Глава 2
Мне нравится, когда ты вот так улыбаешься.
От этого улицы плавятся.
Взлетают ракеты,
И это закончится раньше, чем лето.
J:mors, Нравится©
Том проснулся от беспардонного шлепка по бедру и команды:
- Вставай, спящая красавица, приземлились.
Открыв один глаз, Том нашёл взглядом Оскара и недовольно буркнул в ответ:
- Я и дать сдачи могу.
- Ага, знаю, - отозвался Шулейман. – Но по-прежнему не боюсь.
Том потёрся щекой об подушку, не спеша оторвать от неё голову. В отличие от Оскара, который уже был одет и удивительно бодр и свеж, Том предпочёл бы вернуться ко сну и не имел никакого желания двигаться.
- Останешься в самолёте? – осведомился Оскар, видя, что Том почти спит, несмотря на открытые глаза.
Том отрицательно качнул головой:
- Нет. Сейчас встану.
Сделав над собой усилие, он сел, бессмысленно окинул комнату соловьиным взглядом и, широко зевнув, потянулся. После чего опустил руки на покрывало и остановил взгляд на Оскаре. Тот был одет в свадебный костюм, который несколькими часами ранее по частям разлетелся по комнате, но смокинг на нём был расстегнут, как и верхние пуговицы рубашки, и не было бабочки. И всё-таки костюмы чертовски ему шли, Том не мог перестать залипать на Оскара в таком непривычном облачении. А о себе Том не мог сказать того же. Конечно, костюмы и ему были к лицу – а кому они не к лицу, если с лицом и фигурой нет проблем? – но он считал, что «в образе мужчины из приличного общества» выглядит нелепо, не сочеталась такая одежда с его типажом и тем более с самоощущением.
Шулейман склонил голову набок, не пропустив то, что Том его однозначно разглядывает, и позволяя собой любоваться. Том смутился того, что Оскар всё понял – по глазам видно, что понял – поспешил опустить взгляд и завозился, перебираясь к противоположному краю кровати. Побоялся, что Оскар истолкует его взгляд как предложение, ещё один раз сейчас – это точно перебор. К тому же раз самолёт сел – пора выходить. Нечего строить из себя капризного и немощного принца. Барские замашки мог себе позволить только Оскар, но не он. Его статус взлетел до небес и официально приравнялся к статусу Шулеймана, но Том справедливо считал, что является лишь приложением к Оскару и что все люди, находящиеся у него в подчинении или вынужденные к нему прислушиваться, тоже воспринимают его так, пускай никогда не покажут об этом вида. Это только в сказках Золушка выходит замуж за принца и становится настоящей королевой. В жизни статус на бумаге и реальный статус [то, как к тебе относятся] отличаются – реальный статус нужно заслужить.
Встав с кровати, придерживая на себе одеяло, Том огляделся в поисках своей одежды. Смокинг, рубашка и брюки валялись вокруг кровати, порванный пояс-кушак можно было не подбирать, а трусов нигде не было видно. Собрав одежду и положив её на кровать, Том снова повертел головой и обратился к Оскару:
- Ты не видел мои трусы?
В конце концов трусы нашлись. Том надел их, потом брюки и рубашку и в завершении накинул пиджак, тоже оставив его расстегнутым, и, вздохнув, присел на кровать, поставив локти на разведённые колени.
- Сколько я проспал? – спросил он, обернувшись к Оскару.
- Четыре часа.
- Тогда понятно, почему я себя так чувствую.
Том вновь вздохнул и потёр лицо ладонью. Не сказать, что он чувствовал себя плохо – это было бы неправдой, но сил на активность не было никаких. Хотелось лечь и спать ещё часов пять-шесть или хотя бы просто лечь и отдыхать.
Шулейман пересел к нему, обнял одной рукой за плечи, коротко прижимая к себе боком, и потянул вверх:
- Пойдём.
Том послушно поднялся вслед за ним, и Оскар добавил для мотивации:
- Кровать близко.
На улице было ещё темно. Или уже темно. Том не знал, в каком они часовом поясе - и даже в какой части света. Но одно он хорошо видел – здесь красиво. Здесь, скорее всего, - на острове.
- Мы на острове? – уточнил Том правильность своей догадки.
- Да.
По дороге на виллу Том взбодрился, утратил желание немедленно прилечь, а яркий свет внутри неё, включившийся автоматически, окончательно развеял сонливость. Осталась только лёгкая тяжесть головы и заторможенность сознания, неизменно приходящая вместе с недостатком сна.
Том поднялся на второй этаж и остановился в шаге за порогом спальни, смотря на широкую, застеленную, пока что нетронутую кровать. Их супружеское ложе. Отчего-то эта мысль пугала и заставляла чувствовать себя растерянным. Как будто в первый раз. И Том стоял, перехватив руку рукой, не решаясь сделать шаг вперёд.
Оскар подошёл к нему со спины и, взяв одной рукой за плечо, пальцами второй отвёл в сторону растрёпанные его же стараниями волосы и поцеловал в шею под ухом. Том повернул голову и затем повернулся к парню полностью, ничего не сказал, но в глазах его читались и вопрос: «Снова?», и прошение: «Не надо». Шулейман и не собирался приставать – ему просто нравилось касаться. Убрав от Тома обе руки, он произнёс:
- По-моему, ты хотел спать.
Том кивнул, отвернулся обратно к кровати, прошёл вперёд, но остановился, огляделся в поисках чего-то и повернулся к Оскару:
- Где ванная комната?
Шулейман молча указал на дверь в одной из стен, и Том, снова кивнув, направился туда и скрылся из виду. Приняв душ и умывшись, Том вышел обратно в спальню в одном белье и занял правую половину кровати, лёг на бок, повернувшись спиной к пока пустующей второй половине.
