Глава 8
Лунопарк уезжает, и я хочу вместе с ним;
Меня так раздражают те, кто учит, и дым...
Мика Ньютон, Лунопарк©
Ницца встретила дождями. На второй день дома зарядили ливни и не прекращались. В такую бы погоду творить, тем более за время неприлично долгого свадебного путешествия Том сделал от силы пять не банальных туристических фотографий, даже нечего было опубликовать, чтобы напомнить миру, что он фотограф, и чтобы самому не забыть, что таковым является. Но ему не работалось, вдохновение не приходило и не ловилось за красочный хвост, когда предпринимал не слишком усердные попытки заняться делом.
Том добрую половину дня просиживал у окна или на подоконнике, меланхолично наблюдая узоры из дождевых капель, пребывающих в бесконечном движении и преобразовании в новые, столь же недолговечные формы, и за серой стеной ливня за стеклом, через которую передвигающиеся внизу машины и люди виделись размытыми.
После полного новых впечатлений и движения путешествия, завершившегося шестью днями в гостях у бабушки и дедушки, где тоже не сидел без дела и физически работал, помогая родным, возврат к обычной будничной рутине оглушил пустотой. Раньше Том ничего подобного не замечал, не скучал в четырёх стенах квартиры Шулеймана и всегда находил себе занятие, за которым проходило время. После полутора месяцев яркой и пульсирующей жизни вне дома у Тома не получалось вновь войти в привычную колею жизни, в которой у него нет совсем никаких обязанностей.
У него не было никаких обязанностей по дому, кроме разве что приготовления еды по собственному желанию. Не было строгого рабочего графика, надобности работать каждый день и вообще теперь не имелось необходимости работать, так как в браке или в разводе, но он будет обеспечен до конца жизни, деньги и все материальные аспекты, требующие их вложения, больше не вопрос. Ему даже не нужно было выгуливать Лиса, что в такую непогоду сошло бы за встряску и какое-никакое приключение, над которым можно посмеяться и после которого, вернувшись в дом, так приятно сушиться и греться. Жазель услужливо взяла на себя выгул обеих собак, и Том, забыв про голос совести и ответственности за любимца, с облегчением переложил эту обязанность на хрупкие плечи домработницы, поскольку ему совсем не хотелось шляться по улицам под проливным дождём и вообще куда-то выходить. Том выходил с Лисом разве что раз в день, до обеда, гулял недалеко от дома часа пол и поворачивал обратно.
Тому было попросту нечего делать, и оттого его обуревала та тоска, что зовётся сметным грехом. Уныние.
Ещё и Оскар, его единственное развлечения, больше не посвящал ему каждую минуту и не сидел рядом дни напролёт, немало часов он проводил в другой комнате, решая деловые вопросы. Том не обижался и не требовал внимания, помнил, как Оскар говорил, что по возвращении домой ему нужно будет поработать, и относился к этому с пониманием. У них остались совместные приёмы пищи, вечера и ночи вместе и секс, этого должно быть достаточно. Всё вернулось на круги своя, ведь, в конце концов, раньше, до медового месяца, они никогда не проводили вместе целые сутки, и Тома это вполне устраивало: в свободное от Оскара время он занимался своими делами и был счастлив этим. Это и есть полноценная жизнь, полноценные взаимоотношения: когда у каждого есть что-то своё, но в остальное время вам нравится быть вместе.
Всё правильно, так, как и было. Но что-то пошло не так. Что-то сломалось и не могло встать на место для плодотворного ритма. Том опирался на аксиому: «Вместе во всём и всегда» и за затянувшийся медовый месяц привык к тому, что так и должно быть, так и будет отныне, пускай изначально его напрягало такое слияние. Реальная жизнь стала для него ударом и серостью.
Над головой сгущалась тяжёлая туча слов: «Рутина семейной жизни». Рутина, в которой Оскар решает вопросы, живёт полной, достойной жизнью. А Тому отводится роль болонки на содержании, от которой требуется немного: быть целой, здоровой и хорошо выглядеть. Хоть сейчас начинай апгрейдить себя как эталонная жёнушка богача, чтобы заполнить пустоту и отсутствие смысла своего существования.
