Глава 7
Под мелодию гитар, в ритме самбы в свете фар.
Te quiero! Te quiero - потуши пожар.
Твой акцент испанский я не забуду никогда.
Повторяю вновь и вновь, эти пару слов:
Te Amo, от заката до рассвета.
Te Amo, ты волнуешь мою кровь!
Ханна, Te amo©
По завершению масштабного трипа внепланово снова отправились в Испанию, навестить Томиных бабушку и дедушку, которые из-за нездоровья дедушки не смогли приехать на свадьбу. Но сейчас сеньор Пио вновь был на ногах и счастлив видеть внука.
В прошлом году Том уже был у бабушки и дедушки, с папой приезжал знакомиться и был затискан, залюблен и торжественно представлен всем многочисленным родственникам и их семьям. Сперва громкость и неуёмная энергия бабушки и дедушки – особенно бабушки – ставили Тома в тупик и заставляли теряться, но потом он приноровился к ним и стал поистине наслаждаться всем этим буйством эмоций.
Тогда Том безоговорочно полюбил Испанию и уклад жизни небольшого городка, откуда родом был его отец, и чувствовал себя дома, пусть приехал впервые в жизни; даже думал о том, чтобы остаться здесь. Понял, что его ему этого так не хватало: семьи, их любви, внимания, заботы. Шума, смеха, простой и понятной жизни в месте, где много солнца.
Том почти решил отпустить Оскара, Ниццу и Францию, всё, что было до, свою безумную жизнь и остаться. Но на седьмой день в доме, где вырос отец, понял, что в этом солнечном и душевном, полном жизни месте ему чего-то не хватает; несмотря на тепло, какой-то части сердца было холодно, одиноко и тоскливо. Он скучал по Оскару – без него. Том позвонил и, преодолевая ком в горле, негромко предложил приехать. Шулейман отнёсся к его идее скептически (ехать в какую-то испанскую провинцию и заселиться в дом к его бабушке и дедушке), о чём не преминул сказать, но на следующее утро приехал.
В тот раз Оскар снял дом, потому что идея совместного проживания не пойми где его всё-таки не устраивала, но на вторую ночь остался и больше не уезжал. Его приняли как родного. И, верно, бабушка Тома – сеньора Сарита, которая и до груди Шулейману не доставала и смотрела на него, задрав голову, была единственным человеком, кто мог заставить его придержать язык и прислушаться. Ей было глубоко всё равно, кто такой Шулейман – для неё он в первую очередь являлся другом и возлюбленным Тома (вина Оскара, что бабушка с дедушкой едва не с первых минут узнали об их отношениях).
Из-за того, что был тогда с Оскаром, сейчас Тому было немного стыдно приезжать к бабушке с дедушкой. Потому что вопреки всем доводам Оскар сумел его совратить, и в самом разгаре страсти под ними сломалась кровать. На шум прибежала бабушка и, ни капли ни смутившись, стоя на пороге, крикнула супругу, что говорила же, что давно пора поменять эту кровать; на её голос прибежал дедушка, а затем и папа.
Том лежал под Оскаром с задранными коленями и членом в заднице, слушал родных и как никогда сильно желал провалиться сквозь землю. Спасибо Кристиану, что увёл своих родителей, тактично ничего не сказал и не обернулся в комнату, прежде чем закрыть дверь с обратной стороны.
Шулеймана же эта ситуация смутила куда меньше, пусть он, в отличие от Тома, ничем не был прикрыт и светил голым задом прямо в дверь, тем самым прикрывая Тома собой, как он после объяснил в ответ на вопрос: «Почему ты с меня не встал?». Мало того – он добился продолжения прерванного секса, и в ходе него Том свалился с края стола, на который был усажен, и отбил себе копчик. Было больно. Никто ничего не сказал и не спросил, но родные обратили внимание на неуверенную и скованную походку Тома и то, что он старался не садиться, а когда присаживался, делал это крайне осторожно. Сгорая от стыда по второму кругу, потому что было понятно, какой причиной родные объяснили про себя происходящее с ним, Том сказал, что упал и ударился, но, кажется, ему не поверили.
Потом Том задавался двумя вопросами. Первый – почему он согласился? Второй – как он не убился? В его сексуальном опыте было немало трагедии, но комедия положений приключилась впервые.
Потому Том ещё в самолёте во время перелёта в Валенсию сказал, что секс у них будет – если будет! – только на полу, чтобы точно ничего не сломать и ниоткуда не упасть. Но сразу без истерик уточнил, что лучше не надо, несколько дней можно и потерпеть. На удивление, Оскар легко согласился с ним.
Едва ступив во двор дома бабушки и дедушки, Том вновь ощутил то самое «спокойна и понятная жизнь», она накрыла с головой и со всех сторон, обволокла, как будто бесшумная и умиротворяющая волна, пропитанная чистым солнцем. Это был прекрасный контрастный отдых от личного самолёта, лучших отелей и прочих роскошных атрибутов жизни с Шулейманом, но главная прелесть заключалась в том, что Оскар был рядом, с ним в этих совершенно не подходящих его персоне простецких условиях.
Том с удовольствием помогал бабушке по дому и дедушке с садом. Сказал, что сам займётся пирогом к ланчу и отправил бабулю отдыхать.
- Спасибо, Том, - благодарно и любовно улыбнулась внуку сеньора Сарита. – У меня что-то так голова болит, верно, надо прилечь.
- Так время же, - пожал плечами Том; по часам сейчас было время сиесты. – Иди-иди, я всё сделаю.
Отправив бабушку с кухни, Том на всякий случай заручился поддержкой гугла и выставил-выложил на стол всё необходимое для приготовления пирога, готовый приступать. Через несколько минут пришёл Шулейман, сел за стол, подперев кулаком челюсть, наблюдая за Томом в образе хозяюшки, подсыпающим муки на раскатываемое тесто. Поднявшись из-за стола, Оскар обошёл его и встал рядом с Томом:
- Давай помогу.
Том поднял голову и взглянул на Оскара, крайне удивлённый его предложением.
- Ты серьёзно? – спросил без тени смеха.
- Почему нет? – также без шуток произнёс в ответ Шулейман, пожимая плечами. – Мне всё равно нечем заняться.
Приняв его ответ, Том кивнул и сказал:
- Помоги.
Закатав повыше рукава рубашки, Оскар встал позади Тома и положил свои ладони поверх его рук, держащих ручки скалки, сжал и вместе с ним покатил скалку вперёд, разравнивая неподатливое тесто. Потом обратно, тоже сообща, словно единый организм, но силу в основном прилагал Оскар, а Том больше направлял их движения.