Оскар освежился ещё в самолёте, потому никуда не уходил из спальни и, когда Том лёг, скинул одежду на пол и присоединился к нему. Услышав шорох ткани и затем почувствовав, как прогнулась постель, Том задержал дыхание. Почему напрягается? Том сам не мог ответить себе на этот вопрос. Просто теперь... всё по-другому. Или дело в том, что устал и жёстко перепсиховал до свадьбы.
- Ты чего уполз от меня на край кровати? – едва лёгший Оскар приподнялся на локте.
Он ухватил Тома за напряжённое плечо, переворачивая на спину и подтягивая к себе. И добавил:
- Ещё и не дышишь.
Том несколько секунд смотрел на него, поджав руки к сердцу, и, выдохнув и прикрыв глаза, покачал головой:
- Я просто устал.
Шулейман недоверчиво сощурился. Не дожидаясь, когда его начнут пытать, Том вздохнул и сознался:
- А ещё я волнуюсь.
- Сейчас-то ты чего волнуешься? – усмехнулся Оскар.
Подгрёб Тома к себе, укладывая под бок. Том придвинулся и опустил голову ему на плечо – и сразу стало спокойно. В самом деле, чего он волнуется?
- Я жду ответа, - через паузу напомнил о себе Шулейман.
А Том успел уже забыть о вопросе и понадеяться, что ответа с него не потребуют. Как будто он плохо знал Шулеймана. Тому совсем не хотелось сознаваться в том-не-знаю-чём. Как бы Оскар ни воспитывал его и как бы сам Том ни понимал, ни принимал и усваивал, что так правильно, но он по-прежнему не любил говорить о том, что тревожит и тяготит душу – вернее, не всегда хотел это делать. Раз на раз не приходилось, и сейчас он испытывал нежелание выворачивать душу и предпочёл бы молчать. Тем более что тревога его уже неактуальна, нет никакого смысла говорить.
- Уже ничего, - качнул головой Том, не поднимая её и притёршись щекой к плечу Оскара. И он был честен. – Я почувствовал твоё тепло, и меня отпустило.
Шулейман, смотря на него, расплылся в прямо-таки чеширской улыбке:
- Это самое сопливо-романтичное, что я когда-либо слышал. Но мне нравится.
Он притянул Тома к себе ещё ближе и крепче, чмокнул в лоб и велел:
- Спи давай. Помнишь, куда идти, если захочешь в туалет?
- Не надо делать из меня идиота, - Том поднял голову и серьёзно посмотрел на парня.
- На моей памяти ты как минимум дважды терялся в доме в такие моменты, так что я ничего из тебя не делаю, а предусматриваю повторение нелепой ситуации, основываясь на предыдущем опыте.
Том поджал губы – на это ему нечего было возразить, потому что были прецеденты.
- Туда идти, - сказал он, указав рукой на дверь в ванную комнату.
- Умница, - произнёс в ответ Оскар и погасил свет.
***
После позднего завтрака собрались на пляж. Но перед этим необходимо было намазаться солнцезащитным кремом. Тому не требовалась помощь, благодаря развитой гибкости он мог без проблем достать везде. Но потом Шулейман всучил ему в руки свой тюбик крема, чтобы помог – он даже не попробовал намазать спину самостоятельно, предпочтя поручить это дело ближнему.
Том присел на кровать позади Оскара, подогнув под себя одну ногу, и, выдавив крем на руку, нанёс его на плечо, размазывая по перманентно загорелой коже. Это действие стало тяжёлым испытанием, почти пыткой [сладкой пыткой] – касаться горячей кожи, чувствовать плотные мышцы под ней и твёрдость костей. Чувствовать тело, так невинно и интимно.
Соскальзывая в подобие транса, Том бережными движениями размазывал крем, следя за своей рукой и телом под ней. Что-то неподконтрольное – то ли нежность, то ли желание – зрело внутри и уплотнялось. Ощущалось душным и тёплым комком в солнечном сплетении. Поддавшись порыву-необходимости, Том опустил руку и приник губами к позвонкам вверху спины, где ещё не было крема, а после прижался к ним щекой и обнял Оскара за пояс, замирая. Не смог сдержаться, эта объективно ненужная мелочь в настоящий момент была так же необходима, как следующий вдох. Казалось, нити психики расплавятся от разочарования и переизбытка нереализованной странной энергии, если не дотронется, не ощутит вкус.
Повернув голову прямо, Том свёл глаза к переносице, к цепочке позвонков, от чего всё вокруг расплылось. Провёл кончиком носа в двух миллиметрах от кожи, вдыхая запах и чувствуя почти головокружение, и лизнул снизу-вверх быстрым и широким мазком. Едва слышно хихикнул сам себе и снова прижался к спине Оскара щекой и грудью, обвив его руками за пояс.
- Прости, - засмущавшись, сказал Том.
Какая всё это глупость.
Оскар взглянул на Тома через плечо:
- Не знаю, что ты делаешь. Но продолжай.
Том водрузил подбородок ему на плечо и, поменяв позу, обхватил ещё и ногами. Вид у него был чуточку лукавый и совершенно ребяческий, глаза сверкали, и взгляд был будто пьяный. Том чувствовал себя пьяным, хотя в нём не было ни капли алкоголя. Ладно, был алкоголь – за завтраком выпил два бокала шампанского. Но с учётом плотности завтрака они были ни о чём. Ещё пять минут назад Том чувствовал себя абсолютно трезвым, а потом вдруг повело, накрыло, в мозгу заиграли пузырьки – желание прилипнуть и не отпускать. Он и прилип, и смотрел.
Шулейман извернул шею и поцеловал в губы, доказывая совпадение желаний и своё право, в трёхтысячный раз клеймя не озвученным словом: «Мой». Когда он повернулся, изловчившись при этом не разорвать поцелуй, Том поддался, позволил немного наклонить себя назад. Но потом отпихнул Оскара от себя и подскочил с кровати, продолжая сверкать глазами и улыбаться только губами. Оскар попытался поймать его за руку, чтобы вернуть к себе, но Том увернулся и капризно заявил:
- Я хочу на пляж! Мы собирались на пляж, - добавил он нормальным тоном, намекая, что ничего сейчас не будет, и он не хочет вносить коррективы в их нехитрый план действий.
