Глава 4
Том лежал прямо на песке, белом и так приятно прогревающем косточки сухим жаром. Задумчиво смотрел на кольца на левой руке, держа её второй рукой, потирал большим пальцем тыльную сторону ладони. До сих пор изредка было непривычно видеть и ощущать, что кожа здесь гладкая и не изуродованная, такая же цветом, как и на всей руке.
Так много лет он боялся и избегал смотреть на свою левую кисть, а теперь она по сотне раз на дню приковывала взгляд блеском драгоценных камней и тяжестью благородного метала. Он сменил шрамы на бриллианты.
Кольца ощущались тяжестью, тянули, не давали о себе забыть. Наверное, с непривычки. Или потому, что их было два. До помолвки Том никогда не носил кольца – ни в своём виде, ни в виде Джерри не носил – и порой, на какие-то секунды, возникало желание снять с себя эту тяжесть, освободить руку.
Наверное, стоило носить только обручальное кольцо. Но они с Оскаром не обсуждали этот вопрос, а сам Том считал правильным носить оба. Ведь помолвочное кольцо тоже многое значит, оно не просто безделушка.
Но на самом деле, если быть честным с собой, тяжестью ощущалось только обручальное кольцо, практически с первой секунды, как Оскар надел его ему на палец пред лицом святого отца и всех гостей свадебной церемонии, их родных. Том понимал это. Обручальное кольцо – есть оковы, символ ограничивающей принадлежности. Птиц тоже окольцовывают. Он не мог избавиться от ощущения, что кольцо тяготит его.
Не говорил об этом Оскару и не собирался, думал, что просто пока не привык. Обязательно привыкнет, нужно лишь время. А пока Том постоянно бросал взгляды на своё обручальное кольцо, крутил его на пальце, когда Оскар не видел. Но не позволял себе его снять. Ни разу. Не хотел, чтобы Оскар увидел и решил, что он чувствует недостаточно сильно.
Том был готов прожить с Оскаром всю жизнь, не сомневался в этом ни на секунду, не лгал. Хотел этого. Но он предпочёл бы оставить всё так, как было до предложения. Просто жить вместе, быть вместе. Бракосочетание для него было лишним шагом.
Но он уже согласился – дважды, дал согласие, когда Оскар сделал ему предложение руки и сердца, и сказал «Да» у алтаря, нечего теперь думать. Согласился потому, что убедил себя в правильной мысли – что факт брака сам по себе ничего не меняет.
Но сделать эту мысль убеждением, постоянной частью себя не получалось от слова «совсем». Вся эта предсвадебная суматоха – брачный контракт, завещание, обсуждение церемонии и последующего торжества... Потом клятва быть вместе навеки перед лицом Бога, в которого Том не мог сказать, что верит, но это не делало её менее значимой; кольцо на пальце, статус супругов, официальной ячейки общества; свадебное путешествие...
Теперь всё было по-другому. Теперь, теперь, теперь... Мысль начиналась с этого слова и им и ограничивалась. Том не мог внятно объяснить, что же именно изменилось, но и не думать так, перестать чувствовать не мог.
Том ничего не знал о браке. В детстве у него не было такового перед глазами, не было и во взрослости. Его родители были женаты много лет, но вживую наблюдал их брак, жил в соприкосновении с ним Том всего лишь два месяца. Этого времени не могло хватить для усвоения паттернов, и тогда, когда жил с семьёй, у него были иные цели и проблемы.
Все знания Тома о браке сводились к заезженной фразе, которую и священник повторил: «Делить жизнь на двоих». Том понимал эти слова как: «Быть вместе всегда и во всём» и следовал усвоенному правилу. На ходу разбирался, что оно значит на практике.
Так и получалось – вместе во всём, двадцать четыре часа в сутки. И даже когда они не разговаривали и ничем не занимались, Оскар не утыкался в экран телефона/планшета/ноутбука, как делал всегда, нередко не удостаивая Тома взгляда. Том вообще не видел телефон и какую-либо другую технику в руках Оскара с того момента, как они взошли на борт самолёта, что было полнейшим нонсенсом. Оскар всё время был рядом, здесь во всех смыслах. Эта непривычная деталь его поведения только сильнее навевала на Тома ощущение, что теперь всё по-другому.