Туда-сюда. Мерно и так... Том прикусил губу. Возвратно-поступательные непреодолимо напоминали другие подобные движения, и близость Оскара за спиной, его дыхание в затылок, его сильные руки, плавными рывками ведущие скалку и их обоих вперёд-назад, не позволяли отделаться от неприличной ассоциации.
Том сильнее вдавил зубы в прикушенную нижнюю губу и на секунду зажмурил глаза. Что за наваждение?.. Как назло, они молчали, и Том не был уверен, что сможет связно вытолкнуть из себя слово и тем более целое предложение. Пытался считать и петь про себя, но это мало помогало отвлечься. Сердце колотилось частой, толкучей дробью – Тому казалось, что его стук слышен в воздухе; кровь неумолимо, не слушая кричащий «Нет!» разум, приливала к паху, и там ныло и постепенно сладко немело. Хотелось расставить ноги, но Том держал их вместе, как стоял изначально, и всё сильнее сжимал деревянные ручки скалки.
Вперёд-назад... Дыхание... Жар почти прижимающегося к нему тела, обволакивающий и проникающий под кожу, захватывающий в подобный наркотическому плен...
Туда-сюда... Том готов был застонать от того, насколько эта пытка без пытки невыносима. Готов отложить скалку и отойти по ту сторону стола, если бы не упрямство.
Дыхание Оскара за спиной тоже было учащённым и глубоким, отрывистым, и когда его губы будто случайно (?) коснулись шеи, прочертив на алчущей коже горячую линию, у Тома в голове взорвался искристый фейерверк. Мгновенно лишившись воли, откликнувшись, Том закрыл глаза и откинул голову. Бросив скалку, Шулейман обнял его, обвив руками за пояс, и принялся покрывать оголённую, доверчиво открытую шею влажными поцелуями.
- Оскар... - не сопротивляясь, проговорил Том, предпринимая жалкую попытку остановить несущийся на всех порах локомотив.
-Ты ведь хочешь, - прозвучала слева дразнящая, искушающая усмешка, и губы заделы ушную раковину, пустив ещё одну волну дрожи по нервам вниз.
Том снова прикусил губу. Да, хочет, но...
Не ожидая ответа, в котором не нуждался, когда всё и так налицо, Шулейман развернул Тома лицом к себе и завладел его ртом в пылком поцелуе. Том ответил без секундного промедления, то слабо отталкивал, упираясь ладонями в грудь Оскара, то сам тянулся к нему, прижимался, обхватывал руками за шею и за лицо.
- Оскар, сюда в любой момент могут зайти, - найдя в себе силы разорвать поцелуй и соприкосновение тел, сбито выговорил Том.
- Твоя бабушка дремлет перед телевизором, его и здесь слышно, - тотчас крыл его слова и волнения Шулейман. – А дедушка ушёл к соседу.
Прикусив в смятении губу, Том смотрел в его лицо и думал. Решал.
Почему так тянуло поддаться желанию и согласиться? Почему не думал, что сможет отказать?..
Не проронив ни слова, Том кивнул, тем самым дав свой ответ на не заданный вопрос. Поняв безмолвный ответ, дающий полное согласие на всё, Шулейман за руку притянул Тома к себе и, обхватив его лицо ладонями, вновь завладел губами в сминающем поцелуе. Прижимался бёдрами к бёдрам и тягуче-плавно толкался навстречу.
«Почему я это делаю? – вместе с биением крови пульсирующими толчками звучало в голове Тома. – Почему соглашаюсь?».
И он чувствовал, что уже не остановиться. Не потому, что не может отказать, а потому, что не хочет. Хочет. Но, когда Оскар директивно подвёл его к свободной и чистой половине стола, развернул спиной и нагнул, Том успел упереться руками в столешницу, не позволяя себя полностью уложить, и выпрямился.
- Только не на столе. Это уже слишком, здесь всё-таки едят мои бабушка и дедушка.
Как и Том ранее, Оскар кивком выразил согласие с его словами и, взяв за руку, потянул к кухонным тумбам.
- Здесь окна... - вымолвил Том, полагая, что его сейчас нагнут над одной из тумб (и он не сумеет сказать «нет»).
Но у Шулеймана была и иная идея. Ухмыльнувшись уголками губ, он опустился на пол, утягивая Тома за собой.
- Давай так, - Том выбрался из-под Оскара и оседлал его бёдра. – Я костлявый, мне будет больно на полу.
Следом за словами с губ сорвался поражённый смешок: Том совсем забыл о собственных словах «если, то только на полу». Так и получилось. Шулейман не спорил:
- Как скажешь, - чуть кивнул он, вместе с тем моргнув.
Том сам выпутался из штанов и спустил трусы, оставив обе вещи болтаться на одной щиколотке, а футболку вовсе не стал снимать. Оскар притянул его ближе, обхватив за поясницу, после чего, собрав во рту как можно больше слюны, плюнул на руку и завёл пальцы Тому между ягодиц. Том помогал, облизывал пальцы и то и дело заводил руку себе за спину. Смазка была, но она лежала в вещах на втором этаже: Оскар серьёзно согласился обойтись в эти дни без секса и не планировал хитрить, потому не подготовился и не имел в кармане заветного спасительного разового пакетика лубриканта.
Почему не пойти в комнату, где есть кровать и всё необходимое и нет риска быть застуканными за пикантным делом – или риск как минимум в разы ниже? Тому в голову не пришла такая мысль. Наверное, потому, что ему тоже неправильно хотелось остаться здесь, на кухне с открытыми окнами и дверью, где на столе лежат брошенные составляющие будущего пирога, которым он должен был заниматься...
У них было мало времени, никто не знал – сколько именно. Том не хотел тратить драгоценные минуты на основательную подготовку, пусть она для его блага. По одной слюне было сложно, туго и больно. Но Том не обращал внимания на тянущую боль в неразработанных мышцах и, закинув голову и зажмурив глаза от смеси дискомфорта и сладкого, желанного удовольствия, принимал Оскара.
Шулейман сел, обхватил его, прижал ближе, хрипло, с придыханием говоря:
- Ты такой тугой сейчас... Расслабься.
Он гладил бока и бёдра Тома, сминая пальцами. Забрался рукой под футболку, обдавая жаром кожи и лаской торс, задел напряжённый сосок, от чего Том вздрогнул. Размеренно двигался в нём, набирая темп, и принимал ответные движения Тома навстречу. Целовал и обводил языком хрупкие ключицы, частично открытые вырезом футболки.
Том сидел в немыслимой позе лягушки: на корточках с коленями у ушей; раскрытой промежностью при каждом сближающем движении касался паха Оскара. Сжимал зубы, всё равно роняя с губ рванные, судорожные вздохи, и чувствовал, как неумолимо накатывает жаркая, душная, чёрная волна, что расцветёт ослепительными цветами.