- Иди сюда, - Оскар сложил ноги по-турецки и похлопал по постели.
- Нет, - крутанув головой, Том отступил на шаг назад, к двери.
- А как же моя спина? Ты не закончил.
Том с сомнениями посмотрел на Оскара, но подошёл и взял в руки тюбик. Нанесение крема он продолжил стоя.
На пляже Том растянулся на лежаке, с наслаждением подставляя спину яркому и жаркому южному солнцу, стоящему почти в зените. Учитывая его нордическую бледность, устраивать солнечные ванны в первый же день в два часа по полудню было не лучшей идеей, но для предупреждения неприятностей в виде ожогов Том даже под плавками-шортами обмазался кремом с самой высокой степенью защиты и взял его с собой, чтобы обновить при необходимости. Встать рано и появиться на солнце в положенное время до одиннадцати сегодня Том не смог бы и даже не рассматривал такой вариант – он только в полдень разлепил глаза, и ждать вечера не хотелось совсем. Хотелось на пляж, к песку и океану. Или это море?
Том приподнялся на локтях и обернулся к воде, хмурясь и думая, что же она есть, после чего обратился к Оскару:
- Где бы находимся? В какой части света?
- В Атлантическом океане, примерно в двух тысячах километров от ближайшего материка, - ответил Шулейман, заложив руки за голову, и после короткой паузы добавил: - Кстати, это наш остров.
Том вопросительно и непонимающе посмотрел на него.
- Я его купил в июне, - пояснил Оскар, отвечая на немой вопрос. – И об этом я тебе тоже говорил – что собираюсь приобрести собственный остров для отдыха.
Сколько бы ни жил с Оскаром, сколько бы ни привыкал к образу его мышления, но некоторые его поступки – нормальные для его мира поступки – по-прежнему сбивали Тома с толку и казались чем-то невероятным, не могущим быть. У него не укладывалось в голове, что можно просто взять и купить остров, и ещё больше не укладывалось то, что можно совершить такую покупку как какую-нибудь обыденную, просто отсчитать запредельную сумму денег и купить.
- Даже не знаю, какой ещё невероятной покупки от тебя ожидать, - покачал головой Том. – В следующий раз страну купишь?
- Это вряд ли. На хорошую страну у меня денег не хватит, а абы что покупать не хочется.
- Ого, - впечатлённо произнёс Том. – Не думал, что когда-нибудь услышу от тебя, что тебе что-нибудь не по карману.
- Как есть, - слегка кивнул Шулейман и, задумчиво сощурившись, дал продолжение своей предыдущей реплике: - Хотя... Было бы прикольно купить какую-нибудь маленькую захудалую страну, например, в Африке и провозгласить себя там королём.
- А я там буду королевой? – Том повернулся к нему и подпёр рукой голову.
- Я думал – тоже королём. Но как хочешь.
- Я не хочу.
- Тогда почему спросил? – Оскар внимательно посмотрел на Тома. – Не в первый раз, причём, ты называешь себя женской ролью. Ты точно не собираешься устроить мне сюрприз и сменить пол? – его взгляд стал пытливым. – Или, может, пока не планируешь, но ощущаешь дисгармонию?
- Не собираюсь и не ощущаю. Меня более чем устраивает мой пол, и я рад, что родился мужчиной, - Том перевернулся обратно на живот, опираясь на локти. - Но я понимаю, какое место занимаю при тебе, потому и сказал про королеву.
- Хочешь сказать, что играешь при мне женскую роль? – осведомился Шулейман.
У него был бесспорный талант цепляться к словам, Том уже даже не удивлялся этому.
- Объективно нет, - ответил Том, опустив голову и занавесившись волосами. – Но фактически – да. Ты сильный, доминирующий и так далее. Это в паре – всегда мужчина. А второй человек в паре более слабый, можно сказать, вторичный, потому что находится как бы за спиной первого и под его защитой.
- Отнюдь не всегда сильный в паре – это мужчина, - со знанием дела возразил Оскар. – Или по твоей логике сильную женщину, которая доминирует в паре, можно назвать мужчиной?
- Сильная женщина не становится мужчиной. Но исполняет мужскую роль. Да, так и есть. Так и меня ничто не сделает женщиной, но роль у меня в наших отношениях такая. Поэтому меня можно в шутку назвать королевой или ещё каким-нибудь словом женского рода.
- Хорошо, что ты сказал «в шутку», а то я думал, что у тебя снова началось нытьё на тему: «Я недомужчина».
- Я просто рассуждаю, - покачал головой Том, спокойно отреагировав на домысел Оскара.
- Я рад. К слову – я не считаю и никогда не считал твою роль в наших отношениях женской. Так что не спеши примерять платья, - Шулейман усмехнулся и глянул на Тома, ожидая реакции.
Реакция последовала незамедлительно: Том в шутку замахнулся на него ногой, лишь вскользь проехавшись ступнёй по голени. Сел, сложив ноги по-турецки и подперев кулаком склонённую набок голову, и с хитрецой сказал:
- Надо было мне быть на свадьбе в платье. В свадебном: белом, с пышной юбкой, фатой и всем остальным. Так бы я даже Миранду затмил.
Он посмеялся собственным словам и, беззвучно вздохнув, добавил без шуток:
- Жаль, что я слишком уважаю твоего папу, чтобы выкидывать что-то такое.
- А своих родителей ты, значит, не уважаешь?
- Моя семья не удивилась бы и отнеслась к такому нормально, - пояснил Том. – Но твой папа, он человек другого уровня и склада ума. Думаю, ему бы не понравилось, если бы я устроил из свадьбы шоу и позорище.
Оскар только кивнул на его слова. Ему несомненно нравилось, что Том понимает, что уместно, а что нет. В его мире это действительно важно. И как бы расхлябанно Оскар ни вёл себя по жизни, он тоже всегда понимал эту истину.
