоведческого толка мне в ухо, и я сгибался пополам от сдерживаемого хохота, не забывая делать серьезный вид, завидев возвращающегося от очередного фронтона юного историка с блокнотом.

Следующей по его плану была площадь Республики и стоящая на ней Базилика Санта Марии Дельи Анджели.

Только тут Берт начал подозревать неладное.

- Ты собираешься посетить ВСЕ древние церкви Рима сегодня? – осторожно уточнил он. Рафаэль подтвердил, и бедный мужчина глухо застонал, что-то пробормотав нечто вроде «Будь проклят тот день...!». Я счел разумным сделать вид, что не слышал подобных разжигающих конфликт речей, и послушно устремился за мальчиком к вожделенной Базилике.

Вообще-то, я очень люблю старые католические церкви. Религиозности во мне нет совсем, ни капли, но в церквях - особенно готических (ну, или барокко, на худой конец) на меня снисходит такое умиротворение и благодать, что я перестаю жить минут на десять, восхищенно раскрыв рот и забывая дышать.

Так случилось и в этой церкви. Я стоял во фригидарии, смотрел на кирпичи античных времен, и мне казалось, что стоит положить руку на этот кирпич – все века сотрутся, рассыплются прахом. Легко ощущались и запахи, несвойственные нашему веку, и звуки, непривычные современному уху... мне не хотелось отрывать взгляд от этих кирпичей. Казалось, что стоит посмотреть по сторонам – волшебство рассеется, и я снова окажусь в своем XXI, чуть более жестоком, чем мне бы того хотелось.

А слева сидела Дева Мария. Скромно так сидела, опустив глаза, и скорбное ее лицо словно бы укоряло нас всех. Каждый раз в церквях, глядя на распятия с Иешуа, я почему-то думаю только об одном: бедный, бедный... он не хотел бы висеть здесь, перед всеми. Разве он не заслужил немножечко покоя от нас всех? Дева Мария в Санта Марии Дельи Анджели сказала бы именно это, если бы смогла.

Я вспомнил о том, что не один, только тогда, когда Берт осторожно положил руку мне на предплечье. Я вздрогнул: мужчина, приподняв брови, вопросительно смотрел на меня, и я смутился: видимо, мое отсутствующее выражение лица нуждалось в пояснении.

- Тебе не кажется, что она отворачивается от нас? – спросил я его, показывая на фигуру и пребывая все еще в своих мыслях, в другом мире. В тот момент я даже, кажется, ухитрился забыть о событии двух последних дней, и обратился к мужчине так запросто, словно бы мы были знакомы лет десять.

- Да. Ведь это же мы распяли ее сына, - просто ответил он, и меня мороз по коже продрал: такой разговор был уместен только здесь. Только в этом месте, перед этой печальной Марией, он совсем не выглядел пафосным и бредовым.

Я посмотрел на Берта повнимательнее: он тоже смотрел на Деву Марию и совсем не смеялся надо мной. Он, который ухитрялся подшучивать над каждым словом Рафаэля, сейчас был серьезен и даже сосредоточен. Только сейчас я заметил, какие у него длинные ресницы. Надо же. Оказывается, брюнеты тоже могут казаться мне красивыми...

- А где Рафи? – очнулся вдруг Берт, и возвышенность взора сменилась тревогой, - Куда подевался этот непоседа?

Рафаэля мы нашли в боковом портале. Он стоял неподвижно у стены, глядя куда-то вверх, и у меня пересохло горло: почему я не заметил, что он показался мне знакомым вовсе не из-за сходства с Бертом? Почему я не заметил, что...

- ... кажется, он похож на ангела, - выдохнул рядом Берт, и я кивнул. Это было именно то, что я подумал и сам: та самая, растиражированная большинством рисунков тонкость черт, овальное бледное личико, волнистые волосы и глаза - недетские, большие, серьезные. Его тоненькой фигурке не хватало только пары сложенных крыльев, чтобы довершить образ, и мне даже показалось, что стоит поднапрячь глаза, я увижу их – прозрачные, трепещущие на сквозняке. Рафаэль. Ангел, исцеляющий души?...

- Рафаэль...? – вслух повторил я, и мальчик, вздрогнув, обернулся.

- Задумался, - покаялся он и наморщил нос, снова становясь похож на обычного ребенка, такого же, как сотни гуляющих рядом.