Том сознавал, что всё это бред. Оскар не относится к нему так. Почти. Если вспомнить некоторые слова Оскара и в целом судить по его позиции в их отношениях, то получается именно это: от Тома ничего не требуется, только быть в поле его досягаемости и не делать глупостей. А у самого Тома сбились внутренние жизненные ориентиры.
Он вновь ощущал себя подвешенным, не знающим, куда ему идти и для чего. Подвешенным, но твёрдо стоящим на земле. Парадоксальное состояние.
Уныние. Отсутствие смысла. И снова непонимание, что же такое есть эта загадочная семейная жизнь.
Шулейман пересмотрел деловую политику отца под себя и перенёс все контакты в онлайн-формат, что вопреки расхожему мнению являлось более безопасным во всех отношениях вариантом. Но откреститься от всех живых встреч всё-таки было невозможно без ущерба, на некоторых требовалось его личное присутствие.
Оскар предупредил заблаговременно, что уедет на три дня, потому для Тома его отъезд не стал сюрпризом. Но когда Оскар собирался, Том ощущал себя щенком, хозяин которого уходит на работу, а он вынужден сидеть под дверью, верно ждать и скулить, не в силах ничего изменить. Никто его не вынуждал, но он так чувствовал, даже глаза самую чуточку наполнились влажным блеском.
Хозяин и его болонка, которой престало сидеть и ждать, пока любимый и единственный человек, центр мира, решает вопросы и верит большие дела. Так и есть.
Том молчал о своих чувствах, о том, как грустно ему оставаться одному. Сидел, опустив голову и плечи, когда Оскар готовился к выходу.
«Рутина семейной жизни...».
- Всё, я пошёл, - забрав звякнувшие ключи, Шулейман подошёл к Тому и чмокнул в висок.
На пороге комнаты он обернулся: Том так и сидел спиной к двери, ссутуленный и исходящий волнами несчастья. Недолго подумав, Оскар заявил:
- Я передумал. Собирайся.
- Что? – Том непонимающе обернулся к нему.
- Собирайся, говорю. Поедешь со мной.
Том хотел ещё что-то сказать, обескураженный резкой сменой планов, но Шулейман повторил:
- Вещи собирай. Быстро! – приказал, звучно хлопнув в ладоши.
Поднявшись с дивана, Том послушно убежал в спальню, где стал суетливо собирать вещи, в основном как попало складывая одежду в чемодан. Как бы ни изменился он сам и его отношения с Оскаром, но рефлекс «слушаться Оскара» был слишком глубоко вбит в подкорку и по-прежнему срабатывал, когда Шулейман начинал вот так говорить.
Через семь минут Том стоял у входной двери с чемоданом в руках и поспешил вслед за Оскаром, не разменивающимся на ожидание, когда тот вышел из квартиры и быстрым шагом направился к лифту. Уже в машине, когда они остановились на первом красном светофоре, Том опустил взгляд к своим ступням.
- Тебя не смущает, что я в тапках?
- Меня смущает то, что ты не догадался переобуться, - хмыкнул в ответ Шулейман, не взглянув на него.
- Даже не проверишь, не вру ли я? – спросил Том, немного обидевшись на то, что Оскар не удостоил его взглядом.
- А зачем? – тот быстро посмотрел на него и отвернулся обратно к лобовому стеклу. – Когда-то ты приехал ко мне из Финляндии в одном тапочке. В тапках ты вышел из дома, когда попросил отвезти тебя в клинику. У тебя с ними любовь.
Том насупился, сложил руки на груди и отвернулся к окну. Буркнул:
- Ты так меня торопил, что удивительно, как я штаны не забыл надеть.
- Ты уже был в штанах, - возразил, напомнил Оскар.
- На мне сейчас другие, я переоделся, - в свою очередь тоже заметил Том.
Шулейман оставил его слова без комментария и через несколько секунд, перестроившись на другую полосу, спросил:
- Ты взял с собой обувь?
Том почувствовал себя идиотом, но ответил честно:
- Нет.
- Как я и думал. Сейчас времени нет, на месте купим тебе что-нибудь.
Том выпустил иголки и огрызнулся:
- У тебя все проблемы решаются словом «купить»?
- А ты предпочитаешь остаться в тапочках? – спокойно осведомился в ответ Шулейман, глянув на него. – Я же говорил – любовь.