Том снова лёг, потянулся, покачал в воздухе согнутыми ногами. И через некоторое время нарушил ненапряжённое молчание:
- Оскар, ты вчера сказал одну вещь, она меня очень покоробила.
Шулейман вопросительно кивнул, показывая, что слушает. Том продолжил:
- Ты сказал: «Если снизу не работает, то и сверху счастья нет». – Он нахмурился и поморщился, серьёзно посмотрел на Оскара. – Как ты мог такое сказать? Ты ведь умный человек, а это грубая глупость.
- Почему же глупость? – поинтересовался тот в ответ.
- Потому что не всё крутится вокруг секса и правильной работы половых органов. Например, меня можно приравнять к импотенту, поскольку я занимаюсь сексом только в пассивной роли, так получаю удовольствие и совсем не пользуюсь членом, даже не притрагиваюсь к нему. И что, мне быть из-за этого несчастным, я должен быть?
- Импотент – это мужчина, у которого не наступает эрекция, или наступает недостаточно для совершения полового акта, или падает до начала или в процессе, опять же, препятствую полноценному сексуальному контакту, - начал последовательно объяснять Шулейман. – У тебя с этим всё в полном порядке, стоит прекрасно. А то, что ты занимаешься сексом и получаешь удовольствие альтернативным способом – твой личный выбор, который тебя устраивает. Ты его можешь в любой момент изменить: сказать мне, что хочешь быть в активе, или переспать в такой роли с кем-то на стороне, тут уж как тебе совесть позволит.
- Мне совесть не позволит, - вставил слово Том.
- Ага. Допустим.
- Не допустим! – прикрикнул Том.
Оскар шикнул на него и сказал:
- Я ещё не закончил.
- Скажи, что не думаешь, что я тебе изменю, - упрямо выдвинул требование Том.
- Я не думаю, что ты мне изменишь, но считаю, что у тебя есть такая возможность, как и у любого человека. Доволен?
- Да.
- Отлично. Насчёт грубой глупости. Как моя фраза про верх и низ применима к тебе я уже объяснял. А в широком – общем смысле она означает, что человек не может быть счастлив при выпадении какой-либо сферы жизни – не только сексуальной, но и её тоже. Психологическое здоровье – а оно неотъемлемая часть истинного счастья – возможно только в гармонии. Так – голодающий человек не будет счастлив; не будет счастлив тот, кто лишён контактов с другими людьми. Такая же ситуация и с сексом: если человек испытывает потребность, но не может её реализовать, он находится в состоянии дисгармонии. Если человек не испытывает потребности в сексе, чему причиной послужила травма, блокировавшая влечение и возможность его реализации, то он тоже будет пребывать в дисгармонии и речи о психическом и психологическом здоровье и полноценном счастье не будет идти. Так что грубая формулировка не означает глупость.
Том забыл про то, что две минуты назад обиделся и злился на Оскара за его допущение, что он снова (!) может пойти налево, и находился под впечатлением от объяснения. Он мог бы сам догадаться, он знал всё это, но всё же Оскару и его таланту последовательно и понятно объяснять можно было только поаплодировать.
- Тебе бы лекции читать, - высказался Том.
- Это не входит в сферу моих интересов. Мне хватает одного слушателя, которому постоянно нужно что-то объяснять.
Том глянул на него исподлобья, но без особого укора, а Оскар протянул к нему руки:
- Иди сюда.
Когда Том послушался и поднялся со своего лежака, Шулейман захватил его и повалил на себя. Том едва не обжёгся и приподнялся верхней частью тела.
- Ты такой горячий. Как печка, - произнёс с долей изумления.
Том и сам разогрелся на солнце, но его температура не шла ни в какое сравнение с температурой тела Оскара, по крайней мере, по собственным ощущениям.
- Если далее последует вопрос «почему?», - проговорил Шулейман, - то напоминаю, что на него я когда-то уже отвечал.
- Помню, - кивнул Том, - «чтобы греть меня».
- Красную шапочку, - с лёгкой ухмылкой добавил к его словам Оскар, завершая своё былое высказывание.
Не отрывая взгляда от лица Тома, которое слишком часто – и сейчас – разглядывал с таким непонятным вниманием, будто видел впервые жизни, Оскар провёл ладонью вверх по бедру Тома, забираясь под плавки.
- Не лапай меня, - сказал Том.
- Я тебя не лапаю, а трогаю. Лапают по-другому, - ответил Оскар с лукавыми чертями в глазах и такой же ухмылкой на губах и ухватил его за задницу.
Том дёрнулся, попытался подняться, показывая своё несогласие и возмущение. Но когда это у него получалось выбраться из рук Оскара, когда тот не хотел отпускать? Силы были не равны. Оскар накрепко прижимал его к себе за талию и, когда Том перестал трепыхаться и вновь спокойно вытянулся на нём, снова принялся изучать взглядом его лицо. Долгим, нечитаемым и внимательным взглядом, полным чего-то очень глубокого. И вдруг просто произнёс:
- Я люблю тебя.
Том смутился и опустил голову и взгляд, пытаясь спрятаться на виду. Он знал о чувствах Оскара и не сомневался в них – почти никогда; помнил, как Оскар признался в них. Но эти слова-не новость всё равно стукнули в сердце и в голову, пропустив по телу неощутимую дрожь, сбили с толку, заставили растеряться. Это не подходило Оскару – так просто и серьёзно, без возможности усомниться в его искренности признаться в любви – признаться в собственной слабости.
- Я не юная девушка, чтобы совращать меня словами о любви, - сказал в ответ Том, прикрываясь беззлобной язвительностью.
- Чтобы ты помнил, - немного невпопад пояснил Оскар своё признание. – А то скажешь когда-нибудь: «Ты меня не любишь, потому что не говоришь этого».
- Я и так вижу, что любишь, - без шутовства ответил Том, на последнем слове испытав дрожь в груди. – По-прежнему не понимаю, почему я, но вижу.