Шёл пятый день брака, пятый день на острове, и Том пока ничего не понял наверняка.
Оскар лежал рядом, но на лежаке и праздно созерцал океан и едва заметное движение лазурных вод. Том повернул голову и обратился к нему:
- Мы пробудем здесь весь месяц?
- Я планировал недели две, потом поехать по Европе: пару дней тут, пару там. В первую очередь отправимся в Испанию, там есть одно место, куда я давно хочу тебя свозить.
Тома заинтересовала и перспектива путешествия по разным интересным местам, и в частности обещание Испании.
- Какое место? – любопытно спросил он.
- Коста-дель-Соль. Там располагается самый дорогой в мире курорт, весьма заслуживающий внимания.
Том повернулся к нему, подперев голову рукой, улыбнулся и снова спросил:
- Тебе принципиально выбирать всё самое дорогое? – не мог не задать этот вопрос.
- А тебе принципиально считать деньги и думать, что то или иное слишком дорого? – вернул ему вопрос Шулейман и развёл кистями рук. – И кто из нас двоих принадлежит к народу, славящемуся особо трепетными отношениями с деньгами?
- Судя по моим отношениям с деньгами, я точно не принадлежу к твоему народу, - проговорил Том, потянувшись, вытянувшись на песке. – Даже проверять не надо.
Самокритично намекнул на то, что не очень-то умеет зарабатывать. Это было не совсем [совсем не] правдой, так как с того времени, когда Джерри работал в поте лица, у него не было необходимости регулярно работать для заработка, но всё же. Раз он мог позволить себе жить расслабленно и в основном творить для себя, значит, не принадлежал к тем людям, которые сколачивают миллиардные капиталы просто потому, что им это нравится и иначе они не умеют.
Том вернулся в прежнюю позу, повернувшись к Оскару и подперев голову рукой, и продолжил любопытствовать:
- Куда ещё поедем?
- Думаю, в Париж...
- Хочешь съездить в место, где мы познакомились? – перебив, поинтересовался Том с улыбкой, мягкой и более чем душевной.
- Боюсь, в центр даже меня не пустят просто так, - Шулейман со звуком дёрнул щекой. – Разве что можно сказать: «Я доктор Оскар Шулейман, был у вас такой, привёз вам вашего и своего бывшего пациента». Но в таком случае придётся оставить тебя там.
Том посмеялся с его слов. Обсуждение мест, куда Шулейман запланировал отправиться, продолжалось. Тома все варианты более чем устраивали и очень радовали – пусть он давно понял, что не в поездках по миру счастье, но ему всё равно очень нравилось делать это и видеть новые места. Всего получилось десять стран, Том подсчитал, что они едва ли успеют объехать все за оставшиеся две недели медового месяца, проводя в каждой по три дня, но его это совсем не волновало. Его не расстроит, если свадебное путешествие затянется дольше положенного по названию срока.
- Знаешь, где ещё я хочу побывать? – произнёс Том, когда они закончили. – В Африке.
- Где конкретно в Африке? – уточнил Оскар. - Она очень разная.
Том пожал плечами:
- Не знаю. В какой-нибудь настоящей Африке, где дикая природа, саванны, животные...
- На сафари хочешь, - заключил Шулейман.
- Вроде того. Ты участвовал когда-нибудь? – Том внимательно посмотрел на парня. – Был в Африке?
- В Африке был. На обычное сафари не ездил. Но однажды я принимал участие в охоте на «большую пятёрку» - в девятнадцать лет, если не ошибаюсь. Я тогда сделал всего один выстрел: первым нам встретился лев, я выстрелил в воздух, посмотрел на него и понял, что не вижу никакого развлечения и интереса в том, чтобы убить его. Такой пас вроде считается трусостью и слабостью, но мне было плевать.
Том облегчённо выдохнул. Он не причислял себя к зоозащитникам и не смог бы отказаться от животных продуктов, но ему было бы неприятно узнать, что Оскар забавы ради убил ни в чём не повинное дикое животное. Вся эта «большая охота» - насколько правильно представлял её себе – вообще не нравилась Тому, поскольку у животного не остаётся шансов и убивают его просто так, не ради пропитания или защиты. Это жестоко.