Семя горячими толчками забрызгало светлую рубашку Шулеймана, и Том, мыча сквозь стиснутые зубы и губы, продолжал механически покачиваться на нём. Когда он вставал, несколько белёсых капель упали на пол.
Устранив все следы их «преступления», Том окинул кухню ещё одним внимательным взглядом и вернулся к столу и ожидающему тесту, взглянул на Оскара, который также привёл себя в порядок.
- У тебя... - проговорил Том, показывая на себе, обведя пальцем живот. – Тебе нужно сменить рубашку.
Без лишних слов Шулейман расстегнул рубашку, скинул её и тоже подошёл к столу. Том посмотрел на него исподлобья и почему-то не мог перестать смотреть, обводил взглядом загорелое тело, с которым только что был близок, но это отчего-то не остудило, а, кажется, наоборот. Широкие плечи, грудь с мультяшной татуировкой, руки в ярких «рукавах», рельефный живот – твёрдый и горячий на ощупь, выглядывающая из-под ремня резинка трусов, под которыми...
Том сглотнул и довольно требовательно попросил:
- Оденься.
Шулейман вопросительно выгнул брови и опёрся одной рукой на стол.
- Понятно, почему раньше тебя смущала и пугала моя нагота, но сейчас-то в чём дело?
- В том, что... - Том замолчал, не зная, говорить ли и как сказать. Что с ним такое? Как подросток! – Мне нужно закончить с пирогом, а твой обнажённый торс меня отвлекает, - как есть выпалил он и неопределённо указал в сторону тумб. - Я не хочу снова...
На лице Оскара расцвела предовольная ухмылка, он медленно подошёл к Тому вплотную – и Том еле сдержался, чтобы не отшатнуться от него, как от огня или от демона. Эта реакция, прослеживающаяся во взгляде и непроизвольном мимолётном движении всего тела назад, тоже премного позабавила Шулеймана.
- Как же охренительно приятно, что от моей близости у тебя гормоны сходят с ума, - проговорил Оскар, не отводя взгляда от напряжённого и мрачнеющего от его слов лица Тома. – Ни от кого это не льстило так сильно.
Пугая, он наклонился к Тому и поймал кожей прерывистый вздох, раздражённый и не только.
- Ладно, оденусь, - соизволил согласиться Шулейман, разведя руками и отступив от Тома, и удалился с кухни.
Вернулся он быстро, на ходу застёгивая рубашку, и вновь встал рядом с Томом, уже взявшимся за скалку.
- Будешь продолжать помогать мне? – спросил Том, взглянув на парня. – Или уже всё? – добавил, улыбнувшись.
Полагал, что теперь – после того, как добился своего - у Оскара нет никакого резона помогать ему с пирогом, но не обижался на него.
- Не поверишь, но моя помощь была не хитрым планом, как нагнуть тебя, - отвечал Шулейман. – Так что буду. Только сначала покурю.
Он отошёл от стола, сунул в рот сигарету и щёлкнул зажигалкой.
- Не кури здесь.
Изображая строго блюстителя порядка в доме, Том подошёл к Оскару и забрал сигарету из его пальцев. Но вместо того, чтобы потушить её и выбросить, отошёл к открытому окну, из которого веяло лёгким тёплым ветром и ароматами сада, и затянулся.
- Так бы и сказал – курить в окно, - Оскар подошёл, вернул себе сигарету и в свою очередь тоже затянулся.
- В окно тоже нельзя, - ответил Том, бегло повернув к нему голову. – Я так думаю. Я не говорил с дедушкой и бабушкой по этому поводу.
Том прикусил губу, думая пару секунд, и с оттенком вины спросил:
- Тебе очень неудобно выходить курить на улицу?
Делая новую затяжку, Шулейман пожал плечами:
- Иногда, стоя на крыльце, я думаю: «Я? Выхожу на улицу? Чтобы покурить?», - произнёс, выдыхая дым. – Но в целом прикольный опыт.
Немного недокуренная сигарета, разделенная на двоих, рукой Тома отправилась под воду из крана, а затем в мусорное ведро. Когда они возвратились к столу, чтобы продолжить готовку, Том взглянул на тесто и скалку, вспоминая, как это было, и сказал:
- Пожалуй, лучше я сам закончу с тестом, а ты пока нарежь персики.
Для Шулеймана не осталось загадкой, почему Том не хочет [опасается] продолжать раскатывать тесто вместе. Ухмыльнувшись и ответив: «Окей», он отошёл на другую сторону стола, где стояла миска с фруктами.
- Знаешь, как надо нарезать? – без задней мысли уточнил Том.
- Я похож на умственно отсталого? – вопросил в ответ Шулейман.
- Нет. Но я не думаю, что ты делал это когда-либо прежде.
Замечание Тома было резонным. По понятным причинам Оскару действительно никогда не приходилось печь пироги или подготавливать для них ингредиенты – и мысль заняться этим никогда не приходила в его голову.
- Кусочками резать, - сказал Шулейман, показывая, что он не бытовой инвалид и с таким плёвым делом легко справится.
- Слайсами шириной в полсантиметра, - мягко поправил его Том.
Оскар кивнул, показывая, что принял инструкцию к сведению, и, видя, что Том собирается что-то добавить, предупредил:
- Если ты спросишь, знаю ли я, как это – слайсами, я тебя ударю.
Том сделал вид, что ничего такого не хотел спросить, на что Оскар удовлетворённо хмыкнул и взял нож и первый персик.
В другой день, услышав в разговоре бабушки и дедушки, что давно нужно разобрать чердак, но они всё никак не соберутся это сделать, Том вызвался добровольцем. Поднявшись на чердак, он ощутил восторг ребёнка, в распоряжении которого оказался целый магазин игрушек. Здесь было столько истории!
Заставляя свои руки быть бережными, Том перекладывал с места на место вещи, очаровательно пахнущие пылью и временем, понимая, что ни на шаг не продвигается в деле уборки. Но не мог отказать себе в удовольствии помедлить и посмотреть всё здесь, потрогать, вдохнуть запах и гадать, воображать, какая история могла быть у того или иного предмета. Эту рубашку, например, наверняка носил дедушка в молодости, она даже хранила едва уловимый аромат одеколона с шипровой нотой – что-то в духе шестидесятых. Том понятия не имел, какие ароматы были в моде в те годы, но ассоциация у него возникла именно такая. Или эта не потерявшая яркость игрушечная машинка – вероятно, с ней играл Кристиан, будучи мальчишкой, таскал за собой по двору на верёвочке, сохранившейся до сих пор.
