Глава 12
Извелась в ожидании рук.
Десять пальцев, как мой инструмент.
Раздевал, как небрежный хирург,
Зашивал ей под сердце секрет.
Торопись захлебнуться весной.
Подойди, я тебя утоплю,
Напугаю смешной глубиной,
Отменю, но прикончу к утру.
DomiNo, Захлебнуться весной©
На десятый день Том смог поесть. Всего пару ложек, так как и аппетита не было, и после длительного голодания вредно наедаться, но это было огромной подвижкой. Не ухищрения докторов помогли победить ему необъяснимое отторжение пищи, а само собой прошло: Том привычно, медленно съел немного, ни на что не надеясь, но через несколько минут понял, что его совсем не тошнит. Доктор Колло был счастлив, особенно, когда успех повторился и в следующий приём пищи и Том не побежал к унитазу ни через пять минут, ни через час.
За время недобровольного голода Том изрядно исхудал, это бросалось в глаза. Питательные растворы, которыми ему пытались восполнить энергию и питательные элементы, не помогали, а, казалось, ещё больше разгоняли быстрый метаболизм, который не глушило даже голодание. На правильной больничной еде тоже было особо не отъесться, тем более Том питался небольшими порциями, потому за оставшиеся дни в клинике он ещё потерял в весе.
Его выписали после двух недель стационара. К этому моменту Том потерял более десяти килограмм, что не могло выглядеть нормально. Сорок девять килограмм при росте метр восемьдесят. Когда пришло время переодеваться, с Тома упали джинсы. Пояс спортивных штанов тоже безбожно сползал, едва удерживаясь на острых тазовых костях.
Оскар неодобрительно смотрел на переодевающегося Тома, на его тонкие, бледные ноги. У него всегда были ровные ноги, но сейчас увеличился зазор между бёдрами и стал заметным наклон бедренных костей, что сделало прямые линии изломанными и опасно хрупкими. Том заправил свитер в спортивки, чтобы восполнить ушедший объём, прикрыл это безобразие курткой и пошёл на выход.
Квартира встретила доносящимися с кухни ароматами. По указу Шулеймана Жазель наготовила всякого вкусного и сытного, чтобы Том сразу начал отъедаться. Зайдя на кухню, узрев всё это ароматное великолепие с размахом как на десять персон, которое и выглядело не менее аппетитно, Том расплылся в улыбке и, обняв дверной косяк, обратился к домработнице:
- Привет, Жазель. Ты с ночи готовишь?
- Привет, - также улыбнулась в ответ девушка. – Всего лишь три часа.
Она быстро сервировала стол и удалилась, оставляя хозяев одних на кухне.
- Я не знал, чего тебе захочется, поэтому сказал Жазель приготовить разные блюда, - сказал Оскар. – Мой руки и за стол, пора тебе наедать жир.
- Спасибо, - Том и ему благодарно улыбнулся, затем виновато изломил брови. – Извини, но я не хочу есть.
Шулейман упёр руки в бока, посмотрел вопросительно, требуя объяснений.
- Я не хочу чего-то такого сытного, - пояснил Том, указав на стол. – Я бы съел какой-нибудь салат.
- Тебе поправляться надо, а салат этому никак не способствует.
- Извини, - повторил Том, виновато потупив глаза. – Неудобно перед Жазель, она так старалась. Но я правда хочу только салат. Что-нибудь из этого я съем позже.
Помыв руки и переодевшись, Том вернулся на кухню. Сделал себе салат, в основном состоящий из салатных листьев, которые почти одна вода, а также вяленых помидоров и нескольких ломтиков маринованной запечённой говядины. Шулейман молчал, но смотрел хмуро, не скрывая того, что не рад тому, что Том отказался от нормальной еды и вместо неё намешал себе какую-то ерунду, которой разве голодающим моделям питаться.
Когда Том со своим салатом сел за стол, Оскар подкинул ему в тарелку ещё один ломтик говядины. Том достал его, посмотрел на Оскара и, примирительно улыбнувшись только губами, не убрал кусочек мяса, а положил в рот. Прожевал потрясающе вкусную, сочную говядину и попросил:
- Больше не подкидывай. Я взял столько, сколько хочу.
- Ещё один, - сторговался в ответ Шулейман.
Не предприняв попытки отбрыкаться от навязываемой еды, Том открыл рот. Оскар взял с блюда ломтик мяса и скормил ему.
- Будешь кормить меня с рук? – поинтересовался Том, прожевав кусок.
- Если понадобится, буду, - без колебаний ответил Оскар. – Меня всегда раздражала «кроличья диета» Джерри.
- Я помню. Но его ты никогда не пытался накормить с рук, - заметил Том и наколол на вилку салатный лист и помидор.
- За эту заразу не нужно было переживать.
- Во мне пятьдесят процентов этой заразы, - напомнил Том, улыбнувшись уголками губ и подперев кулаком висок.
- Максимум сорок, - не согласился Шулейман. – И я ещё Джерри говорил, что ты мне мил, а он нет, - прибавил он аргумент, на который невозможно было ничего возразить.
Том потупил взгляд, тронутый тем, что Оскар в очередной раз так открыто говорит о своих чувствах, не боится и не стесняется; умилённый тем, что Оскар спокойно говорит о том, что выбирал его задолго до того, как он сам что-то понял.
Помолчав, поковыряв салат, Том взглянул на Оскара и признался:
- С рук действительно вкуснее. Дашь ещё?
- Иди сюда, - с улыбкой-ухмылкой позвал Шулейман.
Том пересел на стул рядом с ним и, положив под столом руки на колени, как птенец открыл рот в ожидании пищи. Оскар усмехнулся с его птичьих замашек, взял ломтик мяса, свернул и положил ему на язык. Том сомкнул челюсти, прихватив губами его пальцы, прожевал, проглотил и снова раззявил рот.
Отсчитав пять ломтиков, проглотив последний, Том сказал:
- Достаточно. Теперь придётся придумывать другое блюдо на ужин, - он посмотрел на стол. – Я думал съесть мясо.
- Съешь ещё мяса, - пожал плечами Шулейман, не видя проблемы в повторении блюда. – Это хороший продукт. А лучше всего для тебя сейчас было бы сало, такое, какое ты на Украине оценил. Не знаю, продаётся ли оно у нас, надо послать Жазель на поиски.
- Сала всё равно много не съешь, - покачал головой Том.
- Почему это? С хлебом съешь.
- С хлебом невкусно.
- С багетом, - уточнил Оскар. – Или с какой-нибудь сладкой булкой, на твой выбор.