- Ты согласен съездить на сафари? – спросил Том. – Или просто в Африку.
- Без проблем. Только давай не в это путешествия. После него мне надо будет на недельку вернуться домой, решить некоторые вопросы, а потом можем поехать куда угодно.
Том был согласен на такой вариант. Когда все вопросы были обсуждены, разговор постепенно свернулся, сошёл на нет. Том не настаивал на его продолжении – невозможно же всё время говорить. Вновь пригрелся на песке, положив голову на сложенные руки. Так можно и заснуть, растёкшись в жаркой неге, но Том не слишком сопротивлялся вероломно подступающей дремоте.
Через некоторое время Оскар обратил на него внимание, свесил руку с лежака и запустил пальцы Тому в волосы. Странно, он никогда не питал какого-нибудь особенного интереса к чужим волосам, ни с одной из многочисленных любовниц у него не возникало желания гладить их, пропускать через пальцы, намотать на кулак. Но к Томиным волосам он был явно неравнодушен, ему нравилось пропускать густые, вечно путающиеся шёлковые кудри через пальцы, массировать кожу головы, от чего Том расслаблялся и едва не засыпал. Нравилось хватать за них и держать – о, наконец-то Шулейман мог реализовывать своё давнее желание, поскольку Том избавился от всех своих страхов и только шипел или вскрикивал и выказывал недовольство, если Оскар перебарщивал с силой. Причём Оскару было всё равно, длинные ли у Тома волосы или короткая стрижка, необъяснимая тяга оставалась прежней и желания не менялись – разве что за короткие было не очень удобно держать. Но, что примечательно, так тянуло взаимодействовать Оскара только тогда, когда волосы у Тома были натурального цвета, с блондом он вёл себя значительно холоднее. В принципе, он всегда предпочитал блондинкам шатенок и брюнеток.
Не выныривая из лёгкой дрёмы, Том приподнялся на локтях, чтобы Оскару было удобнее и чтобы самому получить побольше ласки. Повесил голову, выгнув шею, занавесив лицо волосами. Улыбался под надёжной тенью волос, поскольку это так приятно.
Поняв безмолвный намёк-не намёк, Шулейман опустил руку к шее Тома, помассировал, прихватывая, надавливая на мышцы. После чего вернулся к голове, массировал кожу у корней волос, охватывая всё большую площадь, доходя до висков, ушей и чувствительных местечек за ним.
У Тома глаза сами собой закрывались, но не от сонливости, а потому, что это кайф. Он передёрнул плечами и втянул голову в плечи, когда Оскар провёл пальцами у него за ухом, посылая в мозг укол щекотки и по телу мурашки. Шулейману понравилась реакция. Дождавшись, когда Том расслабится и выпрямится, он повторил действие со вторым ухом. Том то ли коротко взвизгнул, то ли хихикнул, снова втянул голову в плечи и наклонил её, сжался, закрываясь от «истязаний». Но потом вновь отдался в умелые руки бывшего доктора, позволяя нежить себя.
Том не подумал, что это может быть хитрый план. Изначально действия Оскара и не были планом. Но, прикоснувшись, так сложно остановиться...
Оскар последовательно надавил на каждую кнопочку позвоночника, продвигаясь сверху вниз, до линии плавок. Повторил путь в обратную сторону, воздействуя немного сильнее. Поднялся с лежака и сел на бёдра Тома, ниже попы. Том настолько расслабился, что, когда на смену рукам пришли губы, не заметил особой разницы и подвоха – наоборот, такие касания были ещё более приятными и потому бессознательно желанными.
Поднявшись к плечу Тома, Шулейман покрыл его поцелуями и добрался до шеи. Не открывая глаз, Том шумно и протяжно втянул носом воздух, чувствуя, что становится жарче. Оскар накрыл его собой, продолжая целовать в шею и жёсткую, тонкую линию плеча, и Том ощутил, что в ягодицы упирается твёрдое. Чужое возбуждение заразно – когда понимаешь, что это тебя хотят. Это однозначное ощущение распалило, усилило собственное возбуждение, переведя его в разряд желания. Желания откликнуться и принять чужое желание, принять в себя.