Но теперь мы с Бертом оба посматривали в его сторону с каким-то неясным волнением. Все, что происходило в нашей жизни, объяснению не поддавалось, как бы мы ни пытались списать все на амнезию; нет, все меньше и меньше верилось в то, что мы могли что-то забыть. И этот внезапно появившийся мальчик, не знакомый нам обоим, довершал картинку под названием «такого просто не может быть». А неземное одухотворенное личико, обращенное куда-то вверх, в одному ему видимые высоты, и вовсе заставило меня на пару секунд поступиться своими атеистическими принципами...

Тем временем мы миновали площадь, помедитировали на развалины...

Покосившись на мальчика, который увлеченно изучал очередную арку и читал объяснения в путеводителе, я склонился к уху своего новоиспеченного супруга и прошептал тихо:

- Тебе не приходило в голову, что это реалити-шоу? Что-то вроде скрытой камеры? Такой подстроенный розыгрыш? Я – переводчик, который переводил сериалы, ты работаешь с телеканалами... мы вполне могли попасть на какой-нибудь проект.

- Черт... точно! - в глазах Берта мелькнуло что-то вроде облегчения, и он заулыбался. Я пожал плечами и заулыбался тоже, про себя подумав: вот ведь прохвост! Он давно все понял, но мне говорить не собирался! Однако ни злости, ни обиды не было: признаться, мне эта идея казалась спасением, потому как считать себя сумасшедшим совсем не улыбалось.

- Тогда играем роли, - Берт демонстративно чмокнул меня в щеку и окликнул мальчика, зависшего над каким-то древним камнем, - Рафи, что нового ты увидел в старых кирпичах? Тебе еще не надоело бродить по раскопкам?

Рафаэль отрицательно помотал головой и медленно пошел дальше. Проходя мимо, он мазнул по нам взглядом, и меня мороз по коже продрал: взгляд был совсем не детским, а каким-то... всезнающим. Неужели он нас слышал, подумал я, но тут же одернул себя: ничего страшного мы ведь не обсуждали... я обещал не говорить про сон и не спрашивать – и я не спрашиваю, а про реалити-шоу мне пришло в голову вовсе даже самостоятельно...

Но почему-то теперь мысль про реалити-шоу уже не показалась такой уж очевидной и спасительной. Более того, подумалось, что зря я вообще искал какие-то объяснения...

К концу дня мы дошли, наконец, до Пантеона.

К тому моменту ноги гудели от километров истоптанных древнеримских дорог, голова кружилась от обилия напиханной в нее красоты, а глаза немножко слезились от яркого света майской Италии.

Когда мы устремлялись к Пантеону, я уже спотыкался от усталости, и Берт заботливо поддерживал меня, приобняв за плечо. В обычное время я бы, разумеется, сбросил его руку, но усталость и подсознательная уверенность в спрятавшемся где-то операторе сделали меня на удивление покладистым.

Не знаю, чего я ожидал от Пантеона. Наверное, чуда... Наверное, думал, что войду туда – и с плеч моих упадет все, что тяготило меня и тревожило, и я выйду оттуда обновленный и спокойный. Все закончится: и непонятное случившееся, и череда моих неудач... и вообще, весь этот отпуск пропадет, как воспоминание о страшном сне после звонка будильника.

Но мы вошли под своды – и меня засосало во вневременную воронку. Гул голосов вокруг, лица, свет, гудящие от ходьбы ноги – все это растворилось, и я словно увидел себя со стороны. Вот стою я, ничтожно маленький, в центре мира, в храме всех богов, и растерянно смотрю вверх, в солнечный круг по центру купола. Я не знаю, о чем мне говорить со всеми этими богами. Я оказался не готов к встрече с ними, замер, застыл, и только молоточком в голове бьется: помоги мне. Помоги. Подскажи. Научи. Чему? В чем? Что? Неважно.

- У тебя было такое лицо там, в кругу, - сказал мне Берт, когда я вышел из своего анабиоза и отошел в сторону с гудящей головой, - словно бы тебя спросили о том, что ты натворил, а ты растерялся и не знал, что соврать.

Я слегка улыбнулся, все еще глядя туда, в круг света, и тихо ответил:

- Нет. Я просил, чтобы случилось чудо.

- И чтобы мы исчезли? - так же тихо спросил мужчина.

Я посмотрел на него и проглотил уже было сорвавшееся с языка согласие. Синие глаза смотрели на меня серьезно и удивленно, словно Берт не мог поверить в такое мое желание.