Поставив машинку на пол, Том прокатил её вокруг себя полукругом вперёд, затем назад, с упоением слушая звук, издаваемый тракторными колёсами при перекатывании по деревянному полу. В детстве он почти не играл в машинки, предпочитая другие виды игрушек (сам так хотел или Феликс за него решил – не помнил), но этот момент всё равно погрузил в светлую ностальгию по детству. Детству, которое не ушло незаметно, затерявшись в годах взросления, а кончилось в конкретную дату: в ночь на первое ноября две тысячи двенадцатого года.
Шулейман, чьё появление осталось незамеченным, стоял в дверном проёме, привалившись плечом к косяку и скрестив руки на груди, и смотрел на Тома. Более умилительную картину сложно было придумать. Оскар не горел желанием заводить детей и не сочинял никаких грёз на этот счёт, но мысль, что когда-нибудь Том будет так же сидеть на полу и играть с их малышами, наполнила грудь теплом, а сознание светлым покоем.
Увлёкшись, чувствую потребность ещё немного побыть ребёнком и поиграть, Том начал ползать на четвереньках, то толкая машинку перед собой, то ведя её одной рукой. В конце концов Шулейман обозначил себя комментарием:
- Я тебя ищу по всему дому, а ты тут в игрушки играешь.
Том вздрогнул от неожиданности и обернулся, смущённый и зардевшийся от того, что за ним наблюдали в такой личный и глупый момент.
- Я не играю, - он сел и развернулся к Оскару. – Дедушка с бабушкой давно хотели разобрать чердак, я вызвался помочь. И вот... - Том указал рукой на машинку и снова посмотрел на Шулеймана. – Здесь так много интересного.
Никудышное получилось заверение, что он тут не впадал в детство, Том понимал это, как и то, что Оскар всё видел и всё понимает.
- Может быть, тебе настоящую машину купить? – предложил Шулейман. – Выучишься водить и будешь развлекаться по-взрослому.
Том призадумался на пару секунд, представляя себя за рулём и полотно дороги впереди, и отрицательно качнул головой:
- Я не хочу водить. Мне нравится ездить с тобой, когда ты за рулём.
- Понял, - кивнул Оскар. – Подарить тебе радиоуправляемый самолёт? Он круче машинки.
Хоть Том того не хотел, но в его глазах помимо воли отразилась живая заинтересованность озвученным предложением.
- Только не за несколько тысяч евро, - сказал он своё слово.
- Поручу выбирать Эдвину. У него внуки, так что он точно должен разбираться в игрушках.
- Не надо Эдвину, - попросил Том. – Я ему и так не очень нравлюсь.
За дело, непосредственно ради которого поднялся на чердак, Том взялся только через сорок минут. Оскар не помогал ему, но и не ушёл и не мешал, сидел и наблюдал за тем, как Том, снуя туда-сюда, разгребает старьё. Как такового бардака на чердаке не было, как и удушливого слоя пыли – сеньора Сарита и сеньор Пио были хорошими хозяевами, любили свой дом и содержали его в порядке. Необходимо было только отделить от прочих вещей ненужные и наконец-то вынести их на помойку.
Найдя в узком шкафу в углу гитару, Том испытал неподдельный восторг и вытащил её на свет. Проверив настройку инструмента, Том сел на пол, скрестив ноги по-турецки, и начал наигрывать неведомую мелодию, которую сочинял на ходу. На фортепиано он играл прекрасно, но играть на гитаре у него не получалось от слова «совсем», чего Том не замечал, упоённый тем, что держит в руках музыкальный инструмент, без которого немыслим настоящий испанец.
Шулейман несколько минут слушал раздражающее мурлыканье гитары и, потеряв терпение, отобрал её у Тома:
- Не мучай инструмент, - сказал он и, сев рядом, взял в руки гитару и перебрал струны, извлекая из инструмента настоящую неспешную музыку.
Том изумлённо уставился на него:
- Ты умеешь играть на гитаре?!
- Я ни разу не профи, - ответил Оскар, не переставая наигрывать мелодию, – но что-то могу.
- Чего ещё я о тебе не знаю?
Шулейман усмехнулся и взглянул на Тома:
- Не бойся. У меня нет страшных секретов.
Том кивнул, помолчал немного, думая, и спросил:
- У тебя есть внебрачные дети?
Пальцы Оскара соскочили со струн, отчего те заплакали гулким низким звуком, и он удивлённо посмотрел Тома, продолжающего говорить.
- То есть я знаю, что до меня ты не был в браке, а значит, любой ребёнок будет называться внебрачным. У тебя есть дети в принципе?
- Как думаешь, если бы у меня был ребёнок, ты бы мог об этом не знать? – задал Шулейман резонный вопрос в ответ.
Том ответил без раздумий и без сомнений:
- Если ты, как говорят, нагулял ребёнка, не участвуешь в его жизни и только оплачиваешь содержание, то я с лёгкостью мог о нём не знать.
Оскар не знал, что его удивляло больше: сам неожиданный вопрос о детях или то, с какой спокойной лёгкостью Том рассуждал о возможности существования «брошенного» ребёнка, что для него категорически несвойственно.
- У меня нет детей, - заверил Шулейман. – Я всегда следил за тем, чтобы они у меня не появились.
- Ты уверен? Средства контрацепции не всегда помогают.
- Мне везло. Видимо, несмотря на всё здоровье в остальном, я унаследовал плодовитость Шулейманов, а с плодовитостью у нас беда. Так что детей у меня точно нет, - ещё раз заверил Тома Оскар и усмехнулся: - И, возможно, придётся использовать твой материал, когда мне понадобится ребёнок, если у меня всё окажется плохо, поскольку, судя по твоей семье, а в особенности по её испанской стороне, с плодовитостью у вас полный порядок.
В конце своего высказывания он обнял Тома одной рукой, притянув к себе, и через короткую паузу задал вопрос:
- Почему вдруг ты решил спросить об этом?
Том пожал плечами:
- Я же не знал, что ты умеешь играть на гитаре. Вот и подумал: чего ещё я могу не знать?
- И в первую очередь ты подумал ни о чём угодно, а о тайных детях?
- Помня твой образ жизни в прошлом, эта мысль закономерна, - констатировал факт Том.
Шулейман повернул к нему голову, задавая вопрос:
- Какой была бы твоя реакция, если бы я сказал, что у меня есть ребёнок?
Том подумал некоторое время и ответил:
- Наверное, я бы постарался убедить тебя принять его.
- Забрать его у мамы?
- Нет, - твёрдо качнул головой Том.
- Поселить его с нами вместе с его матерью? – продолжал Оскар пытать вопросами и внимательным, изучающим взглядом.
- Нет, - Том вновь крутанул головой.
- Мне начать жить с ними?
- Нет... - голос Тома совсем потерял уверенность.
Он запутался, зажмурился и мотнул головой:
- Твои вопросы ставят меня в тупик, ты не даёшь мне собраться с мыслями.