Том резко развернулся и занёс руку, чтобы стукнуть его в отместку за издевательское ковыряние темы любви к тапочкам, но вовремя тормознул себя, подумав, что толкать человека, держащего руль, крайне неосмотрительно. А с учётом скоростей, на которых гонял Оскар, такая выходка является самоубийством, убийством и актом терроризма, поскольку неизвестно, сколько человек может пострадать, если машина лишится управления и вылетит в сторону.
- Ты хочешь погладить меня, ударить или помочь вести? – всё так же издевательски флегматично поинтересовался Шулейман, не отрываясь от дороги.
Воздержавшись от ответа, Том снова сел ровно, снова переплетя руки на груди, и отвернулся к окну, за которым быстро проносился город.
- Ты почему не пристёгнут? – через паузу вновь заговорил Оскар. – Забыл правило?
- Не забыл, - ответил Том, продолжая смотреть в окно и не предпринимая никаких действий.
Про правило о необходимости пристёгиваться он помнил всегда, а вот сделать это забыл всё из-за той же спешки, спутавшей всё в голове.
- Пристегнись, - напомнил Шулейман, видя, что Том не шевелится.
Взыграло бессмысленное упрямство, толкая Тома ответить:
- Не хочу.
- По боли соскучился? – Оскар бросил на него взгляд и вернулся к дороге. – Так напомни вечером, отшлёпаю тебя. А сейчас - пристегнись.
- Почему всё всегда должно быть по твоим правилам?
Том уже сам не понимал, почему продолжает упрямиться и спорить, и пытался, но не мог вспомнить причину своего раздражённого недовольства.
- Потому что «мои правила» оберегут тебя от синяков и спасут жизнь в случае аварийной ситуации.
Том поджал губы. Сколько раз за последние десять минут он почувствовал себя идиотом?.. Когда Оскар потянулся к нему и лично защёлкнул его ремень, Том не стал противиться и только негромко сказал:
- Спасибо.
- Пожалуйста. Ты мне живой нужен. А ты это всё никак не усвоишь.
Это тронуло. Как и всегда конкретная и непробиваемая, не спрашивающая разрешения забота Оскара тронула и вызвала смущённую улыбку и прилив тепла к сердцу и щекам. Но то, что Том отступил и растаял, не означало, что он сложил оружие.
Когда они встали в стихийной пробке перед перекрёстком, Том крутанул головой, оценивая обстановку, отстегнул ремень безопасности и нырнул под руль.
- Что ты делаешь? – спросил Шулейман, скосив глаза вниз.
Неприличный ответ так и напрашивался и никакой другой в голову не шёл. Но это же Том, потому лучше было уточнить.
- Трачу время с пользой, - подтвердил догадку Оскара Том, на секунду подняв лицо и лукаво улыбнувшись, и вновь опустился к его ширинке.
В кой-то Оскару было не до секса: они задерживались, самолёт уже ждал, а впереди его ждали первые «живые» переговоры в качестве единственного главного Шулеймана. Но отказаться не поворачивался ни язык, ни рука, чтобы оттащить Тома от своих штанов. Оставалось только расслабиться и принять, что будет жарко – уже становится. Сжав губы и негромко, глубоко вздохнув, Оскар поставил локоть на выступ закрытого окна и шире развёл ноги.
Вытянув рубашку из-под ремня, Том влажно целовал его живот, а рукой то настойчиво, одурительно приятно гладил увеличивающийся член через плотные, шершавые джинсы, то понемногу мерно сжимал. Расстегнув ширинку, Том сдвинулся чуть назад и опустился ещё ниже, провёл носом по ткани трусов, через которые обдавало плотным жаром, потёрся щекой. Шулейман провёл зубами по нижней губе, мимолётно прикусывая её, смотрел исключительно на дорогу, на впереди стоящий автомобиль. Ощущения были ещё острее от того, что не смотрел, что там Том делает, а только чувствовал и знал, и нужно было не пропустить момент, когда поток автомобилей двинется вперёд.