- Я просто хотел, чтобы боги мне помогли, - улыбнулся я этим глазам и поспешно отвел взгляд: еще немного - и они показались бы мне невыносимо красивыми. Неуместное чувство, неуместная ситуация, неуместное время...

- Пойдем.

Я снова ощутил прикосновение к предплечью и послушно пошел следом, оглядываясь на круг света и почти физически ощущая, как частичка моей души отрывается - и остается там, внутри.

А потом мы потерялись. Да, совершенно по-настоящему потерялись: у моего спутника разрядился телефон, в моем не было интернета, и мы пошли по бумажной карте мальчика, ориентируясь на название улиц. Рафаэль, как штурман, рулил направлением движения, и в итоге мы на пару километров ушли в противоположную от намеченного сторону. Карьера штурмана, таким образом, не сложилась.

- Нам срочно нужен кофе, - распорядился самый опытный и старший капитан и насильно усадил нас за столик уличного кафе.

Странное дело... Еще вчера я не знал этих двоих. Не представлял даже, что они вообще существуют. А сегодня я ощущал себя так, словно никак иначе быть и не могло - только с этими людьми, только в этом городе, только вот ТАК...

"А что, если я и правда болен? - заползла змеей в голову коварная мысль, - Что, если они и правда - моя семья, а я об этом забыл? Не может же мне быть так хорошо с посторонними людьми, правда? Или может? И если болен я, то почему Берт тоже ничего не помнит? Или помнит, но подыгрывает мне?"

Я скосил глаза на сидящего рядом мужчину: он совершенно естественно общался с мальчиком, привычным жестом подхватывал его опрокинутое мороженое, привычным жестом двигал в мою сторону чашку кофе... неужели я - сумасшедший, а Берт просто щадит меня и делает вид, что испытывает то же самое?...

Мысль была страшной, и я содрогнулся. По коже, несмотря на майскую жару, побежали мурашки, и Берт склонился ко мне.

- Что такое?

- Ничего, - покачал головой я, немножко отстраняясь от его теплого дыхания, - все в порядке.

Мужчина приподнял брови, но ничего не сказал, внимательно меня изучив. Спустя секунду он уже весело отбрыкивался от очередного вояжа к очередным развалинам и даже апеллировал ко мне...

Весь день мы шлялись по Риму. Посмотрели все обязательные для культурного развития достопримечательности, накупили каких-то магнитов, браслетиков и местных сладостей: мальчик, казалось, задался целью попробовать все. Мы же с Бертом вполне дружески общались, перебрасываясь какими-то шуточками.

- Ну что, пора потихоньку двигаться в отель? Ведь через два дня мы уезжаем в Венецию, никто не забыл?

Я ненадолго выпал из роли, дернул его за руку и зашипел:

- Беееерт, ты тоже планировал Венецию?

Он приобнял меня и зашептал в ухо:

- Как ни странно, да. И Лидо.

Я округлил глаза:

- Вот это точно совпадение. Потому, что я это помню. Я планировал то же самое...

- Хм... - Берт снова задумчиво остановил на мне свои синие глаза и даже прищурился немного, словно о чем-то раздумывая. Я предпочел не угадывать, что за мысли бродили в его голове, и отвернулся.

Но Рим, несмотря на все внутренние переживания, мне понравился. Да, он грязноват по сравнению со своими северными соседями; да, он шумный, суетливый и огромный. Но у этого города есть душа.

Я много где бывал и не нашел души в Милане, не встретил ее в Нью Йорке, не уловил даже тени ее в Париже и Мюнхене. Но я знаю, что душа есть у Вены – скрипичная, бархатная, с белыми пилястрами, пахнущая корицей и яблоком. У маленького Цюриха есть душа, позвякивающая трамвайчиком и колоколами. У Сан Пауло – широкая, яркая, стеклянно-небоскоребовая. И теперь еще – у Рима. Строгая, античная душа, со скорбным лицом девы Марии.

В тот момент я невольно подумал, что так хорошо мне еще не было ни разу. И что я, пожалуй, хотел бы, чтоб этот сон – реалити-шоу – галлюцинация – или как его там - не заканчивался как можно дольше. И пусть я совсем не знаю Берта. И пусть этот мальчик, хоть и называется моим сыном, но все равно мне совершенно незнаком. Но мне с ними обоими хорошо. И пусть бы так было и дальше, подумал я.

_____________________________________________________________________
Автор напоминает о своей убедительной просьбе не комментировать его тексты.

 Дева Мария в Санта Мария Дельи Анджели

Око богов в Пантеоне