- Почему же? – проговорил в ответ Шулейман. – Мне твоя позиция предельно понятна: ты бы хотел проявить заботу об этом гипотетическом ребёнке, но так, чтобы факт его существования не изменил твою жизнь.
«Ты хочешь быть для всех хорошим», - эта фраза, когда-то брошенная Джерри, звучала в словах Оскара.
Том шумно втянул носом воздух. Неприятно, когда правдой бьют в лоб. И хоть Оскар всегда так поступает, пора бы привыкнуть, но Том не всегда мог не реагировать.
- Нет, - твёрдо и серьёзно ответил Том. – Мне бы было неудобно, если бы к нам вселился семилетний ребёнок, а скорее всего ему или ей было бы примерно столько лет, поскольку пик твоего блядства пришёлся до двадцати пяти лет, - он говорил немного резко и отрывисто. – Но я бы предпочёл ущемиться.
Оставив спорную тему, Шулейман улыбнулся:
- Никак не могу привыкнуть к тебе ругающемуся.
Том бросил на него взгляд исподлобья, поднялся и вернулся к разбору вещей. Как это всегда бывало, он быстро остыл и забыл об остром моменте между ними. Перетащив всё ненужное к порогу, Том обернулся к Оскару:
- Помоги мне всё это спустить на первый этаж.
- Я не носильщик, - ответил Шулейман, не поднимая взгляда от экрана телефона, который достал из кармана десятью минутами ранее.
- Но ты сильный.
- Я в курсе.
Том шумно вздохнул, буравя его взглядом и уперев руки в бока, и через паузу, в которую Шулейман бессовестно не передумал, топнул ногой:
- Ну и ладно, - он взял в руки коробку и, развернувшись к двери, бросил через плечо: - Вот надорвусь, ты будешь виноват.
- Не бери за раз много и не надорвёшься, - дал совет Оскар.
Ничего на самом деле неподъёмно тяжёлого среди вещей на вынос не было, Том просто захотел припахать Оскара, что тот видел и потому был спокоен за его здоровье. Но, словно в плохой комедии, через считанные секунды со стороны лестницы раздался грохот.
- Ты там что, упал? – опустив телефон, громко спросил Шулейман.
В ответ тишина. Чертыхнувшись, он поднялся с пола и выглянул с чердака. Том сидел на лестнице в окружении рассыпавшихся вещей, вытянув одну ногу и потирая её бёдро. Вид у него был несколько растерянный, но в своём невыигрышном положении он всё равно держался достойно, будто так и надо – принял такую мину, услышав за спиной шаги Оскара.
Шулейман привалился плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди, и спросил:
- А под ноги смотреть не судьба?
- Коробка загораживала мне обзор, - ответил Том, не предпринимая попытки подняться и не оборачиваясь. Если играть, то до последнего.
Спустившись к нему, Оскар вздёрнул Тома на ноги.
- Нужно всё собрать, - проговорил Том.
Опустившись на корточки, Шулейман собрал разбросанные вещи, покидал их обратно в коробку и отнёс её обратно на чердак, поставил у порога.
- Оскар, это всё ещё нужно отнести вниз, - куда более мягко попробовал возразить Том против его действий.
Вместо ответа Шулейман набрал номер одного из «теней» - несчастных охранников, которым приходилось жить в машине у дома, пока Оскар с Томом в нём гостили. Их жизнь не превратилась в беспросветных ад лишь стараниями сеньоры Сариты: она кормила «мальчиков» и приглашала в дом. Все вместе покинуть пост телохранители не могли, но по одному с удовольствием бегали в дом к гостеприимной и заботливой хозяйке, которая ухаживала за ними, будто за родными. Шулейман этого не поощрял, но и не запрещал.
- Зайди в дом, на чердак, - коротко распорядился Оскар.
Когда телохранитель ступил на чердак, он отдал указание:
- Эти коробки нужно перенести вниз, к входной двери. Спросишь у сеньоры или сеньора, что с ними делать дальше.
Мужчина удивился такому заданию, но взял коробку и понёс её вниз. Том сидел на полу чуть в стороне от двери, поставив локти на широко расставленные поднятые колени, молча наблюдая за происходящим, и, когда охранник ушёл вниз со второй коробкой, посмотрел на Оскара:
- Я мог бы сам их перенести.
- Сам ты мог бы свернуть себе шею, - без лишних нежностей отрезал Шулейман и добавил: - Ты же хотел, чтобы я помог тебе – я помог.
- Я хотел, чтобы ты сам помог мне их спустить вниз, - без претензии проговорил Том.
Шулейман на это развёл руками:
- У меня в подчинении достаточно людей, которым можно поручить это и любое другое дело. Это ещё один плюс жизни со мной.
В дом они не спустились. Когда коробки закончились и охранник перестал ходить туда-сюда, Том поднялся на ноги и прошёлся по чердаку, заново разглядывая вещи, трогал их, брал в руки. Дойдя до найденной ранее чёрной шляпы с прямыми полями средней ширины, которую некогда носил сеньор Пил, Том покрутил её в руках и надел на голову. Отойдя к заляпанному по краям прямоугольному зеркалу в плетёной оправе, Том поглядел на себя, поправил шляпу, примеряя её с разными наклонами, покрутился немного и, загоревшись одной идеей, убежал с чердака, прежде чем сидящий в кресле-качалке Оскар успел поднять взгляд от экрана телефона и увидеть его.
Переодевшись в чёрную рубашку, которую расстегнул на груди, Том поднялся обратно на чердак и встал перед Оскаром так, чтобы не иметь шансов оказаться вне поля его зрения.
- ¡Hola!1 – задорно, с сиятельной улыбкой произнёс Том, едва Оскар остановил на нём взгляд.
Благодаря загару, приобретённому за время свадебного путешествия, который подчёркивала нарочито расстегнутая рубашка, Том наконец-то стал похож на испанца, а не на крайне удачную, но бледную комбинацию генов, которая не делала его похожим на представителя ни одной из родин. Подобранная одежда и шляпа лишь подчёркивали это сходство и горячую кровь. Выглядел он колоритно: этакая смесь свободного бродяги с большой дороги и благородного разбойника Зорро.
Шулейман не успел ещё переварить его внешний вид, а тут ещё и испанский.
- Почему по-испански? – спросил он.
Том одарил его ещё одной улыбкой и с тенью сожаления покачал головой:
- No le entiendo, señor extranjero. No hablo ninguna de las lenguas extranjeras.2
Оскар недоумевал, не понимая, что Тому стукнуло в голову и что у него на уме сейчас.
- ¿Tampoco me entiende?3 – пытливо склонив голову набок, задал Том вопрос в дополнении к своим предыдущим словам.
- Ты поиграть хочешь? – предположил Шулейман. – Можешь говорить на французском? Я тебя не понимаю.