Том прикусил ткань трусов, оттянул зубами и затем нырнул в них рукой, и Шулейман вынужденно вновь вздохнул и на миг прикрыл глаза. Сколько раз ему делали минет в машине, в том числе на внушительной скорости? Оскар при всём желании не смог бы вспомнить всех дам, чьи головы бывали у него ниже пояса. Но сейчас ощущения от ещё не начавшихся основательно ласк были особенными, такими, что ему впервые было не очень просто удерживать внимание на дороге. Потом, когда поедут, обязательно включится: он в любом состоянии первоклассно водит, проверено сотни раз, но сейчас... Сейчас хотелось, чтобы пробка не рассасывалась, или вывернуть руль и съехать к какой-нибудь уединённой обочине, где им ничто не помешает.
Том провёл по ткани белья языком, держа в ладони ствол, поцеловал в уздечку. Почувствовав напряжение мышц ноги, нажимающей педаль газа, и движение автомобиля вперёд, он так же быстро, как юркнул под руль, вынырнул из-под него, вновь бегло оглядевшись.
- Всё, - известил Том, поправив на Оскаре трусы, и вернулся в нормальное положение на своём кресле, пристегнул ремень безопасности.
- Не понял? – произнёс Шулейман, непонимающе и явно недовольно глянув на него.
- Я думал, успеем, - с невиннейшим ангельским видом ответил Том. – На ходу я продолжать не буду, не хочу тебя отвлекать, это опасно.
- Растравленное и неудовлетворённое возбуждение отвлекает меня куда больше.
Том лишь пожал плечами всё с тем же видом ангелочка и лёгкой гаденькой улыбкой на губах. Внутренне он ликовал – сладкая месть удалась, причём совершенно безвредная, что дополнительно приятно.
- Дай тапочку, - протянул руку Оскар, второй держа руль.
- Зачем?
- Дай, - Шулейман требовательно пошевелил пальцами.
Чувствуя, что ничем хорошим для него просьба Оскара не обернётся, закрыл разговор своим молчанием и деланием вида, что увлечённо смотрит в окно и ничего не замечает и не слышит. Но не тут-то было. Не поленившись, Шулейман резко свернул к обочине, тормознул и, сняв с ноги туфлю, и приложил Тома, неосмотрительно повернувшегося к нему спиной, подошвой по лопатке.
Том подскочил на месте, расширив глаза, и обернулся:
- Я тебе что, животное?! – воскликнул удивлённо и негодующе.
- Ага, очень шкодливое, - отозвался Оскар, бросил туфлю на пол и сунул в неё ногу.
- Скажи спасибо, что я понимаю, что тебя не следует толкать и бить, когда ты ведёшь.
Шулейман ухмыльнулся и убрал обе руки с руля, подняв их.
- Бей.
- Оскар! – испуганно и требовательно крикнул Том, ещё шире распахнув глаза.
Тот коротко посмеялся и спокойно вернул руки на руль. Том укоризненно покачал головой и сказал:
- Не делай так больше.
- Я для тебя стараюсь, а ты не ценишь, - притворно фыркнул Шулейман.
- Сложно ценить то, что пугает до замирания сердца.
- Боишься скорости? – осведомился Оскар.
- Боюсь находиться в неуправляемой машине на большой скорости.
- Забавно наблюдать за изменчивостью твоей многогранной личности: то одной стороной повернёшься ко мне, то другой... Сейчас в тебе говорит крысиная сущность.
- «Крысиная сущность» поступила бы умнее: промолчала и потом красиво отомстила, - довольно едко ответил Том.
- А ты разве не это только что сделал? – Шулейман указал взглядом себе вниз.
Именно это. Поступил согласно поведению себя-Джерри и испытал от этой маленькой пакости такое же удовольствие, какое он испытывал, делая что-то, доказывающее, что он круче.
- Именно это, - подтвердил Том, вновь приняв довольный вид, и глянул на Оскара. – И удар ботинком я тебе тоже припомню.
- Это было заслуженное наказание.
- Я тебе не кот, чтобы наказывать меня такими методами.
- А кто ты? Зверушка моя, кусачая, царапающаяся и вредная... - протянув руку, Оскар потрепал Тома по волосам, облапал за лицо.
Том дёрнул головой, уворачиваясь, и сомкнул зубы на ребре его ладони. Шулейман отдёрнул руку, но даже легко и в шутку не пихнул и не ударил в ответ.