Том поморщился, представив себе вкусовое сочетание сала и сладкой булки.
- Тебе же всегда не нравилось, что я много ем, - сказал он. – Ты должен радоваться, а не стремиться откормить меня до состояния кабанчика.
- Беру свои слова обратно. Мне нравится твой неуёмный аппетит. Твоя страсть к еде выглядит довольно мило.
Том посмотрел на него с лёгкой укоризной и таким же изгибом улыбки на губах. Правду говорит или специально? Ещё ведь во время свадебного путешествия говорил: «Сколько можно?».
- В любом случае мне сейчас не хочется сытных блюд и больших порций, - произнёс Том и, забрав миску с салатом, вернулся на свой стул напротив Оскара. – Сейчас это, в пять часов сделаю себе молочный коктейль или смузи, а на ужин... - нахмурился, задумавшись. – На ужин мясо с салатом.
Озвученный Томом план питания напоминал Оскару диету Джерри, которую он успел хорошо изучить за время совместного проживания. Особенно характерно было мясо на ужин.
- Решил перестроиться на диету Джерри? – поинтересовался он.
Не выдал того, что его это несколько напрягает, поскольку и во время процесса объединения, в моменты, когда его ломало и швыряло из крайности в крайность [от идентичности к идентичности], Том не изменял своей безусловной любви к еде. То, что поменял свои пищевые привычки, может говорить о том, что в нём усилились структуры личности, принадлежавшие Джерри. А усиление [совсем не точно, но доля вероятности есть] может говорить об обособлении идентичностей. У Тома же была травма головы.
Том поднял взгляд от тарелки. До вопроса Оскара он не задумывался, что ест как Джерри, но узнал совпадения без усилия вспоминания.
- Просто пока мне хочется питаться так, - ответил Том. – Я не собираюсь придерживаться этого плана долго. Скорее всего, уже сегодня ночью у меня будет зажор, - он улыбнулся, - потому что мне жаль, что Жазель готовила, прилагала усилия, а продукты могут пропасть.
- Странно, что ты не обиделся и не разозлился, - проговорил Шулейман и, убрав локоть со стола, откинулся на спинку стула.
Том снова удивил рассудительностью:
- Я понимаю твои опасения, они обоснованы. Но, пожалуйста, не говори что-то такое слишком часто. Мне неприятны твои подозрения. Я не пациент и не больной и не хочу снова чувствовать себя таковым.
- То, как и что ты говоришь, только подогревает мои подозрения, - хмыкнул Оскар.
- Оскар, я уже говорил, что могу быть и таким, и таким, - Том добавил в голос твёрдости, а на следующих словах в него просочился оттенок горечи. – Ты всю жизнь будешь опасаться, что я снова сойду с ума?
- Я не опасаюсь, но предпочёл бы сразу узнать об этом.
- Чтобы отправить меня в нокаут? – припомнил Том удар со спины.
- Не тебя, а Джерри, - поправил его Оскар, - чтобы получить обратно тебя и подумать, что делать с этой ситуацией.
Потеряв интерес к салату, Том также откинулся на спинку стула:
- Странно, что ты не хочешь нового расщепления. Тебе ведь был по нраву «отдельный Том». Объединённый я вредный.
- Лучше будь здоровым, а не удобным.
Эта простая и честная фраза крыла все возможные доводы и пресекла на корню желание спорить, не оставив шансов на оборону.
- Так нечестно! – нашёл в себе силы воскликнуть Том, но голос предательски подскочил. – Второй раз за разговор ты меня уделываешь тем, что говоришь что-то такое.
- Какое? – поинтересовался Шулейман.
- Чертовски милое. Ты же знаешь, что я не могу спокойно реагировать, когда ты говоришь мне что-то хорошее. Например, о любви или что я тебе нужен.
- Странно, что ты до сих пор так реагируешь на это. Надо мне каждый день признаваться тебе в любви и напоминать, что ты мне нужен, чтобы ты наконец-то привык. – Оскар наклонился через стол и накрыл руку Тома своей ладонью. - С Джерри нужен или без. Но лучше всё-таки без. Ладно? А если ты увлечёшься кроличьей диетой, - указал взглядом на салат раздора, - я буду кормить тебя насильно. Понял?
- Понял, - улыбнулся уголками губ Том и покорно склонил голову, перевернул накрытую руку и сжал ладонь Оскара. – Но лучше не приучай меня, а то вдруг я обнаглею? – он глянул на Оскара с игривыми чёртиками в глазах.
- На этот случай у меня есть ремень. Ты познакомился с ним близко в обеих своих ипостасях и вряд ли захочешь повторения.
- К этому можно привыкнуть, - вздохнул Том, показывая, что его так просто не напугаешь.
- Мой арсенал воспитательных методов богат.
- Мне ли не знать, - улыбнулся Том и затем сощурился. – А если я захочу убежать?
Шулейман поднялся и наклонился через стол, упёршись в столешницу с Томиного края, нависнув над ним.
- Посажу на цепь, - сказал, понизив голос.
Он не побоялся сделать отсылку к прошлому и сомкнул пальцы на левом запястье Тома, где остался бледный опоясывающий шрам, напоминая об оковах, в которых ему пришлось побывать. А Том не дрогнул.
- Разве не знаешь, что кошки и крысы могут пролезть куда угодно? – также приглушив голос, со сладкой хитрецой проговорил Том.
Провёл пальцами свободной руки по холодной рукояти столового ножа, сжал её и воткнул лезвие в стол, испортив дорогое дерево, так резко и сильно, что вздрогнула вся посуда.
- И что это было? – осведомился Шулейман, опустив взгляд к ножу, рукоять которого Том продолжал сжимать в кулаке.
- Намёк, что зря ты не опасаешься, - ответил Том, выразительно сделав бровями.
Высвободил левую руку, встал из-за стола и отошёл к тумбам.
- Кстати, ты не думал, что теперь у тебя нет никаких шансов обличить Джерри, если вдруг я снова разделюсь, - произнёс как бы между прочим и обернулся к Оскару. – Ведущая рука, курение, мимика и прочее больше не показатель.
Оскар об этом действительно не думал. До настоящего момента.
- И зачем ты мне всё это говоришь? – спросил он.
- Всё за тем же – чтобы нагнать страха. Ууу, - Том переключился на ребячество, под вой поднял руки и скрючил пальцы, изображая когтистые лапы.
И обратно перекинулся в змею, подошёл к Оскару, опёрся одной рукой на стол и склонился к нему.