Ответного «люблю» Том так и не сказал. Не сообразил, что надо. А если бы сообразил, то всё равно бы не смог сказать нормально. Он чувствовал, он говорил, в запале эмоций каясь или изливая душу, но не мог сказать, когда надо. Наверняка, если бы заставил себя, то получилось бы блеянье с бульканьем в духе «я дурачок, но понимаю, что надо» или чего хуже – бесчувственность слов.
Том прыснул смехом с собственной мысли о блеянье.
- Что смешного? – поинтересовался Оскар.
Том покачал головой – ничего – и спрятал лицо у него на плече, уткнувшись носом в ключицу. А Оскару показалось, что он убегает, пусть физически прильнул ещё ближе. Оскару, прямолинейному и непробиваемому как две сплошные, такое поведение Тома было непонятно и навевало ощущение, что он что-то скрывает – снова о чём-то молчит. Том был как вода – прозрачный с виду, но хрен ухватишь и удержишь в руках, и неизвестно, что же там скрывается на дне. Что сейчас?
Соблазн замять этот момент, поддаться утягивающей бездумной неге и довольствованию отсутствием совести был велик. Но Том дал себе мысленный подзатыльник, напомнив, что искренность – превыше всего, а утаивание до добра не доводит.
- Я подумал о том, что мне сложно говорить «люблю», - сознался он, подняв голову, и через секундную паузу уточнил: - Искренне.
И тут же осёкся и мысленно застонал – ну что за идиот? Исходя из его слов, получается, что все его признания были неискренними.
- Мне сложно говорить «люблю» искренне, когда надо сказать, - немного комкано исправился Том, собрав воедино обрывки фраз.
- Когда надо? – уточнил Оскар, пока не слишком понимающий ход Томиных мыслей.
- Например, только что. Ты сказал, что любишь меня, и по правилам я должен был ответить.
Шулейман от души усмехнулся:
- По каким ещё правилам? Не вбивай себе дурь в голову, ладно? Я сказал, потому что захотел сказать, а не для того, чтобы услышать соответствующий ответ. Ты мог бы вообще никогда не говорить мне этих слов, для меня это неважно. В наших взаимоотношениях твоя главная задача – не убиться, а с остальным я сам разберусь.
- Да уж, с такими «высокими» требованиями я могу превратиться в одноклеточное.
- Не превратишься. Начнёшь деградировать – дам пинка и заставлю двигаться.
Оскар подтянул Тома чуть выше, так, чтобы их лица оказались на одном уровне – и бёдра прижались к бёдрам. И, ничего больше не говоря, наклонил к себе, положив ладонь Тому на затылок, запутавшись пальцами во вьющихся волосах, и поцеловал.
Том выпал из времени, провалился в удовольствие, даруемое поцелуями. Потом резко дёрнул головой, разрывая контакт, но Оскар не отпустил, не растерялся и тут же начал покрывал поцелуями его шею. Закрыв глаза, Том выгнул горло до последнего возможного предела, подставляясь под одуряющую ласку, которую вроде бы хотел пресечь, чувствуя, как сердце пульсирует – везде. Но взял себя в руки и, упёршись в лежак, рывком поднялся, вставая на ноги.
- Нет, - сказал он и с достоинством вернулся на свой лежак, лёг на живот.
Через пять секунд на нём оказался Шулейман, придавливая своим весом.
- Встань с меня, - потребовал Том. – Я хочу позагорать. Мою бледность нужно показывать солнцу. Помнишь? Твои слова.
- Загорай сверху, я не против, - с усмешкой на губах отозвался Оскар и наклонился, снова целуя в шею.
Том дёрнул плечом, борясь с наслаждением, сгущающим уже возникшее желание.
- Ты меня зае...
- Ещё нет, - перебил Шулейман, не дав Тому договорить неприличное крепкое словцо. – Но у меня на это есть ещё целая жизнь.
- Если ты продолжишь в том же духе, то у меня возникнут определённого рода проблемы.
- Я отлично знаю анатомию и знаю твои возможности. Не беспокойся, затыкаться тебе не придётся.
Том поморщился. Слово «затыкаться» в данном смысловом контексте звучало невероятно грубо и похабно – потому что оно наиболее точно отражало суть. Оскар же не отвлекался и продолжал сладко мучить его, искусно и бессовестно подводя всё ближе к потере головы. Том повернул голову, подставляя приоткрытые губы, безмолвно прося о поцелуе, и получил его – крепкий, глубокий, дробящий мозг на элементарные частицы.
Но в один момент Том изловчился и всё же выскользнул из-под Оскара, поднявшись на ноги и спиной вперёд отходя к океану. Жёлто-оранжевые плавки топорщились, выдавая то, что его нежелание является деланным. Том не прикрывался и не смущался, поскольку кроме них на пляже никого не было, а для Оскара его реакции и так никогда не были секретом. Оскару даже не нужно было видеть или касаться, чтобы понимать его реакцию на свои действия.
- Пойду искупаюсь, - невинно сообщил Том и, развернувшись, направился к воде.
Вот же... игривый котёнок. Или чертёнок. Шулейман пока – до сих пор – не определился. Не зря он всегда ненавидел котов. Паскудные существа – но зависимость вызывают конкретную.
Оскар сел на лежаке, опустив ноги на песок и облокотившись о бёдра, и наблюдал за Томом, который уже зашёл в воду по пояс и без спешки продвигался вперёд, забавно подогнув руки, как недоразвитые крылья, и периодически проводил рукой по глади воды, будто что-то смахивая с поверхности.
Зайдя в воду по грудь, Том развернулся к берегу и долгим, ожидающим взглядом посмотрел на Оскара – ожидал, что тот пойдёт за ним, но он не пошёл и сейчас тоже оставался на месте. Отвернувшись обратно, Том сделал ещё один шаг вперёд и поплыл.