- Говорю же – кусачий, - без намёка на злость проговорил он и усмехнулся, махнув рукой. – Иди сюда, чудовище ты моё.
Том посмотрел на него, на дорогу и снова на него, решая, как поступить. Шулейман похлопал себя по плечу, обозначая место, куда Том должен пристроиться. Подумав-подумав, Том всё-таки послушался, пускай не было удобно сидеть в таком положении, наклонился через пространство между креслами и опустил голову Оскару на плечо. Но напоследок показал характер:
- Купи машину с задним сиденьем, чтобы мне было, куда уходить, когда ты так себя ведёшь.
Оскар тихо усмехнулся себе под нос, не отрывая взгляда от дороги, и вместо любого ответа нашёл окольцованную руку Тома и сжал, отчего камни впились ему в ладонь.
Том забыл спросить, куда они направляются, и только в городе, по многочисленным указателям и вывескам на местном языке, кажущимся странным, понял, что они прибыли в Чехию. Как Оскар и обещал, заехали в магазин, куда Тому было немного неловко заходить в тапочках, но внутри никто даже полувзглядом не показал, что что-то не так. Статус решает всё. Под руку с Оскаром Том мог бы явиться хоть без штанов, и все бы делали вид, что так и надо.
Сразу из магазина поехали к месту деловой встречи, уходящему в небо зданию из стали и зеркалящего стекла. Вместе с двумя телохранителями Шулеймана поднялись на предпоследний этаж, где их встретила обаятельная брюнетка в телесной юбке-карандаш и приталенном чёрном пиджаке – то ли секретарша, то ли чья-то личная ассистентка.
Том не задумывался, что же он будет делать и где находиться, пока Оскар будет на своей встрече. Но то, что тот потянет его с собой, стало для Тома полной неожиданностью, которую он не успел как следует осмыслить, не успел понять, как к ней относится, и подумать, как себя вести, поскольку Оскар не спрашивал и не ждал. Кивком остановив охрану от дальнейшего сопровождения, Шулейман взял Тома под руку и быстрым, уверенным шагом пошёл к двустворчатым дверям.
- Том Каулиц, - первым делом после приветствия представил Оскар Тома, - мой партнёр.
- Guten Tag, Herr Kaulitz*, - на чистом, приятно рокочущем немецком поздоровался ближний мужчина.
Том даже немного заслушался, машинально пожимая протянутую руку, и произнёс ответное вежливое приветствие. После всех приветствий расселились за столом. Том также был усажен за большой круглый стол, по левую руку от Оскара. Всего мужчин по ту сторону стола было пятеро. Двое были черноволосыми и бледными, довольно похожими между собой, если не присматриваться к чертам лица. Третий был также черноволосым, но смуглым, и причёска его цвета вороного крыла была густа, буйна и удлинённа. Четвёртый – тот, кто первым поздоровался с Томом – светловолосый, с трехдневной щетиной и мягкой, магнетической харизмой. Пятым был переводчик для смуглого мужчины, который явно не являлся немцем – скорее всего, итальянец, Том сделал такой вывод. Он прекрасно, пусть и с некоторым акцентом, изъяснялся на немецком, но, видимо, не очень хорошо понимал язык на слух.
Все мужчины, как один, были облачены в костюмы: три чёрных, синий на блондине и цвета молочного шоколада на переводчике. Одетый во всё тёмное Том не бросался в глаза, а Шулейман в своём излюбленном стиле кэжуал и с вызывающим блеском бриллиантов на циферблате часов ярко выделялся в этом помещении. По понятиям Оскара, это была не та встреча, на которую обязательно одеваться официально.
Том не понимал, для чего он здесь – в качестве аксессуара? Так и Оскар сказал в ответ на осторожный уточняющий вопрос одного из мужчин: «В каком качестве здесь Том?» - просто сопровождает, никакой функции он не выполняет.
Все разговоры велись на немецком, потому Том понимал каждое слово. Но предпочёл бы не понимать. Он не понимал, что здесь делает, и не хотел слышать ничего, что обсуждается тут за закрытыми дверями. Спасало только то, что Том очень абстрактно представлял, чем же занимается Оскар (что собой представляет вся империя Шулейманов) и в теме был не в зуб ногой. В основном речи всех присутствующих были для него набором сложных слов, в которых он потом мог бы разобраться, заручившись соответствующей литературой, но сейчас даже не пытался этого делать и старался ничего не запоминать. Отгородился внутренней ширмой, чтобы все слова звучали белым шумом, коим, по сути, и являлись для него.