- Быть может, Джерри никуда и не уходил...
- Для того, кто только что из больницы, ты уж больно активный и вдохновлённый, - не поведясь на путающую игру, сказал в ответ Шулейман.
И снова Том сменил образ. Хихикнул, оседлал Оскара и обнял, прильнув, прилипнув, уткнулся лицом в плечо.
- С тобой мне точно обеспечен инфаркт, - произнёс Шулейман. – Причём не в девяносто, а будет большой удачей, если я дотяну без него до сорока пяти.
- Не надо, - по-детски протянул Том, подняв голову, и уткнулся носом уже в висок. – Ты мне здоровый нужен.
- Всё. Ты победил, ты вынес мне мозг до основания. Оборотень недоделанный.
Том улыбнулся, показав зубы, но уже не ядовито, а ласково, и полез целоваться. Оскар сдался ему, ответил, положил ладонь на затылок, запутываясь пальцами в непослушных волосах, избегая давить на свежий рубец, скрывающийся под ними; подтянул ближе на своих бёдрах.
Неровно вздохнув, Том отстранился, провёл пальцами вдоль ряда пуговиц на рубашке вниз и вверх. Встал и взял Оскара за руку, предлагая последовать за ним, и, когда Оскар тоже поднялся со стула, увёл его с кухни.
- Снова пытаешься затащить меня в постель? – вопросил Шулейман, когда они зашли в спальню.
Том на секунду опустил глаза и неровно пожал плечами – то ли кокетничая, то ли смущаясь от своей прямоты.
- Да. Мне уже можно.
- Ты ещё не до конца поправился, - сложив руки на груди, возразил Оскар, впрочем, не слишком твёрдо.
Подумав несколько мгновений, убедившись в том, что знает, чего хочет, Том отошёл к кровати и сел на ней ближе к середине. Позвал:
- Иди ко мне.
Шулейман подошёл, но остался стоять и снова скрестил руки. Помедлив, не сводя с него взгляда, Том стянул водолазку и отложил её на постель, а затем снял штаны. Оскар окинул взглядом его тело, на котором не было места, где бы не торчали, натягивая кожу, кости, и бестактно, с чувством произнёс:
- Какой ужас.
Не ожидавший такого Том дважды моргнул. Оскар не издевался и не шутил, был серьёзен, и это ударило.
- Почему ты не хочешь? – растерянно спросил Том.
- Я вижу твои лучевые кости, - продолжая резать по живому, ответил Шулейман. – И все остальные тоже.
Том посмотрел на свою руку – тоненькую, с прозрачной белой кожей, утратившей за время заточения в клинике весь загар, под которой ярко проступали утолщения суставов и прятались оттенком синевы побледневшие вены. Рука как рука, на его взгляд, намного хуже не стало.
- А раньше не видел? – он посмотрел на Оскара.
- Если бы видел, я бы трижды подумал, прежде чем с тобой спать.
- Почему это?
- Потому что некоторые травмы более-менее уместны в постели, но никак не переломы.
- Худоба никак не влияет на хрупкость костей, - парировал Том.
- Ты не прав. Жир и мускулатура служат защитной подушкой. И при худобе вызванной голоданием, как у тебя сейчас, кости становятся менее плотными, что повышает риск переломов.
- Ты боишься поломать мне что-нибудь? – переспросил Том, не веря в происходящее, отказываясь верить в такую глупость, за которой крылось нечто большее и серьёзное.
- Как вариант.
Том резко перестал бороться, затух глазами. Поднял колени к груди и обнял их, прикрывая свою наготу, закрываясь, но голову не опустил. Мозаика сложилась, как Том ни противился осознанию. Оскар отказывался от него в клинике, сейчас тоже... Когда это он отказывался от секса? Никогда такого не было. Но Оскар его больше не хочет, он больше не привлекателен для него, недостаточно хорош.
Ничего более не сказав, Том встал с кровати и прошёл к зеркалу. Посмотрел на своё отощавшее, измождённое отражение. Тут кости, там кости, везде выпирают кости, даже трусы на нём висели, но не падали благодаря эластичности ткани. Действительно, отталкивающее зрелище, способное возбудить разве что какого-нибудь извращенца с фетишом на анорексию. Теперь Том это видел, видел, что его тело и лицо изменились за прошедшие две недели не в лучшую сторону.
Оскар считал, что Том практически не изменился внешне с того времени, когда они познакомились, но сегодня – и особенно сейчас – смотрел на него и понимал, что ошибался. Несмотря на свою хрупкость, повзрослев, Том стал шире в плечах и в целом крепче по сравнению с семнадцатью-восемнадцатью годами; у него наросла и усилиями Джерри развилась мускулатура, что создавало не рельеф, но объём. Сейчас же Том был таким, как когда-то: не изящный и стройный в сторону уточнённой худобы, а тощий с торчащими повсюду костями; нескладный как подросток; с руками-ниточками и тоненькими ногами, утратившими красивую эталонную форму. Лишь шрамов не хватало, мозг искал их, чтобы завершить картину.
Наконец-то Шулейман увидел разницу между взрослым Томом и Томом-юношей. Только в восемнадцать лет худоба Тома была естественной, здоровой. А сейчас казалось, что он может развалиться по косточкам от неосторожного движения, потому так страшно было к нему прикасаться. Но вопреки своему больному виду Том был бодр и активен. До последних минут.
Том провёл кончиками пальцев по рёбрам, грудине, под ключицами. Смотря на себя, он как когда-то не видел ничего привлекательного, зато взгляд цеплялся за недостатки. С момента объединения Том обзавёлся устойчивой самооценкой и находил себя красивым, но, как бы там ни было, он зависел от мнения Оскара, хотел быть привлекательным для него.
Нет.
Нельзя позволять этой неприятной ситуации отбросить его в неуверенность и разлад с собой. Это его тело, и другого у него не будет. То, как он сейчас выглядит, данность, которую можно изменить, но не по щелчку пальцев, и с ней надо жить.
Том отвернулся от зеркала и решительно направился в свою бывшую комнату, где хранилась аппаратура. Вернулся с камерой и установил её на штатив. Каждое его движение было точным и уверенным, отлаженным, Оскар отметил это. Закончив подготовку, Том проверил кадр, подкрутил настройки изображения и выставил минутный таймер. Забрался на кровать, на середину, стянул трусы, бросив их на пол за пределы кадра, и принял позу. Вновь обнял колени, но более расслабленно, не сгибая руки полностью, и перекрестил лодыжки, прикрывая ими всё, что необходимо прикрыть.