Плавал Том недолго, делать это одному было скучно и – одиноко, и он всё-таки не очень уверенно чувствовал себя в водной стихии. Когда он вышел на берег, практически у кромки воды его уже встречал Шулейман – ждал и ненавязчиво, но твёрдо намекал взглядом и всем своим видом, что теперь Том не сбежит, не получит такой возможности.
Том почти дался в объятия, с многообещающим и покорным взглядом сам шагнул близко-близко, но в последний момент перед касанием юрко ускользнул в сторону.
- Догоняй! – крикнул задорно, хлопнув Оскара по плечу, и сорвался с места, взметнув в воздух комки влажного песка.
Отбежав метров на тридцать, Том остановился и обернулся – Оскар стоял на том же месте и вопросительно и без одобрения смотрел на него.
- Догоняй! – ещё задорнее повторил Том, не обидевшись на то, что Оскар затормозил и с ходу не разделил его внезапного веселья и ребячества.
Шулейман сложил руки на груди и вопросительно выгнул бровь. Том снова крикнул:
- Давай поиграем в догонялки!
- Чего? – наконец спросил Оскар, вконец переставший понимать происходящее.
Том быстро вернулся к нему, сверкая глазами и пылая энтузиазмом.
- Давай поиграем в догонялки, - повторил неожиданное предложение, не видя в нём ничего странного.
- Напомни мне запретить тебе пить по утрам, - хмыкнул Шулейман. - Тебя от этого несёт – как настоящего ребёнка.
- Алкоголь здесь не при чём, - мотнул головой Том, - я абсолютно трезв.
- Не похоже.
- Мне хорошо, - широко и неподдельно улыбнувшись, пояснил Том причину своего поведения. - Давай поиграем? Пожалуйста... - он повис у Оскара на плече, снизу заглядывая в глаза.
Шулейман скептически посмотрел на него, а Том продолжил упрашивать:
- Я никогда в детстве не играл с другими детьми, только сам с собой. А в такие подвижные игры в одиночестве особо не поиграешь, и Феликс запрещал мне бегать по дому и тем более по улице, боялся, что я покалечусь.
- Здесь и должен растрогаться и пустить слезу? – выгнув бровь, осведомился Оскар.
- Нет, - Том не обратил внимания на укол, чуть отступил от него и потянул за руку, канюча: - Пожалуйста... Ты ведь говорил, что тоже редко видел других детей до того, как пошёл в школу. Разве ты не хочешь поиграть?
Оскар не горел желанием ударяться в детство, его больше привлекали и вполне устраивали взрослые игры и развлечения.
В дошкольном детстве он действительно редко общался с другими детьми и почти не принимал участия в нормальных безобидных играх, поскольку они ему не были интересны. Только в школе – той самой, крутой швейцарской, откуда его выгнали с некорректной и скандальной формулировкой – он играл в «догони обидчика/жертву» или – в исключительно редких случаях, которых за всё время было меньше пяти – в «убеги от обидчиков». Даже в самых привилегированных слоях общества дети остаются детьми – довольно жестокими созданиями; сверстники не принимали чужака в лице Оскара, который вдобавок не подчинялся правилам, и пытались его сломить и поставить на место. Пальтиэль не подумал о том, каково будет сыну, когда запихнул его в закрытое сложившееся сообщество. Но «еврейский мальчик» уже в детстве был не промах, потому он ни разу не плакал от обиды, а дорогим одноклассникам плакать приходилось.
- Поиграть в догонялки? – переспросил Оскар, хотя прекрасно всё понял.
- Да. Давай... - Том снова потянул его за руку.
Ей-богу – как малое настырное дитё.
- Ты хоть правила знаешь? – снисходительно спросил в ответ Шулейман.
- Знаю. Давай играть. Ты водишь, - Том едва не подпрыгивал на месте от нетерпения.
- Ладно, - наконец соизволил согласиться Оскар.
Не успел Том и шага сделать, как Шулейман схватил его и довольно ухмыльнулся:
- Попался.
- Так нечестно! – Том вывернулся из его рук, полный решимости добиться честной, настоящей игры. – Я должен сначала отойти.
- Ладно, - нехотя согласился Шулейман. – Считаю до пяти.
Том быстренько отошёл и развернулся к нему лицом, ожидая сигнала. Оскар начал отсчёт:
- Раз, два, три...
Том напрягся, готовясь к рывку, сердце уже выпрыгивало из груди, подстёгнутое ударной дозой азартового адреналина. Услышав: «Пять», он рванул вперёд, прочь, а Оскар, не медля, за ним. Шулейман ожидал, что нелепая игра закончится быстро, но всё оказалось не так просто. Бегали они примерно с одной скоростью, и ему даже удалось сократить между ними расстояние, несмотря на фору Тома, но Том был очень вёртким, он постоянно петлял и уходил от протянутой руки, когда Оскар пытался его схватить, и припускал вперёд ещё быстрее.
Том бежал, нарушая все правила «правильного» бега, перепрыгивал куски пути без конечной цели. Вскрикивал, взвизгивал от переизбытка распирающих эмоций, и выглядел и ощущал себя совершенно счастливым, способным взлететь – нужно только ещё больше разогнаться и совершить рывок вверх.
Оскар предпринял новую попытку схватить Тома, но не получилось – Том ушёл в сторону, залился звонким смехом, не сбавляя хода, непонятно откуда беря дыхание.
На пляж выскочили Лис и Космос и, не разбираясь в происходящем, подражая хозяевам, тоже начали беситься. Сделав круг-петлю по пляжу, Лис устремился к океану, вбежал в воду, подняв водопад брызг. Удивительно ловко и быстро для домашнего пса он поймал яркую красную рыбу размером с три ладони и развернулся к берегу. Отряхнулся и побежал к хозяину, чтобы с гордостью отдать добычу.
Догнать людей для Лиса не составило труда, и после третьего тычка носом в ногу Том остановился и обратил внимание на любимца. Лис положил рыбу к его ногам и, сев, гавкнул, исходя радостью и преданностью: «Я молодец! Я принёс еду!».