Не надо ему в этом разбираться и слушать тоже не надо. Меньше знаешь – крепче спишь и дольше живёшь. И Том просто не хотел знать, в чём же заключается работа Оскара, это не его дело и сунуть нос в него не нужно. Он прислушался к некогда сказанному Оскаром: «Не лезь» и никогда не заглядывал в экран телефона или ноутбука и не подслушивал телефонные разговоры. Но сейчас у него не было выбора – вот оно, разворачивается вживую вокруг него, не отвернуться и не уйти...
На протяжении всей долгой встречи Том не произнёс ни слова – а к нему никто и не обращался, будто он в самом деле был аксессуаром или безмолвной и безмозглой декоративной зверушкой. Смотрел то в стол, в полуматовой поверхности которого при большом желании можно было разглядеть своё тёмное отражение, то куда угодно. Изучил каждую деталь в этом большом и светлом аскетичном кабинете, оформленном в популярном лаконичном стиле.
Для него так и осталось загадкой, почему же встреча с немцами (или то швейцарцы из немецкоговорящей части страны?) и итальянцем происходит в Чехии.
- Зачем это было? – спросил Том, когда они сели в машину. На улице уже стемнело.
Положивший руки на руль Оскар повернул к нему голову с уточнением:
- Что?
Правая рука завела двигатель, и автомобиль тронулся с места.
- Моё присутствие на этой встрече, - пояснил Том.
- У тебя был такой несчастный вид, когда я собирался уходить, что я не смог оставить тебя одного, - как нечто само собой разумеющееся объяснил свой поступок Шулейман.
- С чего ты взял, что у меня был несчастный вид? – серьёзно защитился в ответ Том.
- С того, что твоё счастливое или нейтральное настроение выглядит по-другому.
Шулейман выдержал паузу и подкинул провокацию:
- Давай, спроси: с чего я взял, что ты был несчастен из-за меня?
Том не взвился в ответ. Сложил руки на груди, подобрался и, смотря на свои колени, подтвердил:
- Да, мне было грустно оставаться одному, потому что я привык, что ты всегда рядом. Но я так и не понял, зачем ты потащил меня с собой на эти... переговоры, - он взглянул на Оскара. – Я там был не в тему и чувствовал себя глупо.
- Привыкнешь. Походишь со мной, разберёшься во всём, а там сделаю тебя своим ассистентом, и тебя будет ждать большое будущее. Особенно большое, если меня не станет, поскольку сможешь не только получать прибыль, но и управлять.
Тому показалось, будто у него над ухом прогремел гром: низкий, пробравший ударом. Он медленно повернулся к Оскару, посмотрел широко раскрытыми глазами, напряжённым взглядом.
- А меня ты не забыл спросить, хочу ли я этого? – спросил шокированным тоном, готовый отбиваться от навязываемого «счастья».
- Какой идиот откажется от такого шанса? – фыркнул Шулейман и глянул на Тома. – Ты ведь не идиот?
Том хотел ответить – сказать, что ни черта не согласен и прямо сейчас убежит, если Оскар будет его насиловать. Но Шулейман заговорил первым:
- Успокойся, - осадил он готовую разразиться бурю, наполнившую воздух электрическим напряжением. – Шучу я. Я в курсе, что ты человек творческий, и меня это всецело устраивает. Даже если бы ты попросил, я бы не пристроил тебя к себе. Потому что не надо тебе в это ввязываться. А без меня тебя просто сожрут.
- Не сожрут, - ответил Том, уязвлённый тем, что Оскар по-прежнему думает о нём так – как о ни на что не способном размазне. – Но я сам этого не хочу.
- Удачно, что наши взгляды по этому вопросу совпадает.
У Тома сложилось впечатление, что Оскар остался при своём – невысоком – мнении о нём. Этот разговор получался тяжёлым и выматывал душевные силы. Шулейман вёл машину, Том молчал, думал. Недолго.