- Хочешь вернуть моду на нездоровую худобу? – поинтересовался Шулейман.
- Хочу попробовать как-то обыграть её, раз так получилось, - ответил Том.
Какой взгляд сделать? Сильный не подходит, сочетание силы и слабости, которую олицетворяет незащищённость наготы, банально. Слабый, потерянный? Тоже нет, фотография с одной лишь линией скучна и плоска. Искусство требует контраста, противоречия, какой-то детали, которая заставит смотрящего остановиться и испытать интерес.
Осенило.
Но сформировавшаяся идея требовала небольших дополнений.
Не дав камере отбой, Том убежал в ванную комнату. Рискуя перепалить волосы, спешно выпрямил их на максимальных температурах. Пригладил по всей длине мокрыми ладонями для более тёмного цвета и восковой гладкости.
- Ты, бегающий по квартире в чём мать родила, это картина маслом, - прокомментировал Оскар появление Тома в спальне.
- Не беспокойся, позже я оденусь, - сдержанно произнёс в ответ Том, не смотря на него, снова занявшись камерой. – Сделаю фотографии и оденусь.
- Я и не беспокоюсь. Но наблюдать интересно.
Предпочтя не говорить никакую ответную реплику, не взглянув, Том принял прежнюю позу, ещё раз пригладил волосы и направил в камеру взгляд пустой куклы, для которой не нашлось души, лишь сознание. Запрограммированная камера известила о начале съёмки коротким сигналом. Есть кадр. После этого предельно закинул голову и выгнулся дикими острыми углами: подбородок, кадык, рёбра, напряжённые руки.
Отработав десять кадров – для небольшой спонтанной съёмки для себя достаточно, - Том выключил камеру и оделся.
- Пока не поправлюсь, буду спать в одежде, чтобы не смущать тебя своими костями, - сказал, одёрнув футболку, на которую сменил водолазку. И пусть, что руки-ниточки лучше бы прикрыть. – И, наверное, в другой комнате, - добавил, взяв свою технику, и вышел из спальни.
- Обиделся? – спросил Оскар, зайдя вслед за ним в маленькую тёмную спальню.
- Нет. На правду не обижаются, - закрыв объектив камеры крышкой, ответил Том, не поворачиваясь к Оскару лицом.
Он продолжал говорить отвратительно сдержанным, ровным тоном, но именно это выдавало то, что не всё в порядке. Несмотря на прилив вдохновения и его успешное воплощение в жизнь, несмотря на свой верный настрой не поддаваться ситуации и любить себя любым, независимо ни от чего, Том чувствовал себя несчастным. Свежие фотографии наверняка оценит его интернет-публика, Том был уверен в этом загодя. Но какое значение имеет то, что кто угодно и даже он сам о себе думает, если Оскару противно на него смотреть?
Шулейман подошёл к нему, встал рядом, пытливо и вопросительно заглядывая в лицо, всем показывая, что не поверил и ждёт объяснений. Но с Томом такие фишки редко срабатывали, если уж он упирался рогом и решал молчать. Пришлось подкрепить невербальный посыл словами:
- И поэтому ты так себя ведёшь? – задал вопрос Оскар. – В чём дело, можешь сказать?
«Я уже и веду себя не так...».
В памяти Тома смазалось, что Оскар часто говорит что-то подобное. Для него осталось только здесь и сейчас, упрекающие слова, перекликающиеся с неосторожно брошенной репликой: «Какой ужас».
- Ни в чём. Всё в порядке, - продолжал гнуть свою линию Том, смотря в окно, около которого они стояли.
Шулейман взял его за локоть и развернул к себе, чтобы лицом к лицу, сложнее было упрямиться и лгать. Том позволил ему это, но повёл рукой, освобождаясь от его цепких пальцев, и не произнёс ни слова.
- Повторю – в чём дело? – чётко проговорил Оскар.
Том не ответил. Шулейман не отступал:
- Мы уже давно выяснили, что мутизмом ты не страдаешь, не надо его изображать.
- Прости, - потупив взгляд, пожал плечами Том.
- За что?
- За то, что я не такой, как тебе хочется. Но я не изменюсь.
Том хотел отойти, но Оскар не пустил: удержал за тонкие, острые плечи, поставил к подоконнику и встал перед ним, преграждая путь.
- Сейчас расскажешь, почему как в воду опущенный, или мне оставить тебе одного и подождать, пока тебя не заест совесть или ещё что-то там и ты сам придёшь ко мне?
Хороший ход. Иллюзия выбора. Том не разозлился на то, что его лишают свободы выбора, поскольку итог обоих вариантов предполагал, что Оскар получит своё. Он уже устал отмалчиваться и рассудил, что правильнее поговорить сейчас, так как рано или поздно этот разговор всё равно состоится.
- Ты больше не хочешь меня. Всё пошло прахом, - озвучил Том причину своего нерадостного состояния.
Шулейман вопросительно выгнул брови.
- Почему прахом? – спросил он.
- Потому что единственный толк, который ты от меня имеешь, это секс, - Том вскинул голову, но не начинал истерику и не обвинял, просто был уверен в своих словах. – Если я тебя больше не привлекаю, моя ценность в твоей жизни приравнивается к нулю.
Наконец-то поняв, что на этот раз стукнуло Тому в голову, Оскар усмехнулся:
- Надо быть полным идиотом, чтобы иметь с тобой отношения только ради секса, если вспомнить, как долго мы к нему шли.
На Тома его аргумент не произвёл впечатления.
- Но, согласись, я больше ничего не привношу в наши отношения, кроме того, что ты со мной спишь.
- Не соглашусь, - отвечал Шулейман. – С чего ты взял, что не привлекаешь меня? – в недоумении развёл он руками.
- С твоего поведения и твоих слов. Ты сказал, что я ужасно выгляжу, это может означать только одно.
- Ничего это не означает, - парировал Оскар. – Для меня твоя внешность никогда не имела большого значения. Я называл тебя чучелом – это слово тоже имеет только одно значение, - но захотел тебя так, что замыкало мозг. Когда-то я назвал твои шрамы уродством, но тот раз был первым и последним, когда я обратил на них внимание. Меня вообще никогда не привлекали мужчины, но тем не менее я женат на тебе. Меня в тебе привлекает кое-что большее, чем тело.
- Тогда почему ты меня не хочешь? – спросил Том с непониманием и затаённой болью.