Получив ответ на свой непонятый вопрос, Том загадочно и довольно улыбнулся и проговорил:
- ¿Entonces, es francés? Había nunca conocido francéses antes.4
- Говори по-французски, - уже не просьбой повторил Оскар.
Том вновь с сожалением покачал головой и развёл кистями рук, раскрыв ладони к небу.
- No le entiendo. Tampoco me entiende. Pero solo las lenguas verbales difieren, y el lenguaje corporal es el mismo y comprensible para todos.5
Неспешно подойдя к Оскару, остановившись в двух шагах перед ним, Том продолжал:
- ¿Compartirá el baile conmigo? Si lo hace, tal vez luego compartiré la noche con usted. Y entonces... La vida lo dirá. Quién sabe, tal vez nuestro encuentro está dictado por el destino, o nos separaremos para siempre, permaneciendo por un momentoen la memoria del otro.6
На испанском Том говорил бегло и чисто, скромных познаний Шулеймана этого языка не хватало, чтобы поспеть за ним и понять его. Можно было подумать, что Том кривляется, намеренно демонстрирует ужимки интонационными взлётами, мимикой, жестикуляцией, но Оскар не раз был свидетелем того, как Том говорит по-испански, и видел, что в такие моменты его и без того яркая экспрессия речи возрастает в разы. Будто внутри высвобождается что-то.
Тем временем Том отошёл, взял в руки гитару, провёл пальцами по струнам и вскинул взгляд к Оскару:
- ¿Sabe tocar la guitarra? – спросил и сразу продолжил. - No sé, soy el español anómalo.7
Подарив Шулейману ещё одну лучистую улыбку, что выглядела только ярче из-за тени, отбрасываемой на лицо шляпой, Том поставил гитару к стене и подошёл к парню.
- ¿Bailará conmigo?8 – спросил Том, протянув в пригласительном жесте изящную кисть.
Шулейман не понимал, чего именно Том от него хочет, но подал ему руку и поднялся из кресла. Отведя его к центру чердака, Том отпустил руку Оскара.
- Solo estamos aquí los dos, así que no habrá música en vivo. Pero puedo ofrecer un reemplazo.9
Выудив из кармана мобильник, Том быстро нашёл и включил зажигательную страстную композицию без слов и положил его на старый комод.
- Танцы? – усмехнулся Шулейман, наконец-то поняв, что к чему.
Том улыбался и не отвечал, идеально отыгрывая роль.
- И кто из нас будет вести? – с новой усмешкой добавил Оскар.
- Todavía no le entiendo. Pero francés – es francés, de verdad? – me gusta mucho. Digame, mi corazón está temblando.10
В конце высказывания Том коснулся пальцами сердца и снова протянул Оскару руку, улыбаясь только губами – и глазами, сверкающими лукавым и игривым блеском. Но в последний момент он не коснулся протянутой в ответ ладони Оскара, а поднял обе руки к левому уху, сложив их вместе, и, выждав двухсекундную паузу, метнув взгляд на поражение, хлопнул в ладоши в такт стихшей до этого и возобновившейся музыке.
Том исполнял невообразимую жгучую и сумасшедшую смесь фламенко (того, что знал о нём), безымянных для него танцев, виданных у артистов на Коста-дель-Соль, и импровизировал от души, двигаясь под стать бьющему в кровь ритму. За руку втянул Оскара в танец, вертел его, забрав себе ведущую роль, поскольку только он якобы знал, что делать, и он был инициатором, и сам крутился вокруг него.
Схватив Оскара за руку, Том потянул его к двери.
- ¡Vamos!11
Сбежав по лестницам, Том вытащил Оскара на улицу, за пределы огороженного слабым забором двора. Они остановились посреди так называемой проезжей части, где на самом деле автомобили проезжали крайне редко. Здесь обычно резвились дети, но и их сейчас не было. Здесь и продолжили танец, посреди пыльной дороги.
Шулейман практически без перерыва смеялся с нелепости происходящего, но тоже находил непонятный кайф в том, чтобы танцевать посреди пустынной улицы, забыв про весь остальной мир, про то, кто он есть и как обычно себя ведёт.
- Tenemos un rey diferente, - сверкнув глазами, произнёс Том, вжившись в роль, всё больше распыляясь и распаляясь. - Pero tal vez serás mi Rey...12
Он сбавил темп речи, и Оскар наконец-то смог кое-что выхватить и понять.
- Королём? – переспросил Шулейман. – При чём здесь король?
Том приблизился к нему и понизил голос.
- ¿Serás mi rey?13 – повторил в форме вопроса, в котором – в биении сердца, взгляде, тембре голоса - был заложен ответ, и впился в губы Оскара пылким поцелуем, обвив рукой за шею.
- Раньше я и не замечал, что испанский настолько сексуальный язык, - произнёс Шулейман, когда поцелуй закончился, не отпуская Тома. – Что мне теперь делать с испанскими партнёрами? Я же не смогу сосредоточиться...
Том хлопал ресницами, гениально отыгрывая, будто ни слова не понимает. На небе не было ни облачка, но грянул ливень, пронзая воздух длинными каплями-стрелами в стремлении к сухой земле. Сентябрь в этом году выдался засушливым.
- Пойдём в дом? – требовательно спросил Оскар, сверху прикрывая лицо ладонью, чтобы вода не заливала глаза.
- ¿Vamos adentro?14 – предложил Том, как будто только что Оскар не сказал то же самое.
Взяв Оскара за руку, он потянул его к калитке.
- Esta es la casa de otra persona. Pero serás mi invitado en él...15
Но, зайдя во двор, Том быстро повёл Оскара не к крыльцу, а за дом, к запасной двери. Натурально оглядывался, будто в самом деле проник на чужую частную территорию и намерен временно обрести там кров вместе со своим гостем.
- Шпионские игры? – усмехнулся Шулейман и, решив подыграть в том, что они незнакомцы, представился: - Оскар.
- ¿Oscar? – Том посмотрел на него, удивлённо изломив брови, и затем приложил палец к его губам. - Sin nombres, por favor.16
Но, выглянув из-за угла и вернувшись к Оскару, противореча себе, он тоже назвал своё имя:
- Tom.
- Том, - с его именем на губах улыбнулся Шулейман. Эта игра заводила. Определённо.
Том вновь прижал палец к его губам:
- Silencio.17
Пробравшись в дом будто вор, он позвал Оскара за собой и повёл наверх, закрыл за ними дверь чердака. Оба были мокрые, не насквозь, но верхнюю часть тела ливень изрядно подмочил; у Шулеймана на лице и шее поблёскивала не высохшая вода, которую он не успел стереть, от чего Тома спасла шляпа. Прежде чем Оскар успел задать напрашивающийся вопрос: «Что дальше?», Том в два шага сократил расстояние между ними и вновь припал к его губам жаждущим, глубоким поцелуем, трепетно обхватив его лицо ладонями и пальцами растирая влагу по горячим, колючим щекам.