- Оскар, ты говорил, что для моей же безопасности мне не надо знать про твои дела, - проговорил Том, развернувшись к парню корпусом и коленями. – И сейчас тоже сказал, что не хочешь меня вмешивать в них. Тогда зачем ты взял меня с собой, чтобы я всё слышал? – он искренне не понимал.
- Тебе не нужно знать ту информацию, которая хранится только у меня в голове или на ноутбуке, - спокойно объяснил Шулейман. – А в том, что обсуждалось на сегодняшней встрече, нет никакой тайны: со дня на день наши решения будут официально обнародованы.
Том кивнул, принимая ответ, опустив в задумчивости голову, и снова обратился к Оскару:
- И всё же, почему ты в последний момент изменил своё решение и не оставил меня дома? Только не повторяй, что пожалел меня. Не верится, что дело исключительно в этом.
- О да, я же безжалостная скотина, - фыркнул Шулейман и, посмотрев на Тома, добавил предельно откровенно: - Я хотел, чтобы ты был рядом. Твоё состояние только обострило моё желание не оставлять тебя, потому я решил поступить не как намечено, а как хочется.
Это всё очень мило, приятно сердцу. Но есть парочка «но». «Я хотел, моё желание, я решил...». Том прикусил губу. Не уловив из-за того, что смотрел на дорогу, а не на Тома, незримую шаткость его настроя и неуловимый сдвиг, Оскар припечатал:
- К тому же все эти переговоры утомляют, так что удобно, чтобы ты был под боком для снятия стресса.
Его слова послужили ведром бензина на тлеющую, дрожащую, неуверенную искру, сидящую глубоко в груди, из которой чёрно-алыми щупальцами поднялось пламя до небес. Выпрямив спину на долгом застывшем вдохе, Том повернулся к Оскару:
- Почему для этих целей по старой памяти не воспользуешься услугами проституток? – он не кричал, но голос вибрировал и сочился ядом.
- Потому что твоя задница мне милее, - играючи отбил нападение Шулейман. – Да и умирать как-то не хочется: если ты от беспричинной ревности демоном обращаешься, представляю, что ты со мной сделаешь в случае реальной измены.
Шутка-не шутка не сбила градус бушующего пламени. Том не оценил. Не слушал. Сказал, взводясь всё больше:
- Я не карманная собачка, чтобы везде таскать меня с собой только потому, что тебе так вздумается.
- А ты хотел остаться дома? – Оскар снова отвлёкся от дороги, взглянув на Тома, и отвернулся обратно. – Мы уже выяснили, что нет.
- Ты мог бы хотя бы ради приличия спросить моё мнение, - не унимался и не отступал взбеленившийся Том.
Его задели по старому, больному – по отсутствию выбора. Шулейман тоже перестал шутить, произнёс:
- Я не понял, что за истерика?
- Я не истерю, а пытаюсь донести до тебя, что у меня тоже есть своё мнение, и ты должен с ним считаться.
- Повторяю вопрос – ты хотел остаться дома? – непробиваемо отбивал запал Тома Оскар.
- Не знаю, - Том развёл кистями рук. – Ты так налетел на меня и закошмарил, что я не успел задуматься, хочу я ехать с тобой или нет.
- Для начала определись, а потом уже обвиняй меня в том, что я к тебе не прислушиваюсь.
- Дело не в том, что ты не прислушиваешься, а в том, что ты и не спрашиваешь, - с горечью парировал Том. – Ты всегда так поступаешь: мы всегда делаем то, что говоришь ты, ты просто ставишь меня перед фактом.
- Хочешь вернуться домой?
- Что? – от резкой смены темы Том растерялся.
- Хочешь вернуться домой? – спокойно повторил свой вопрос Шулейман.
Неожиданный вопрос, требующий обдумывания, заставил Тома споткнуться и остановиться в своём недовольстве. Залитое пламя с шипением затухло. Несколько секунд он хлопал ресницами в смятении и без намёка на былой напор спросил в ответ:
- Ты хочешь, чтобы я уехал?
Оскар не сдержал усмешки. Остановил машину посреди дороги, наплевав на все правила – оно того стоило, вытянул из кармана мобильник и развернулся к Тому.
- Повтори, - сказал, направив на Тома камеру.
- Зачем? – не понял тот.
- Повтори.