- Я тебя всегда хочу, - прямо и честно ответил Шулейман, глядя ему в глаза. Озвучить вторую часть было чуточку сложно, но он справился. – Но я боюсь сделать тебе больно.
Том удивлённо и вопросительно выгнул брови и затем произнёс:
- С задним проходом у меня нет никаких проблем. Руки, ноги, рёбра целы. Голова тоже уже зажила. Каким образом ты можешь причинить мне боль? – он искренне не понимал.
- Не знаю, - пожав плечами, снова честно признался Оскар и приглушённо усмехнулся. – Видимо, тревожность заразна. По аналогии с вампирами надо вылечить тебя как источник заразы, чтобы она не захватила меня полностью.
Обнял Тома и зарылся носом в волосы, высохшие и начавшие пушиться, кое-где завившиеся вопреки выпрямлению; поцеловал в висок. А потом нашёл его губы и поцеловал. Том с первых секунд испытал удовольствие и восторг, сравнимые с оргазмом, так он нуждался в этом, так ему не хватало ласки и контакта, которых был лишён длинные две недели. Не хватало самых вкусных поцелуев, которые вызывали зависимость как от сахара – и не запрещено, и слезть с этой иглы почти невозможно, и в мозгу что-то неотвратимо меняется в лучшую сторону от этого допинга.
- Если ты делаешь это специально, чтобы я успокоился, не надо, - сказал Том, цепляясь за рациональность. – Секс из жалости унизителен.
- А кто тебе сказал, что я буду заниматься с тобой сексом? – усмехнулся Шулейман, обжигая дыханием и звуком.
Всё-таки смог вывести Тома из себя, пошатнуть его смиренно-выдержанное равновесие. Том извернулся, высвобождаясь из оплетения его рук, и попытался отойти в сторону, выбраться из капкана, в который Оскар загнал его, зажав собой у подоконника. Шулейман снова не отпустил его, схватил, прижал и впился в губы другим поцелуем, голодным и властным.
Ребро подоконника больно давило под ягодицы. Но Том не замечал этих ощущений, по интенсивности они не шли ни в какое сравнение с тем, что переживали его рот и язык. Он целовал судорожно и сжимал пальцами ткань рубашки на плечах Оскара, будто всё ещё хотел его оттолкнуть.
Оставив алчущие, покрасневшие губы, Шулейман переключился на скулу, покрывал поцелуями лицо, повторяя между жаркими касаниями губ к коже:
- Хочу, хочу, хочу... - доказывал, что не солгал.
Эрекция упиралась в эрекцию, не оставляя Тому шансов подумать, что Оскар на самом деле не желает его. Шулейман прижимал его к себе за поясницу, целовал нежную, натянутую из-за запрокинутого положения головы кожу под нижней челюстью, отчего у Тома кружилась голова, и он хватался за Оскара уже с целью не упасть, не развалится от того, сколь силён жар. Опустился к чудесному чувствительному местечку на два пальца ниже уха, где губами можно поймать биение пульса.
У Тома закатывались глаза. Теряя рассудок, он сам уже вжимался в бёдра Оскара, толкался твёрдостью в твёрдость, задыхаясь, захлёбываясь в собственном сердцебиении, ставшем мощнее цунами.
- Пожалуйста...
Заглянув в глаза, Шулейман внял умоляющему шёпоту, взял за руку и увёл в спальню, усадил на кровать. Несмотря на все убедительные заверения, Тому въелось в голову, что Оскару не нравится его теперешнее телосложение, потому он не захотел оголяться. Перевернулся спиной и, встав на четвереньки, приспустил штаны с трусами, приглашая к действиям. Шулейман сел позади него, провёл ладонью по костлявой спине, поднимая майку к подмышкам. Ощущал рукой не только цепочку позвонков, но и все рёбра, и видел каждую тонкую кость. Какой же он всё-таки... сердце сжимается. Точно может развалиться, задохнуться, если надавить.
- Ляг на живот.
Том исполнил просьбу. Шулейман снял с него штаны с трусами, а затем майку. Понимал, что Том не разделся из-за него – для него, - и был не намерен ему это позволять. Том подогнул руки под грудь, прикрываясь, что не имело смысла, ведь он лежал к Оскару спиной. Оскар поцеловал его в лопатку и, выдавив на пальцы прозрачный гель, коснулся белых ягодиц.
Том развёл ноги чуть шире и, почувствовав прикосновение к пока ещё сжатому, пульсирующему от желания входу, с протяжным выдохом уронил голову.
- Не надо растяжки, - попросил, ощущая, что внутри уже всё ноет от нетерпения быть заполненным. – Достаточно смазки.
- После двух недель воздержания это плохая идея.
- И после трёх всё прошло нормально, - не согласился Том, желая любым способом ускорить процесс.
Ничего ему не будет от отсутствия должной подготовки, его тело и не такое переживало, и ничего – жив, здоров. Но Оскар не прислушался. Его влажные пальцы снаружи разминали мышцы, не торопясь нарушить границы тела, что было мучительно. Том шумно дышал и непроизвольно прогибался в пояснице, но больше не просил и не требовал. Добавив ещё смазки, Шулейман надавил и ввёл в него средний палец, вырвав у Тома ещё один протяжный выдох. Отодвинулся ниже и наклонился, целуя поясницу и ягодицы, пока разрабатывал его. Прибавил второй палец и, повернув кисть, надавил большим на промежность. Том вздрогнул всем телом от острого, точно электрический разряд, краткого удовольствия. Комкал пальцами покрывало.
Сняв рубашку, Оскар отбросил её на пол, спустил джинсы с трусами до колен и попросил Тома развести ноги шире. Опустился сверху и, придерживая за бедро, целуя в плечо, направил в него член. Мышцы пропустили головку и дальше, но Том будто и внутри стал меньше, ссохся, Шулейман чувствовал собой его горячую тесноту. Когда Оскар вошёл в него полностью, Том не сдержался и гулко застонал, зажмурив глаза.
- Больно? – остановившись, обеспокоился Шулейман.