Том склонил голову, подставляя шею под ласки, и после принял поцелуй в губы, впустил, касаясь языком в ответ. Когда Оскар оттянул его плавки вниз, оголяя ягодицы, Тому было уже всё равно, что они на пляже. Ему и в прошлый – и единственный – раз понравилось. Он хотел.
Безропотно принял и то, что Оскар полностью проигнорировал подготовку, отвёл его ягодицу в сторону и приставил головку к входу. Том сам уже прогибался в пояснице, бесстыдно, развратно приподнимая бёдра в ожидании, подставлялся, точно сука в течке. Но, когда Оскар толкнулся в него, Том не сдержал протяжного стона, не лишённого болезненности. Меньше половины длины, но без смазки и хоть какой-нибудь растяжки и это было слишком ощутимо. Мышцы в ответ рефлекторно сжались, усугубляя неприятные ощущения и препятствуя продолжению вторжения.
Поняв, что так сходу не получится, если он не хочет помучить Тома, Шулейман освободил его от себя и потянулся к своим шортам – благо, забросил их недалеко. Выудил из кармана пакетик с лубрикантом. Том посмотрел на него и спросил:
- Ты везде носишь с собой смазку?
После раздвинувшего насилу проникновения он чувствовал себя растянутым, раскрытым и уязвимым. Но эта уязвимость не воспринималась слабостью и причиной для страха.
- Везде, где она может пригодиться, - ответил Шулейман и, зубами надорвав пакетик, вернулся к Тому.
Вылил гель на пальцы, размазал его Тому между ягодиц и ввёл один палец, так, что сразу попал по простате. Том содрогнулся и уронил голову, упёршись лбом в песок. Проговорил хрипло:
- Не надо. Достаточно смазки...
Том не знал, как пережить растяжку, как выдержать отсрочку главного, ожидание, переплетённое со стимуляцией там, где всё горело и ныло от желания. Пальцев было катастрофически недостаточно – даже трёх, - но они выступали тем кусочком пищи, который способен голодающего свести с ума. Том прикусил кулак, чтобы не закричать: «Давай уже!» и не выть беспрерывно в голос. То непроизвольно, то осознанно прогибался в спине, насаживаясь на пальцы, извивался змеёй. И ему было абсолютно наплевать, как выглядит в этот момент и что такое поведение говорит о нём. Хорошо выглядит, и не говорит ничего, чего бы он не знал о себе.
Прекратив издеваться вынужденным промедлением, Шулейман растёр по себе остатки смазки. Том хотел снять плавки, приподнял бёдра, но Оскар надавил ему ладонью на спину:
- Не советую снимать.
- Почему? – не понял Том и обернулся к нему.
- Потому что попадание песка в уретру чревато воспалением и последующим лечением и просто трение нежной кожей по песку не относится к приятным ощущениям.
Не прислушаться к такому аргументированному и исчерпывающему ответу было сложно. Том только просунул под себя руку и направил член вниз, чтобы было удобнее и избежать случайного обнажения и озвученных неприятных последствий этого.
Оскар снова налёг на Тома, заключая его в полностью пассивное, подчинённое положение, и наконец-то вошел. Но Тому нравилось это подчинение, нравились укусы в загривок. В этом было что-то животное - то, от чего плавится и течёт крыша. То продиктованное природой, что толкает сдаваться, подчиняться и наслаждаться этим. То, чего никак не могло быть в природе Тома, но, кажется, было.
Ему нравилось настолько, что он мог бы об этом кричать. Нравилось, когда им владел этот человек. Никто другой.
Том схватился за руку Оскара и не отпускал её до конца. С громким стоном кончил в плавки. Шулейман не сильно от него отстал.
Шулейман надел свои плавки, вернулся на лежак и закурил. Том тоже подтянул плавки, перевернулся и сел, обхватив руками колени. Всё было здорово, кроме одного – кроме спермы в плавках. Совсем не круто, когда мокро с обеих сторон.
- Мне нужно в душ, - едва не страдальческим тоном произнёс Том. Ему совсем не хотелось никуда идти, но надо. – И плавки сменить.
- В твоём распоряжении целый океан, - Оскар сделал широкий жест в сторону воды. – Зачем далеко ходить?
- Это как-то не очень...
- Боишься, что через пару лет все будут говорить о неведомом чудовище из Атлантики, которое ты породил?