Оскар обхватил Тома так сильно, что что-то хрустнуло, на мгновение оторвал от пола, потянув к себе в свёртывающем мозг желании прижать ближе, захватить, вплавить в кожу. Том не ойкнул, лишь вздохнул чуть громче от щелчка в пояснице, всем отсутствием сопротивления давал понять, что испытывает то же желание. Тоже жался к Оскару – грудью, животом, бёдрами.
Вдруг разорвав поцелуй с мучительным влажным звуком, Том вывернулся из рук Шулеймана и спиной вперёд начал отступать. Остановившись подле противоположной стены, он улыбнулся уголком губ и взялся за первую застёгнутую пуговицу на рубашке, медленно продевая её в петлю, затем расстегнул вторую, не отводя от лица Оскара взгляда тёмных, пожирающих глубиной, сверкающих масляным огнём глаз.
Шулейман смотрел на него как завороженный, не в силах ни отвести взгляд, ни пошевелиться. Такие глаза – это противозаконно. Такие глаза вкупе с таким взглядом – расстрел на месте.
Подумалось об испанской инквизиции. Тома с его неправильной и неприличной для мужчины красотой точно отправили бы на костёр, не понимая, как такое создание может существовать без вмешательства дьявола. А Джерри с лёгкостью бы сошёл за ведьму; соблазнил бы верховного судью и в последний момент улизнул, избежав и постели, и казни.
Полностью расстегнув рубашку, Том вытащил её из штанов и сбросил на пол. Продолжая хранить молчание, спустил и стянул штаны, под которыми не было белья. Обнажившись, Том оставил только шляпу и, отступив к стене, опёрся на неё лопатками, бросил на Оскара долгий взгляд.
Поняв приглашение без слов, Шулейман направился к нему, на ходу расстёгивая ремень. Подхватил Тома под бёдра, резко прижимая к себе, и Том обвил его ногами и руками придержался за шею.
После случая на кухне Оскар решил перестраховаться и на всякий случай иметь при себе смазку. Как в воду глядел, что Том не сумеет остаться верным собственным словам. Прижимая Тома к стене и одной рукой поддерживая под попу, второй рукой Шулейман нашарил в кармане пакетик лубриканта и зубами надорвал его.
- Держись, - сказал Оскар, и Том обхватил его крепче.
Через пару мгновений Том ощутил мокрое, прохладное от не успевшего согреться геля прикосновение между ягодиц и выгнулся и зажмурил глаза в сладком нетерпении, когда в него вторглись пальцы. Оскар размазывал смазку снаружи и старался собрать и запихнуть внутрь как можно больше геля, продолжая удерживать Тома одной рукой. Отшвырнув выжатый и измятый пакетик, он расстегнул джинсы, приспустив их вместе с трусами, и, приподняв Тома, опустил его на себя.
На медленный, плавно набирающий силу секс не было ни времени, ни выдержки. Том подлетал от каждого толчка, ударялся затылком и позвоночником, обдирал спину о деревянную обшивку стены. Хватался за Оскара и хватал ртом воздух, стремительно выгорающий вокруг них. Выгнувшись, упёршись плечами в стену, поднял руку над головой, пытаясь нащупать что-нибудь и зацепиться, чтобы обрести точку опоры и мочь двигаться навстречу. Но стена была голой.
Том царапал Оскару шею и плечи сквозь рубашку, рвал ногтями ткань. Выдыхал ругательства иссохшим голосом-шёпотом. Отрывисто целовал, кусал не закрывающимся в перманентном стоне, крике ртом его губы, щёки, подбородок. Скалил стиснутые зубы, точно зверь.
Стянув с себя сползающую шляпу, Том надел её на Оскара и две минуты кончил, дважды долбанувшись затылком о стену.
- Потерпи, - жаркий, хриплый шёпот опалил ухо.
Шулейман просунул ладонь Тому под затылок, чтобы больше не бился, и собой притиснул его к стене до угрозы задушить и раздавить, продолжая трахать. Вскоре Том, медленно возвращающийся в реальность, почувствовал, как Оскар горячо изливается в нём, уткнувшись носом в его взмокший висок и выдыхая что-то совершенно неразборчивое.
- Какой ты... - выдохнул Оскар, никак не придя в себя.
- Какой? – спросил Том с усталой и слабой улыбкой.
- Охуенный, - обнажив зубы в беззвучной усмешке, ответил Шулейман и запечатал его губы своими в поцелуе.
- Мальчики, спускайтесь! – раздался из-за двери громкий голос хозяйки дома. – Вы здесь?
- Бабушка, не заходи! – крикнул Том, распахнув глаза и вцепившись в Оскара.
- В чём дело?
- Мы... - Том запнулся и, густо покраснев, сказал как есть, - не одеты.
Сеньора Сарита на лестнице понимающе улыбнулась. Её, приверженицу традиционных ценностей, не смущало то, что внук «не той расцветки» - главное, чтобы Тому было хорошо. И её не оскорбляло и не смущало то, что не могут сдержаться и неприлично ведут себя у них с Пио под носом – дело-то молодое. Хотя в своё время она гоняла из комнаты Кристиана его многочисленных визави, о чём потом пожалела. Быть может, если бы не вмешивалась, выбрал бы он себе ещё в старшей школе нормальную испанку, не женился на тощей треске и не уехал. Но что уж теперь думать и гадать. «Треска» родила ей трёх прекрасных внуков – и четвёртого, выбранного ею Кими, Сарита тоже любила как родного, потому у неё не было шансов не любить Хенриикку.
- Спускайтесь на кухню, как закончите, - ответила сеньора. – Я приготовила орчато.
Когда удаляющиеся шаги на лестнице стихли, Шулейман уткнулся носом Тому в изгиб шеи.
- Сеньора Сарита шикарна, - произнёс он сквозь смех. – И у неё определённо чуйка на то, что мы занимаемся сексом.
Тому тоже было смешно, но он продолжал краснеть и вместо смеха дуть щёки. Встав на ноги, когда Оскар его отпустил, Том начал сползать по стене. Оскар его придержал, не давая упасть, но Том качнул головой – «не держи» - и осел на пол. Прямо сейчас у него попросту не было сил, чтобы одеться и ещё как-то двигаться. Подтянув трусы и оставив джинсы расстегнутыми, Шулейман извлёк из пачки сигарету и присел рядом с ним.
- У меня с самого начала сексуальной жизни никогда не было необходимости прятаться и вести себя тихо, чтобы не услышали, - усмехнувшись и посмотрев на Тома, заговорил Оскар через некоторое время. – Но благодаря тебе я узнал, каково это. Прикольно.