- Рыба! – изумлённо воскликнул Том, большими глазами смотря на морского обитателя.
Рыба была пораненная, но вполне живая. Отойдя от шока, она затрепыхалась и начала прыгать. Том отшатнулся от неё и вцепился в руку Оскара:
- Что нам с ней делать?
Имел в виду, что рыбу нужно убрать отсюда и вернуть в океан. Первым порывом Шулеймана было – отправить рыбу ударом ноги в сторону океана, но он сдержался. Взял несчастную морскую тварь двумя пальцами за хвост, отнёс к воде и выбросил в родную стихию.
Том запрыгнул Оскару на спину, обхватив руками и ногами, и излишне радостно сообщил:
- Ты рыбий спасатель!
Шулейман покосился на него через плечо:
- Ты нашёл что-то и курнул, или с чего тебя так несёт?
- Мне хорошо, - повторил Том свой недавний ответ, который, по его мнению, всё объяснял.
Он устроил голову у Оскара на плече, глядя на него снизу, и добавил:
- И ты спас рыбу.
- Ты меня пугаешь.
- Значит, Джерри и возможная перспектива умереть от его рук тебя не пугали, а я пугаю?
- От одного Джерри я знал, чего ожидать. А от тебя – нет.
- Ничего криминального от меня ждать не нужно.
Том спустился на землю и, когда Оскар развернулся к нему, снова хлопнул его по плечу:
- Давай играть дальше!
- Детство в одном месте не успокоилось? – осведомился в ответ Шулейман, сложив руки на груди.
Том крутанул головой и прильнул к нему сбоку, обняв поперёк живота, упёрся подбородком в его плечо.
- Давай ещё поиграем? – попросил он. – Мы не закончили. Мне так весело и хорошо сейчас. Оскар, - Том немного протянул ударную «а», - я мечтал об этом в обеих своих ипостасях. Джерри тоже хотел дурачиться и ни о чём не думать, но это простое желание для него было несбыточным, он даже не сознавал, что испытывает такую потребность.
Шулейман не испытывал большого желания снова ввязываться в бессмысленную и сомнительную игру. Но Том так обнимал его, так просил, а главное – так смотрел, что отказать ему было категорически сложно. Сложно отказать и быть уверенным, что потом сам не будет дёргать его, пытаться расшевелить и развеселить, ведь, зная Тома, он так же, как загорелся, может потухнуть, загрустить, уйти в себя. Оскар не был уверен в том, что не будет – был уверен в обратном. Потому что это Том. Он – только он – как-то так на него действовал – пробуждал чуждую Оскару нежность и желание видеть улыбку на его лице и огонь жизни в глазах. Любой ценой.
- Уговорил, - кивнул Шулейман и тут же добавил условие: - Но просто так играть неинтересно.
- А на что? – оживился Том и поднял голову.
- Давай на желания.
Подумав не дольше двух мгновений, Том согласился.
- Я своё желание потом придумаю, - уточнил Оскар и ткнул в Тома пальцем: - И ты его в любом случае исполнишь.
- Хорошо. А я знаю, чего хочу, - тоже высказался Том. – Если ты проиграешь, то завтра снова поиграешь со мной.
- По рукам.
Том отошёл на десять шагов и, дождавшись сигнала, которым в этот раз послужил счёт «три», побежал. Гоняться с конкретной мотивацией было куда интереснее. Оскару. Пока он не представлял, какое желание придумать, но делать это сегодня, завтра и даже в этом месяце вовсе не обязательно. Может хоть через полгода напомнить о долге, и Том исполнит. Иметь такую возможность было весьма приятно, и Шулейман не сомневался в том, что победит.
В конце концов Том попался. Пытался вырваться, убежать, не желал сдаваться, и Оскар повалил его на песок. Даже лёжа на лопатках, придавленный сверху Шулейманом, Том продолжал попытки освободиться, крутился и смеялся, силясь выползти из-под парня и продолжить игру, слишком быстро, по его мнению, свёдшуюся к его поражению. Хотелось продолжать, он ещё не наигрался, не набесился!
Шулейман придавил сильнее и надёжнее, чтобы не вывернулся, перехватил руки Тома и прижал их над головой. Том и так уже почти выбился из сил и, оказавшись совсем распластанным и зафиксированным, выдохнул и уронил голову, упёршись затылком в песок. Принял поражение.
Почему Оскар всегда одерживает над ним верх?
- Ты победил, - с лёгкой улыбкой констатировал факт Том.
Он не обиделся, но немного расстроился из-за того, что игра закончилась. И через паузу предложил-попросил:
- Давай поиграем ещё? Просто так.
Почему-то Шулейману не захотелось отказываться. Даже просто так. Он поднялся, протянул руку Тому и, получив и сжав его ладонь, вздёрнул на ноги. Несколько тягучих, молчаливых секунд обмена взглядами на расстоянии двух шагов, и Оскар, хитро ухмыльнувшись, совершил рывок к Тому и шлёпнул его по попе. Вскрикнув от этого, подскочив на месте и всё поняв правильно, Том, вновь разгоревшись бьющим через край ребячеством, развернулся и рванул с места. Игра началась.
Наверное, они гонялись не меньше часа. Космос давно отдыхал в тени широкого зонта, флегматично взирая на всё вокруг, уже даже Лис устал беситься и тоже прилёг, а парни всё сходили с ума.
Шулейман в который раз дотронулся до Тома на бегу, изловчился схватить, тормозя, и снова повалил его на песок. Сейчас Том не сопротивлялся. У него уже сердце выпрыгивало из груди, грудная клетка ходила ходуном; он загнанно дышал ртом, и горячее, сухое от перегрева и жажды дыхание волнами обдавало губы. Даже голова немного кружилась от резкой остановки и перехода в горизонтальное положение.
Оскар мог видеть, как неистово бьётся кровь у Тома на шее. Коснулся кончиками двух пальцев пульсирующей, ярко очерченной артерии под тонкой белой кожей, от чего Том едва ощутимо вздрогнул, обвёл контур его скул.