Том отрицательно мотнул головой, завёл руку за спину и положил её Оскару на бедро, вжимая в себя, прося не отстраняться и двигаться максимально глубоко в нём, там, где особенно хорошо. В толстом кишечнике нет никаких чувствительных зон, но у Тома в глубине была своя собственная эрогенная точка, стимуляция которой приносила ни с чем не сравнимое удовольствие. Шулейман давно знал это, но всё равно поражался тому, что Том, такой хрупкий и тонкий, способен принять его так глубоко, что ему это нравится. Достаточно долгое первое время в такие моменты он боялся причинить Тому боль, повредить ему что-нибудь и внимательно следил за каждой его реакцией, вербальной и мимической, говорящим напряжением тела. Ведь длина прямой кишки в среднем составляет всего пятнадцать сантиметров, а дальше загиб на сигмовидный отдел, который необходимо или осторожно пройти, или довольствоваться этой глубиной и не рисковать. Оскару всегда удавалось удачно и без проблем преодолевать это препятствие, но иногда он думал о том, что насильники точно не были осторожны с Томом, и, если хотя бы одного из них природа одарила большим размером, Тому наверняка прорвали стенку кишечника ещё в самый первый раз. Это внутреннее кровотечение, нагноение, заражение крови... Каким чудом он выжил после всего, что с ним сделали?..
Тем удивительнее ввиду всего этого, что Тому нравится, когда его берут предельно глубоко, без остатка и без ограничений.
Оскар мазнул губами по скуле, поцеловал в висок, тягуче, без амплитуды двигаясь, толкаясь ещё глубже. Том и хотел бы повернуть голову и подставить губы, сам поцеловать, но не мог, мозг вскипал и плавился и был не в состоянии отдавать команды телу. Вдавил ногти в бедро Оскара, прося большего, не жалеть его и не мучить, и ахнул, получив своё через секунду. Прикусил губу и упёрся лбом в покрывало.
Разведя колени Тома своими, Шулейман сместился немного ниже, меняя угол, и у Тома в животе разлилась и скрутилась сладкая судорога от двойной стимуляции: простаты и загадочной точки в глубине тела. Оскар повернул его лицо к себе и начал отрывисто целовать, не прекращая мощных, с оттягом, движений.
Член Тома, зажатый между животом и постелью, тёрся о гладкую ткань покрывала при каждом движении, пачкая его выделяющейся от возбуждения и наслаждения влагой. От всей этой гаммы ощущений можно было улететь в космос, в темноту, и Том улетал, теряя притяжение земли.
- Я... Я... Я... - пытался сказать Том, но кислород выгорал в лёгких и на губах, а все слова разлетелись на отдельные звуки.
- Знаю, - хрипло, бархатно перебил Шулейман, прижавшись щекой к виску. – Кончай.
Приподняв Тома, просунул руку ему под живот, дабы помочь исполнить разрешающую команду, и, едва его ладонь сжала член, Тома пронзил оргазм. Переждав, пока Том расслабленно затихнет под ним, Оскар сжал его бедро, размазывая по коже его же сперму, и толкнулся в горячую глубину. Не отошедший ещё от разрядки Том заскулил от новой стимуляции, от растерзывающего движения живой твёрдости в его отёкшем от удовольствия нутре.
- Пожалуйста... Пожалуйста...
Том сам не знал, о чём просит – пощадить его и остановится или не останавливаться и дать ещё раз взорваться и унестись в открытый космос. Шулейман потянул его вверх, ставя на колени; Том верхней частью тела упал на постель, открыто встречал каждое движение, не прогибался, забыл о красоте. Оскар снова обхватил ладонью его член, помогая успеть вместе с ним. Это было лишнее ощущение, запредельное. Том схватился за его руку, пытался отцепить её от себя, но не успел. Новый оргазм прокатился по нервам жарким током, взорвал что-то в голове и, если верить своим ощущениям, с грохотом вынес барабанные перепонки. Том выгнул спину напряжённой круглой дугой, ощетинившись пиками позвонков, между вырывающимися из горла звуками хватал ртом воздух, не разбирая уже, где толчки Оскара в его теле, а где его собственные, плевками выталкивающие семя.
Том перевернулся, сев, посмотрел шало блестящим, ещё плохо фокусирующимся взглядом. Оскар протянул руку к его лицу, но не дотронулся, заметив, что пальцы испачканы в сперме. Том аккуратно взял его кисть, приблизил к себе и обхватил губами указательный палец, собирая собственное семя. Слизал всё со следующего пальца, смотря в лицо Оскара – без намёка на провокацию или что-то подобное, какой-то хитрый умысел. Вообще без умысла и без мыслей. Просто с Оскаром можно сделать что угодно, не думая, что, зачем и как это выглядит.
Замерев камнем, Шулейман наблюдал за ним с полуулыбкой на губах, как всегда с примесью усмешки. Он мог смеяться надо всем, такова натура. Но он готов был не шевелиться и не дышать, чтобы не мешать. Вычистив всё, Том поцеловал его ладонь, прижал к щеке и потёрся об неё ласковым котёнком, не отводя полного нежности взгляда. Потом отпустил, провёл пальцами по внутренней стороне своего бедра, собирая вытекшую сперму, и поднял руку ко рту, но вспомнил, что семя побывало у него внутри, что остановило, потому что тянуть её в рот как-то не очень.
Не размениваясь на сомнения и размышления «надо или не надо», Оскар притянул его руку к своему лицу и облизал с кожи вязкое, белое, не дрогнув при этом ни единым мускулом, лишь слегка ухмыльнувшись глазами. Том прикусил губу, смутившись этого ответного жеста, и через несколько секунд потупил взгляд, ковыряя им складки перемятого, испачканного покрывала.
- Бедная Жазель. Ей каждый день приходится менять постельное бельё?
- Наверное, - пожал плечами Шулейман, выуживая из пачки сигарету. – Раз оно оказывается чистым, значит, меняет.
- Надо мне начинать надевать презерватив, чтобы не пачкать каждый раз постель, - вздохнув, проговорил Том и добавил жалобно, изломив брови. – Но они мне так не нравятся...
- Забей. Пользуйся прелестью однополых моногамных отношений и наслаждайся свободой от латекса.
Том помолчал немного и поинтересовался:
- Оскар, ты ведь всегда пользовался презервативами, тебе они совсем не мешают? – в его голосе слышалось недоверчивое удивление «неужели так может быть?».
Шулейман вновь пожал плечами:
- Не мешают. Для меня нет разницы с или без. И с моей стороны было бы крайне глупо вести активную сексуальную жизнь с беспорядочными половыми связями и не предохраняться.
- Повезло, - вздохнул Том. – Наверное, это что-то в голове: я понимаю, что надо, но каждый раз забываю, так они мне не нравятся.
- Главное, что понимаешь. С Марселем же ты предохранялся, как тебе это ни претило.
- На самом деле, - проговорил Том, отведя взгляд и почесав висок, спрятавшись за рукой, - не каждый раз.