- Обращайся, - ответил ему Том с новой усталой улыбкой. – У меня ещё много родственников, к которым можно заглянуть в гости.
Тихо усмехнувшись себе под нос, Шулейман притянул его к себе и поцеловал в висок. Потом отстранился, заглядывая в лицо, и спросил:
- Голова не кружится?
- Я не так сильно бился ею, чтобы получить сотрясение, - Том потёр затылок. Затылок побаливал, но совершенно не критически.
Когда они собрались спускаться, Том прихватил с собой шляпу и подошёл к дедушке, который отдыхал в гостиной перед телевизором.
- Дедушка, можно я заберу эту шляпу?
- О, она не потерялась? – изумился Пио и затем улыбнулся: - Конечно забирай, мне она службу уже сослужила.
На четвёртый день в гостях Том вновь вызвался помочь дедушке в саду – собрать вместо него фрукты, которые изобильно наливались на ветвях день за днём, только поспевай снимать. Шулейман ходил за ним и в один момент взялся помогать: в своей манере он не предложил помощь, а просто взял и начал тоже снимать плоды с ветвей и отправлять в широкую корзину.
Том секунд десять ничего не говорил, исподволь поглядывая на него и удерживая тронутую улыбку, от которой, желающей расцвести, ломило щёки. Потом всё же сказал:
- Не верится, что ты помогаешь мне в таком «не царском деле».
- Я тоже умею удивлять, - ответил Шулейман и, сорвав с ветки персик, подбросил его, поймал и отправил в корзину.
Пускай он сказал так, будто делает одолжение, но сам факт того, что он это делал – дорогого стоил. Его помощь [читай - участие] трогала Тома до глубины души. Том не думал об этом, но он приручил неукротимого сильного и благородного зверя – настоящего льва. Приручил одними лишь взмахами ресниц.
- Лучше возьми корзину, если хочешь помочь, - мягко и благодарно проговорил Том. – Она будет тяжёлой.
Оскар забрал плетёную корзину, прижал её к себе одной рукой, а второй помогать собирать фрукты. «Тени», наблюдавшие эту картину, не верили своим глазам: Шулейман-младший собственноручно и добровольно собирает в саду фрукты и таскает корзину под них! Потом Эдвин тоже удивится, когда ему отчитаются в невиданном происходящем. А Пальтиэль, получив фотографии и рассказ, возведёт глаза к небу и поблагодарит Бога за Тома. Потому что именно Том сделал из его сына достойного человека с большой буквы.
Остановившись перед мощным деревом, Том задрал голову, окидывая взглядом раскидистую крону. И обернулся к Оскару, сверкнув зубами в игривой улыбке:
- Я всегда мечтал полазить по деревьям.
Подойдя ближе к дереву, Том ухватился за ближайший толстый сук и подтянулся, карабкаясь наверх. Устроившись на том самом толстом суку, придерживаясь рукой за ствол, он весело махнул второй рукой:
- Давай ко мне!
Шулейман также окинул дерево оценивающим взглядом, прикидывая, как на него залазить и свои шансы сделать это. Потом плюнул на размышления, поставил корзину на землю и повторил путь Тома, но с другой стороны дерева, где ближайший к земле сук располагался несколько выше. Тоже сел на суку, немного напрягаясь и прислушиваясь, чтобы не раздался треск.
- Оскар? – позвал Том и, когда тот вопросительно посмотрел на него, продолжил. – Помнишь, ты рассказывал, что мечтал съесть фрукт, сидя на дереве? Ты исполнил это желание?
- Нет, - качнул головой Шулейман. – Не пришлось. А что?
Изогнув губы в улыбке, Том быстро отвернулся, сорвал плод и бросил его Оскару:
- Лови!
Шулейман не обратил внимания, на какое дерево они залезли, машинально поймал фрукт и, раскрыв ладони, с удивлением обнаружил у себя в руках грушу. Том помнил.
В отличие от Тома, Оскар не испытывал бьющего через край щенячьего восторга от исполнения детских желаний и мечтаний, он вовсе не видел смысла исполнять нечто из далёкого прошлого, ныне не актуальное, если находилось такое, что он не сумел совершить в срок. Но этот момент сам по себе наполнил чем-то особенным и приятным.
Никогда прежде Шулейману не приходилось есть фрукты с дерева, ему и мысль такая не приходила в голову. Но он не стал фыркать и, обтерев грушу об закатанный рукав рубашки, откусил сочный, большой кусок.
- Поздравляю с исполнением мечты, - проговорил Том, лучась глазами, будто солнцами.
«Моя главная мечта – это ты», - мелькнула в голове Оскара мысль.
И это было чистой правдой. Потому что Том был единственным, что он не мог купить, даже за все свои деньги. И даже кольцо на пальце не давало никаких гарантий.
Оскар не обманывал себя иллюзиями и ясно сознавал, кто в их паре любит больше. Его такой расклад устраивал. Только если однажды Том не сорвётся в свободный полёт и не сбежит. Как мама когда-то. Ведь даже её, страстно любящую красивую жизнь, не удержало всё то, что отец мог ей дать и давал, и она выбрала волю и независимость.
- Спасибо, - искренне произнёс Шулейман, и Том забавно вскинул к нему взгляд и изломил брови в выражении удивления.
Том впервые услышал от него слова благодарности. Кажется, Оскар за всю жизнь никому и никогда не говорил «спасибо», привычный к тому, что все оказываемые ему услуги щедро оплачиваются, а за такое не благодарят. Но с Томом он всё больше открывал в себе что-то новое, человеческое...
Здравствуй! Я вас не понимаю, сеньор чужестранец. Я не говорю ни на одном из иностранных языков. Вы тоже меня не понимаете? Так вы француз? Я никогда прежде не встречал французов. Я вас не понимаю. Вы тоже меня не понимаете. Но только вербальные языки различаются, а язык тела одинаков для всех и понятен. Разделите со мной танец? Если вы сделаете это, возможно, потом я разделю с вами ночь. А дальше... Жизнь покажет. Кто знает, быть может, наша встреча продиктована судьбой, или же мы расстанемся навеки, оставшись в памяти друг друга мгновением. Вы умеете играть на гитаре? Я не умею, неправильный я испанец. Потанцуете со мной? Мы здесь только вдвоём, поэтому живой музыки не будет. Но я могу предложить замену. Я по-прежнему не понимаю. Но французская речь - это ведь французская? - очень нравится мне. Говорите, моё сердце трепещет. Пойдём! У нас другой король. Но, быть может, ты станешь моим Королём... Будешь моим Королём? Пойдём в дом? Это чужой дом. Но ты будешь в нём моим гостем... Оскар? Не надо имён. Тише.