- Теперь ты тоже горячий, - сказал Оскар и положил ладонь Тому на лоб. – Надеюсь, тепловой удар не схватишь.
Том устало и счастливо улыбнулся и чуть повернул голову:
- Я так хочу пить.
Шулейман разделял его желание утолить жажду и перекусить был также не прочь. Они вернулись на виллу и устроились на широкой террасе на первом этаже, откуда тоже прекрасно было видно океан. Вызванная Оскаром девушка из местной прислуги принесла напитки и еду. Обхватив ладонями кокосовый орех, выступающий бокалом, Том тянул через соломку коктейль из смеси фруктовых соков и смотрел на океан, лазурный и умиротворяюще спокойный, вечный, сверкающий преломлённым солнцем.
После ударной физической встряски и эмоционального выплеска мысли текли лениво, беззвучно и незаметно повернули вспять, в память. К четырнадцати годам. С тех пор минуло одиннадцать лет. Неполных одиннадцать лет, и даже если бы продолжал страдать и болеть, не мог бы этого показывать, не смог бы сказать, потому что – сколько можно? Стыдно должно быть всю жизнь держаться за боль и прикрываться ею, какой бы сильной и ужасающей когда-то она ни была.
В этом году будет одиннадцать лет с того ноября.
Том и не испытывал необходимости или желания говорить об этом как о проблеме. Он выздоровел и отпустил. Но сейчас Том как-то остро и отчётливо осознал, что никогда не станет полностью нормальным, таким, как все люди. Даже не в плане психического здоровья.
Между ним и тем наивным и чистым четырнадцатилетним мальчиком, видевшим жизнь только по телевизору, были целых одиннадцать лет. И Том больше не был наивным и пуганным. Но интересно, что должно быть в головах людей, чтобы так поступить с ребёнком? С любым человеком.
Оскар заметил перемену в настроении Тома. Удовлетворённый живой и тёплый огонь в его глазах сменился мутной водой, за которой – опять, опять, опять – не понять, какие мысли бродят в его голове.
- О чём задумался?
- Что бы ты сделал, если бы встретил меня в четырнадцать? – серьёзно и немного отстранённо спросил в ответ Том и посмотрел на Оскара. – До всего.
Не солгал и не увильнул от настоящего ответа. Эта мысль – скорее, ощущение мысли – следовала за размышлениями о своей доле.
- Я бы точно не стал тебя насиловать, - ответил Шулейман, смотря Тому в глаза. – И в принципе не стал бы с тобой спать до твоих восемнадцати.
- Странно, что для тебя так важно соблюдение этого закона, - проговорил Том.
Он действительно был удивлён и не мог найти объяснения. Такая законопослушность не вязалась с Оскаром, его образом жизни и мышления.
- Дело не в законе, а в том, что у детей и подростков не хватает мозгов, - как всегда без смягчений высказался Шулейман. – Когда оба такие – это нормально. А когда один взрослый, другой нет – не катит и лучше не надо.
Том кивнул в знак того, что понял и принял его объяснение. Помолчал некоторое время, снова смотря на океан, и произнёс:
- Ты мог бы меня изнасиловать? – спросил серьёзно и без какого-либо напряжения.
Повернув к нему голову, Шулейман задал в ответ резонный вопрос:
- Сколько раз я повторял тебе, что я не насильник?
- Много.
- Сколько ещё раз я должен это повторить, чтобы ты усвоил? Я думал, что уже и тема навсегда закрыта.
- Я усвоил, - сказал Том и посмотрел на парня, - и тема закрыта. Но мне интересно. Один раз ты пытался это сделать.
- Но я остановился, - важно напомнил Оскар.
- Ты остановился только потому, что я случайно разбил тебе нос, - в свою очередь заметил Том.
Без раздумий и сомнений Шулейман спокойно выдал исчерпывающий ответ:
- Я бы всё равно остановился. Если бы я тебе вставил и увидел, что тебе плохо, больно и ты по-настоящему плачешь, я бы не стал продолжать и мучить тебя.
Сомнительное успокоение. Тому сложно было представить, что бы с ним было, если бы Оскар тогда успел что-то сделать. Завершено ли изнасилование или нет – не имеет никакого значения. Насильственное проникновение – даже одно-единственное – это боль, грязь, ощущение ужаса и беспомощности. Для Тома в то время это было бы смерти подобно, это был бы последний слом, он бы не пережил.
Но внезапно Тома прошило осознанием, как стукнуло по голове. Даже если бы Оскар сделал что-то в тот вечер, это бы ничего не изменило. Том бы всё равно остался с ним, всё равно считал особенным, всё равно любил. Это озарение было подобно шоком.
Шулейман некоторое время внимательно смотрел на Тома, который сидел с выражением яркого изумления на лице и широко раскрытыми глазами, и пощёлкал пальцами у него перед носом:
- Приём.
Том перевёл к нему взгляд, посмотрел безмолвно пару секунд и признательно сказал:
- Спасибо, что не ударил тогда в ответ. Я очень боялся побоев.
- Обычно я всегда даю сдачи, не знаю, что на меня тогда нашло, - усмехнулся в ответ Шулейман, не отводя взгляда от лица Тома.
Он действительно не знал. Вообще не знал, что на него нашло в тот далёкий вечер. Пришёл домой изрядно пьяный, посмотрел на сонного, как всегда мямлящего Тома, и что-то стукнуло в голову, замкнуло: хочу его взять, здесь и сейчас же. Оскар искренне не думал, что Том может быть против.
- Ты не хотел причинить мне боль? – мягко улыбнувшись, предположил Том возможную причину нетипичного поведения Оскара.
- Пусть так, - согласился тот.
Чёрт его знает, быть может, так оно и было. Что-то же заставило его остановиться, резко протрезветь, не ударить в ответ и не вышвырнуть Тома за дверь за несговорчивость и членовредительство.