- А вот за это можно получить по жопе, - Оскар сменил тон, не скрывая своего раздражения внезапным признанием. – То есть ты спал с ним, а потом без зазрения совести ложился в постель со мной, зная, что мог подцепить какую угодно заразу?!
- Я знал, что мне не о чем беспокоиться, - не защитился, а честно, как думал, ответил Том. – Марсель совершенно здоров.
- Ты его лично за руку на анализы водил? – продолжил наезжать Шулейман.
- Нет. Но по человеку всегда видно, благополучный он или нет.
Оскар усмехнулся наивности Тома и сказал:
- Тот же Эванес более чем благополучный, но за всю жизнь от чего он только не лечился.
Том поджал губы, обрастя холодной стеной.
- С Эванесом я бы никогда не переспал по доброй воле.
- Я не это имел в виду, - покачал головой Оскар, временно прекратив давить.
- Я тоже, - Том также не стал обороняться и нападать. – Я имел в виду, что чувствую, кому можно доверять, а кому нет.
Шулейман вновь снисходительно усмехнулся. Тому ли со всем его печальным опытом делать такие громкие заявления?
- Ты не разбираешься в людях.
- Разбираюсь, - упёрся Том. – То, где я сейчас, это доказывает. Я выбрал тебя: я доверял тебе как никому вопреки всем поводам не делать этого, которые ты мне давал, и оказался прав. Из всех хороших людей, которые когда-либо встречались мне, ты – не хороший – оказался самым лучшим человеком для меня.
Отличный аргумент, даже и возразить нечего. Но Оскару было, что ему противопоставить.
- Ты меня не выбирал, у тебя не было выбора.
- В отсутствии выбора тоже есть выбор, - мудро ответил Том. – Он называется «выбрать ничего».
Оскар некоторое время молчал, не сводя с Тома внимательного, сверлящего взгляда, и сказал:
- Не делай так больше. Если у тебя случится с кем-то незащищённый секс, не утаивай от меня этот факт.
- Оскар, я не изменю тебе.
- Пообещай, что впредь будешь ответственнее, - не прислушался Шулейман. – Если тебе на своё здоровье плевать, но хотя бы о моём подумай. Я не хочу однажды обнаружить у себя какие-нибудь неприятные симптомы и потом лечиться из-за того, что ты не удосужился предупредить меня.
- Ты просто помешан на сексуальном здоровье, это ненормально! – начав заводиться, всплеснул руками Том.
- Какое наиболее активно эксплуатирую, о том и забочусь больше всего, - отвечал Оскар также немного повышенным тоном, неласково. – А вообще, я всё проверяю каждый год. Только венеролога не посещаю с тех пор, как с тобой.
Он выдержал секундную паузу, сжал губы, окидывая Тома взглядом, и добавил:
- Видимо, зря. Надо снова начать. Мало ли.
Не подумал, что оскорбляет и обижает Тома своими словами. Том, задетый его неприятной речью, взорвался:
- Я всего раз оступился, ты будешь всю жизнь припоминать мне это?!
- Я тебе это не припоминаю.
- Припоминаешь! Ты часто вспоминаешь Марселя, ты говоришь о том, что я тебе изменю, как о чём-то неизбежном!
- Сейчас мы говорим о здоровье, - попытался притормозить его Оскар.
- Нет, мы говорим о том, что я с кем-то пересплю, что-то подцеплю и принесу это тебе!
- Потому что однажды ты подверг нас обоих такому риску, а я узнал об этом только сегодня, спустя полтора года. Я не хочу, чтобы это повторилось.
- Это не повторится! – с отчаянием достучаться выпалил Том. – Я умею думать головой, а не гениталиями!
- Я и прошу тебя – думай головой, когда твои гениталии и всё остальное тело вступают в незащищённый контакт с кем-то другим и уведомляй об этом меня. Впрочем, я требую признания и в безопасной измене.
- Оскар, ты слышишь себя?! – воскликнул Том. – Какая измена?!
- Гипотетически возможная и чреватая неприятными последствиями в том случае, если ты будешь совершать необдуманные поступки.
Шулейман до того не замечал, что Тому неприятны его слова, что он раз за разом давит тупой, толстой иглой в болевую точку, раздирая нервы, что добил Тома до ручки.
- Конечно, я же шваль, от которой только и жди какой-нибудь заразы!
- Не ругайся, - в противовес ему спокойно сказал Шулейман.
- Швали престало ругаться! – рявкнул Том так, что у Оскара зазвенело в ушах.
- Никак не привыкну, что у тебя может быть такой громкий голос, - невозмутимо прокомментировал его выплеск Шулейман, потерев правое ухо.
- С тобой невозможно разговаривать, - перестав кричать, с сожалением покачал головой Том. – Ты меня не слышишь.
- Я тебя как раз таки слышу. А ты в ответ на мои слова взрываешься, - выдвинул Оскар ответную претензию.
- Ты не думал, что дело в том, что ты говоришь?
- Я говорю правду.
- Раз твоя правда обо мне такова, может, нам лучше развестись?
Вымолвив эти острые, режущие всё живое и прекрасное слова, Том поднялся с кровати, подобрал свои трусы и штаны, начиная одеваться, чтобы уйти из комнаты. Но остановился, подумав, что после такой ссоры, если она завершится на этой ноте, ему придётся сегодня спать в одиночестве в пустой и холодной постели, как это было во время лечения. В клинике Том не замечал разницы, поскольку Оскар уезжал после того, как он засыпал, дожидался, а приезжал обратно к его пробуждению или в первые полчаса. Но заснуть без него было почти невозможно.
А, возможно, всё окончится разводом, как он и сказал, разрывом всего лучшего и светлого, что есть в его жизни. От одной этой мысли свело диафрагму, так, что не вдохнуть, не выдохнуть и не жить. Отпустив пояс спадающих домашних штанов, Том опустился на кровать, подогнув под себя ногу. Опустил голову, ссутулился, руки безвольно повисли, будто из него разом утекли все силы, размягчились все кости.
Том боялся поднять взгляд и увидеть в глазах Оскара суровое согласие: «Да, я тоже думаю о разрыве». Но взял себя за горло и заставил заговорить, потому что он виноват в том, что не умеет вести конструктивный диалог. Рано или поздно энтузиазм Оскара и его безграничное терпение, на которых держатся их отношения, могут иссякнуть. Даже самая сильная любовь не выдержит, если её бесконечно травить и рубить, и Том получит то, чего заслуживает – раздражённое безразличие и указание на дверь, в жизнь по ту сторону стен квартиры, ставшей ему единственным домом; в жизнь без человека, являющегося Солнцем в его галактике, центром, удерживающим всё на своих местах. Жизнь серую и холодную, лишь её половину, поскольку от него самого без этого человека останется лишь половина.