Том вздохнул и повторил: «Ты хочешь, чтобы я уехал?». Остановив запись, Шулейман весело произнёс:
- Теперь в случае твоего недовольства буду показывать тебе это видео. Это просто шикарно: ты вынес мне мозг тем, что я не считаюсь с твоим мнением, я спросил, хочешь ли ты поехать домой, а ты в ответ спрашиваешь, чего хочу я.
Том дважды моргнул и задохнулся от красочно преподнесённой Шулейманом собственной глупости. Такое специально не придумаешь! И, главное, он спрашивал совершенно искренне, потому что его волновало мнение Оскара; его сердце сжалось и заныло в предчувствии горя, взволнованное тем, что Оскар мог хотеть отослать его прочь.
Максимально удовлетворённый его реакцией, ясно считывающейся с лица, Шулейман выдержал паузу, дабы позволить Тому в полной мере прочувствовать свои эмоции, и заговорил:
- И всё-таки, я серьёзно – хочешь вернуться домой?
- Как я вернусь? – произнёс в ответ Том. – Самолёт нужен тебе, а на общественном ты меня наверняка не отпустишь.
- Это тот самый случай, когда крайне удобно, что у нас в семье два самолёта, - напомнил о втором авиалайнере Оскар. – Я подожду, пока за тобой прилетят, пассажу на борт и дальше поеду по делам. Решай.
Том задумался, зажевал губу. Ему не хотелось возвращаться в пустую без Оскара квартиру. Но отказаться означало признать, что припадочный идиот, которому только бы поругаться – что неправда! Том сделал выбор не по принципу, а по сердцу и разуму.
- Я поеду с тобой.
- В оба оставшихся места? – уточнил Оскар.
- Да.
Шулейман снова достал телефон и нацелил на Тома. Том опустил его:
- Оскар, я и так запомню, что сказал. Не надо этого цирка.
- Это не цирк, а доказательства моей невиновности, - отрезал Оскар и вновь поднял мобильник. – Говори.
Том измученно вздохнул, но ему ничего не оставалось, кроме как послушаться.
Три дня, три страны, два континента. Вторым пунктом назначения значилась Норвегия: Шулейман решил наращивать влияние в скандинавских странах, которые отец всегда обделял вниманием, - несложно догадаться, что (кто) его на это вдохновило. Но в Финляндии Оскар не нашёл ничего для себя подходящего, а Норвегия была привлекательна по многим аспектам. После неё отправились в Америку, США.
От такого бешеного графика у Тома на третий день голова пошла кругом. А Оскар, как и в бесконечный день их свадьбы, перетёкший в начало медового месяца, был свеж, бодр и готов к подвигам, чем поражал. Перед встречей с американцами Тому пришлось нахлебаться кофе, чтобы собрать в кучу расползающиеся мозги и не клюнуть носом стол.
По возвращении домой Том озвучил своё осознанное решение:
- Я больше не буду ездить с тобой.
- Хорошо, - не стал спорить Оскар, провёл ладонью снизу-вверх по волосам на затылке. – Благо, живые встречи – это исключительно редкие мероприятия. На ближайшие полгода я отстрелялся.
Он помолчал, посмотрел на Тома и поинтересовался:
- Пойдёшь ко мне? – положил ладонь на место рядом с собой. – Или ещё обижаешься?
Том не исполнил свою «главную функцию» во время поездок, близости в эти три дня между ними не было. Оскар сам не лез к нему. Однозначно истолковав его призыв, Том вместо ответа снял футболку.
Шулейман расплылся в широкой ухмылке:
- Как быстро растут дети. Вот и настал тот момент, когда я хотел всего лишь посидеть рядом и пообниматься, а ты сразу стремишься выскочить из трусов.
Том открыл рот, закрыл, задохнулся незлым возмущением вперемешку со смущением от самого себя. Схватил снятую футболку и запустил ею Оскару в лицо. Шулейман только посмеялся, отбросил ненужную тряпку и протянул к нему руки:
- Иди сюда.
- Нет, - вздёрнул подбородок Том. – Теперь я обиделся.
- Поздно, - хищно ухмыльнулся Шулейман, медленно подаваясь вперёд. – Я уже настроился.
Сцапал Тома за руки, дёрнул и подмял под себя.
*Добрый день, Герр Каулиц.