Том понял не сразу, а когда понял, подавился смешком вперемешку с попыткой поморщиться. Потому что это такая отвратительная и смешная нелепица.
- Ты можешь не пошлить? – задал он, скорее, риторический вопрос.
Но Оскар ответил по делу:
- Конкретно сейчас я не пошлил. Тебя же смущает именно мысль смыть в океане сперму.
Если подумать, то так оно и было. Тома смущала именно мысль смыть живое в живом. Но он сказал:
- Я этого не говорил.
- Тебе совсем не обязательно говорить, чтобы я знал, о чём ты думаешь. Иногда у тебя всё написано на лице, к тому же я хорошо тебя знаю.
То, что Оскар не так уж редко может читать его, как открытую книгу – вовсе не новость, это давно известный, подтверждённый опытом факт. Но Том всё же дёрнул уголком губ и произнёс:
- Не знаю – мило это или страшно.
- А что страшного? – уточнил Шулейман, подавшись к Тому и подперев рукой челюсть.
- То, что другой человек знает, о чём я думаю. От такой мысли мне становится немного не по себе.
- Страшно или нет – зависит от того, скрываешь ли ты что-то от этого другого человека – или от всего человечества.
В словах Оскара была явная доля шутки, но его внимательный взгляд заставил Тома напрячься.
Скользкая тема. Это очень скользкая тема. Том сейчас ничего не скрывал – почти. Но лучше было её свернуть. Можно было спросить – хотел спросить – «Разве ты нет? Не думаешь так?». Но Том боялся услышать «нет», что заставит его почувствовать себя плохим и виноватым за то, каков он есть. И ему ли не знать, насколько мастерски Оскар умеет цепляться к словам и вести диалог так, что в итоге ты совершенно неожиданно для себя оказываешься припёрт к стенке. Правильнее было не говорить ничего, не провоцировать продолжение разговора, в котором совсем не факт, что сумеешь выстоять.
Том не пошёл ни на виллу, ни в океан. Вместо этого снова лёг, перевернувшись на живот. Шулейман посмотрел на него раз, второй и после третьего взгляда затушил окурок и спросил:
- Почему замолчал?
Том прикусил изнутри губу и затем произнёс:
- Теперь ты думаешь, что я что-то скрываю?
Его высказывание имело форму вопроса, но по сути являлось утверждением, это было слышно.
- Пока нет. А есть повод? – резонно поинтересовался в ответ Оскар и вновь внимательно посмотрел на Тома.
В свою очередь Том на него не смотрел. Покачивал в воздухе согнутыми ногами и потирал большими пальцами тыльные стороны сцепленных ладоней, на них и смотрел.
- Нет. Но на основе моих слов можно сделать такой вывод. Вернее – сложно его не сделать, - он говорил и не оборачивался, пытался объясниться. – Я действительно так думаю и чувствую – мне не очень приятна мысль, что кто-то может знать все мои мысли. Это не значит, что у меня есть какие-то тайны. Для меня это что-то личное, о личных границах, которые необходимы каждому, в противном случае, мне кажется, человек не может быть полноценным человеком и становится кем-то без полного права на себя. И ведь есть такие мысли, которые ничего не значат, не повлияют на жизнь, но они могут навредить, если каждый будет знать абсолютно всё, что происходит у другого в голове.
Том не придумывал. Так для него и было: мысли о том, что ему некомфортно с обручальным кольцом на пальце, не имели никакого значения. Они не означали, что он хочет развестись и уйти, вовсе нет. Потому такие мысли не должны выходить за пределы головы – чтобы не ранить впустую; чтобы не породить сомнения, страх, что угодно.
Это как думать в порыве ярости на какого-нибудь человека: «Я убью его!». Это ведь не значит, что ты пойдёшь и убьёшь? Конечно нет. Просто мысли, просто работа сознания, помогающая справиться с ситуацией.
- Уверен, у тебя тоже есть такие мысли, - продолжал Том. – Например, ты наверняка хотя бы раз думал, что я тебя достал и ты хочешь от меня избавиться.
- Было дело, - сознался Шулейман.