- Прости, - с дрожью вымолвил Том, будто выпустил последний вздох. – Я так не думаю. Просто...
Крутил ослабевшие, похолодевшие пальцы, не мог решиться поднять взгляд. Как же сложно говорить... Кричать и нападать намного проще.
- Оскар, из-за того, что один раз ошибся, я болезненно реагирую на тему измены, мне неприятны такие разговоры. – Том часто заморгал, прогоняя предательски застелившую глаза жгущую влагу. – Я очень хочу, чтобы ты верил мне, верил в меня...
Голос совсем уж дрогнул, изломом выдав подобие всхлипа, от которого в груди и горле стало больно, сдавило.
- Но, наверное, своим поведением я не заслуживаю этого...
Невозможно дышать, чтобы не выдать концентрирующегося над сердцем, подавляемого плача. Лёгкие пылали и пульсировали, сдавленные корсетом спазмированной мускулатуры; губы дрожали и деревенели мышцы лица. Страшно посмотреть в лицо, в глаза и увидеть, что Оскар устал бороться.
Шулейман, всё это время внимательно наблюдавший за Томом, подался к нему, притянул к себе, укладывая под бок, обнял за тонкие, напряжённые плечи.
- Я верю, - сказал, развеивая страхи и боль.
Том не сдержал всхлипа в голос, шмыгнул носом и спрятал лицо у него на плече, вжался, стирая о горячую кожу потёкшую по щекам соль. Оскар обнял его крепче, издавал успокаивающие звуки, цыкал в лохматую макушку «тише, тише».
- Но ты поступил по-свински, - произнёс не привыкший щадить Шулейман, когда Том притих в его объятиях. – Согласись.
- Ты прав, - согласился Том.
Действительно, он был не прав в том, что подверг Оскара риску, пускай даже был уверен в чистоте Марселя и соответственно собственной после связи с ним. Наверное, если бы заразил Оскара чем-то, сделал бы себе полную кастрацию. Потому что слабоумие должно наказываться.
Причём Том не мог сказать, что нелюбовь к презервативам исключительно его беда. В свой первый раз с Кристиной Джерри не предохранялся, даже не подумал об этом, потом тоже несколько раз имел с ней незащищённый секс – что взять с пятнадцатилетнего ребёнка, каким бы умным и продуманным он не был? Если бы не был вынужден жить с оглядкой на Тома, Джерри бы и во взрослой жизни позволял себе забыть о защите. С той же Кристиной точно.
Оскар провёл по выпирающим рёбрам на его голом боку и жёстким мышцам, надавил в попытке расслабить, и Том дёрнулся, жалобно пискнул:
- Мне больно!
- Ты не только меня, но и себя до инфаркта доведёшь, - отчеканил Шулейман, не убирая руки от его рёбер. – Это как надо накрутить себя, чтобы все мышцы свело? Теперь терпи, тебе нужно расслабиться.
Том взвизгивал и хныкал, пытался скрутиться в клубок, закрываясь от терзающих сильных рук, но не убегал, извивался на месте. Надавливания на перенасыщенные нервными окончаниями точки били разрядами в позвоночник и головной мозг, заставляя конечности и всё тело непроизвольно дёргаться.
В очередной раз заскулив от пальцев Оскара, массирующих ему рёбра у позвоночника, Том с изумлением и ужасом понял, что эта смесь боли и направленной стимуляции нервных окончаний его возбуждает. Широко открыв до того зажмуренные глаза, он перестал дёргаться и издавать звуки, не зная, что делать с открытием. Пальцы вновь надавили, по нервам к мозгу пронеслась боль, и сладко отозвалось в паху. То ли дело в том, что Оскар добрался до позвоночника, его одной из самых сильных эрогенных зон; то ли в нём есть что-то от мазохиста.
- Пожалуйста, хватит, - зажмурившись, прогнувшись, взмолился Том.
- Я куда-то не туда надавил, и у тебя отнялась нога? – осведомился в ответ Шулейман.
- У меня третья нога растёт, - отрывисто выпалил Том и сам рассмеялся со своей неприличной формулировки.
Вопросительно выгнув бровь, Оскар обвёл его взглядом и, поняв всё по выпуклости на штанах, просто спросил:
- Ещё раз? Или по-быстрому помочь тебе?
Том закусил губы и качнул головой «никак не надо». Истолковав безмолвный ответ по-своему, Шулейман беззастенчиво запустил руку ему в штаны и обхватил ладонью ещё не полностью эрегированный, стремительно твердеющий от его манипуляций член. С промедлением в полминуты он сунул вторую руку Тому сзади в трусы и вставил два пальца в мокрое после недавнего секса, податливое тело. Со сдавленным стоном Том уткнулся носом ему в плечо, впился зубами, широко открытым ртом.
- Не пускай на меня слюни, - напомнил о запрете Оскар, тем не менее, не отстраняя Тома от себя и не прекращая его стимулировать с двух сторон.
Кончил Том быстро, стиснув сведённые судорогой удовольствия челюсти, содрогался всем телом, в особенности сильно, чётко и рвано двигая бёдрами, потерявшись между желаниями толкаться в сжимающий его кулак и насадиться на пальцы. Забрызгал ладонь Оскара и его бёдра.
Выжав его до капли, Шулейман как ни в чём не бывало натянул обратно на Тома приспущенные штаны с трусами. Разомлевший Том закрыл глаза и пригрелся щекой на его плече.
- Ты что, спать собрался? – поинтересовался Оскар, держа на весу кисть, по которой стекала сперма.
- Немножко, - ответил Том и обнял его, закинул на бёдра ногу, прижимаясь, оплетая и не думая дать Оскару не быть с ним рядом.
- Типичный кот, - фыркнул Шулейман и опустил испачканную руку на смятое покрывало.
Том не слышал, уже задремал, лишь подтверждая свою принадлежность к кошкам. Оскар мог бы отодвинуть его и заняться каким-нибудь своим делом, но остался бесцельно лежать рядом. Слушал беззвучное, щекочущее кожу сопение; наблюдал умиротворённую расслабленность черт лица и лёгкий изгиб улыбки на губах; кожей и мышцами слышал сердцебиение.
Повздорили, потрахались, поссорились едва не до развода, ещё один раз кончил и преспокойно заснул сном младенца. Том в своём репертуаре, только он так может.