- Вот видишь, - Том наконец-то взглянул на него, но настолько мельком, что не успел толком увидеть. – Если бы я умел читать мысли и в прошлом узнал о том, что ты так думаешь, мне бы было больно, и я бы, скорее всего, ушёл, чтобы не напрягать тебя своим присутствием. Но я не умею, и это хорошо, поскольку то, что ты так подумал, ничего не значит, ведь в реальности ты ни разу не обидел меня – серьёзно нет; ты оберегал меня, помогал, всегда был рядом, и то, в каких мы сейчас отношениях, говорит о том, что помимо раздражения ты точно испытываешь ко мне и другие эмоции, более сильные.
- И к чему была эта проникновенная речь? – осведомился Оскар, когда Том замолчал.
- К тому, чтобы ты понял, что я хотел сказал.
- Я понял. Если обобщить, ты считаешь умение читать мысли самой хреновой суперспособностью и готов ревностно отстаивать право на неприкосновенность собственных мыслей.
- Не дословно. Но в целом по смыслу верно.
- Окей, - сказал Шулейман, не ожидая, чтобы Том ещё что-нибудь добавил. – У меня только один вопрос: зачем ты оправдываешься, если я ничего тебе не предъявлял?
- Я не оправдываюсь, а объясняю.
- Это одно и то же.
- Не одно, - крутанув головой, уверенно возразил Том. – Оправдываются, когда хотят скрыть или сгладить свою вину. А объясняются, чтобы избежать недопонимания.
- Что-то новенькое. На тему семантики мы ещё не спорили. Ладно, - Оскар кивнул сам себе и повернулся к Тому. – Определения у этих слов разные, но цель одна – избежать неприятностей.
Том открыл рот, но задумался, прежде чем успел сказать. Если так посмотреть, Оскар был прав: Том объяснялся именно для того, чтобы избежать возможных неприятностей, что, если не кривить душой, мало чем отличалось от попытки оправдаться. Но он не оправдывался, а объяснял!
- Ты прав, - признал Том, - про одинаковую цель.
- Теперь осталось выяснить, каких неприятностей ты хотел избежать.
Показалось ли, или довольный тон Оскара указывал на то, что к этому вопросу и велось дело? Но Тому было, что ответить – правду – и при этом не обнулить свои усилия. Он вздохнул и дал ответ:
- Я не хотел, чтобы ты решил, что я что-то от тебя скрываю, раз меня коробит мысль о том, что ты можешь читать мои мысли.
- Каким способом и местом я дал тебе понять, что так решил? – задал резонный вопрос Шулейман. - Точно не словами через рот.
- Ты так подумал, - как есть ответил Том.
Он не успел ничего больше сказать, потому что Оскар от души рассмеялся:
- Ты сам себя слышишь? – произнёс парень сквозь смех. – Ты же ратуешь за запрет на чтение мыслей, а сам, оказывается, умеешь их читать. Ай-яй-яй.
Том насупился от его реакции, но сказал:
- Мне не нужно читать мысли. Я хорошо тебя знаю, - привёл главный – и единственный - аргумент в пользу своей правоты.
- Видимо, недостаточно, - ответил на это Шулейман. – Я тебе – вернее, не тебе, а тебе-не-тебе не раз говорил – не надо додумывать за меня мои мысли.
Том подпёр кулаком щёку, смотря на него, подумав пару секунд, и спросил:
- Хочешь сказать, что я сам себе это придумал?
- Да, - подтвердил Оскар. – С тобой это случается. Ты слишком много думаешь не в том направлении, чему виной повышенная тревожность, которую, увы, как показывает практика, ничего не способно искоренить.
Том ничего не сказал, думал, водя взглядом по белому песку. Оскар его не переубедил. Он знал, что прав. Был уверен в том, что Оскар не пропустил его спорные слова мимо ушей и, если бы он промолчал и потом просто начал говорить на отвлечённую тему, не упустил бы и этот момент и верно его истолковал. Верно – как нежелание говорить, которое автоматически указывает на то, что что-то не так.
Знал. Но...
Через несколько минут, проведённых в тишине, Том поднялся и пошёл купаться, чтобы освежиться и переключиться, уйти от продолжения разговора-спора, который мог тянуться бесконечно. Ему совсем не хотелось спорить – только не из тупого упрямства.
Том то и дело смотрел на Оскара, проверял – смотрит ли он? Смотрит. Наблюдает? Не поверил его словам? Издали было сложно утверждать, но Тому казалось, что Оскар наблюдает за ним излишне серьёзно для простого взгляда.
«Я загоняюсь, - сам себе сказал Том. – Надо прекратить».
Не поверил? Заподозрил?
Назойливые опасения не сдавались.
Набрав в лёгкие воздуха, Том нырнул под воду, стремясь охладить голову.
Не поверил? Думает, что он, Том, сомневается в решении быть вместе навеки и своих чувствах?
«Не придумывай. Это бред...».
Воздух закончился. Том задержался под водой ещё на несколько секунд и вынырнул, отирая с лица щиплющую глаза солёную воду. Солёная вода помогла не видеть, и напряжение чудесным образом отпустило – может быть, из-за того, что организм, лишившись возможности дышать, решил, что умирает, и отмёл всё не столь важное?
Недолго поплавав туда-сюда, Том вышел на берег и подошёл к шезлонгу, на котором лежал Шулейман.
- Оскар, пусти меня на лежак, - попросил. – Если я лягу мокрый, то весь буду в песке и потом придётся снова идти в воду.
- Ложись. Только плавки сними.
- Зачем? – Том насторожился и нахмурился.
- За тем, что они мокрые, а я хочу, чтобы мой шезлонг остался сухим.
- Всё быстро высохнет, - тряхнул головой Том.
Он потянулся к лежаку, но Оскар не пустил его, выставив вперёд ногу:
- Э, нет! Не надо мочить моё место.
Шумно выдохнув, Том выпрямился и посмотрел в сторону своего шезлонга, который сразу как пришёл на пляж оттащил подальше, чтобы не мешал валяться на песке. Тащить тяжёлый лежак обратно не хотелось – и лежать в стороне не хотелось тоже.
Том сдался, поскольку альтернатив без неудобств у него не было, и протянул руку:
- Дай мне полотенце.
Оскар без слов взял сложенное полотенце и показательно положил его себе под голову. Том поджал губы, но не выказал недовольства его поведением. Снял плавки и – бросил их Шулейману в лицо.
Зря. Очень, очень, очень зря. Том понял это уже после того, как сделал. Как будто вернулся на семь лет назад, когда, выведенный из себя, додумался швырнуть Оскару, своему на тот момент работодателю и господину, в лицо мокрой и грязной половой тряпкой.
Едва Оскар снял с лица мокрую вещь, явив взору явно недовольный потемневший взгляд, Том выставил перед собой руки:
- Не надо! – пискнул испуганно и жалобно, полагая, что расплата последует незамедлительно. – Я не могу убегать голышом, - добавил ещё более жалобно, сцепив руки внизу живота и пытаясь прикрыться.
Шулейман неожиданно сладко улыбнулся и, положив плавки, позвал:
- Иди сюда.
Том чувствовал подвох, но подошёл и прилёг на шезлонг, умастился рядом с Оскаром на боку у края, поскольку на двоих места не было, тем более что Оскар подвинулся лишь чуть-чуть. Не ожидая долго, Шулейман взял мокрые плавки и хлестанул ими Тома по бедру и заднице. Том вскрикнул, дёрнулся, но Оскар удержал его рядом с собой.
- Меня нельзя бить, - обиженно и капризно высказался Том. – Я маленький и слабый.
- Ты бессовестно используешь в собственных целях образ маленького и слабого, так что бить тебя можно и даже нужно, - ухмыльнулся Оскару и занёс руку для нового удара.
Том вновь пискнул, но не попытался отскочить, удрать от побоев, а наоборот алогично прижался к Оскару и спрятал лицо у него на плече. Это было так умилительно, что бить второй раз совершенно расхотелось. Шулейман бросил плавки и обнял Тома, делая их соприкосновение ещё чуть более близким и полным.
Приподняв голову через некоторое время, Том настороженно взглянул на Оскара, и тот ответил на немой вопрос в его глазах:
- Лежи уже. Одного раза с тебя хватит.
Тепло улыбнувшись, Том поцеловал его в шею под челюстью и негромко сказал:
- Я тебя люблю.
Само вырвалось. Потому что чувствует.