Глава 13
Я забуду всех, а тебя не забуду;
Посмотри наверх, мы пришли ниоткуда.
Между нами дождь и огонь между нами;
Если ты уйдешь, то случится цунами.
Анастасия Спиридонова, Цунами©
К вечеру Том обработал сделанные фотографии и впервые за две недели зарядил и взял в руки телефон, чтобы опубликовать парочку работ. Оскар не привёл ему зарядное устройство в клинику, а, когда в первый раз поехал домой, увёз и сам телефон, поскольку Кристиан при необходимости мог позвонить напрямую ему, а остальные контакты Тома Шулеймана не волновали, большую их часть он не жаловал.
Включив айфон, Том обнаружил множество пропущенных вызовов, что необычно – почти все они были от Миранды и Оили. Странно, ведь сестра звонила ему крайне редко, а тут за короткий промежуток времени от неё поступили десятки звонков. Обеспокоившись, что что-то произошло, потому Оили названивала ему, Том перезвонил сестре.
- Алло, Оили? – не поздоровавшись, тревожно заговорил Том. – У вас что-то случилось? Что-то с Марсом?
От одного предположения, что с маленьким племянником могло произойти нечто страшное или даже непоправимое, ему незримой холодной рукой сдавило сердце. Неважно, что Том видел малыша всего один раз и ни разу не держал на руках, он – его кровь, родной человек, недавно появившийся на свет и совершенно беззащитный.
- Да, случилось, - недружелюбно ответила Оили. – Ты нас крупно кинул.
- Что? – Том мотнул головой, не понимая, о чём она говорит.
- Что?! – с наездом перекривляла его сестра. – Том, у тебя совести нет? Или, может, мозгов? Объясни, зачем было соглашаться участвовать в показе, чтобы не явиться на него? Мог бы хотя бы предупредить заранее, я понимаю, всякое бывает. Но нет! Мы узнали о том, что тебя нет на месте и не будет непосредственно перед началом. Мало этого – ты даже не удосужился ответить ни на один из звонков, когда мы обрывали тебе телефон!
Оили рвала и метала, и, с её точки зрения, имела на это полное право. Том уронил голову и закрыл пятернёй глаза. Показ Миранды... Во время свадебного путешествия Том раздумывал, соглашаться ему на предложение-просьбу принять участие в шоу Маэстро или нет, и к его концу дал положительный ответ. Показ выпал как раз на две недели, которые Том провёл в клинике с сотрясением, теряя тело, и он совсем забыл об этом мероприятии, на котором обещал выступить в качестве модели...
- Замену искать было уже поздно! – прибивая словами и интонациями, продолжала излагать свой гнев Оили. – Миранда психанул, потому что у него без тебя картинка не складывалась, и отказался проводить шоу! Хорошо, что там была я, у нас сдвоенный показ был. Я провела оба, бегая между своими и его моделями, а они те ещё бестолочи с самомнением, за ними глаз да глаз нужен. У меня от стресса молоко пропало.
Последнее Оили выдумала для красного словца. Сына она изначально не кормила грудью, но это был рабочий способ дополнительно пристыдить бестолкового брата, подложившего ей с Маэстро такую большую свинью.
- Том, так нельзя, ты это понимаешь? Ты поступил по-свински и конкретно нас подставил.
Да что же это такое? Второй раз за день его упрекают в отсутствии совести и свинском поведении.
- Оили, прости, - тихо проговорил Том. – Я был в больнице.
Сбитая с толку его словами Оили вышла из образа мегеры и несколько раз моргнула.
- В больнице? – переспросила. - У тебя что, снова?..
- Нет, нет, - мотнул головой Том, спешно успокаивая сестру. – С психикой у меня всё в порядке. У меня было сотрясение мозга. В общем, - он потёр затылок, взъерошивая волосы, - несчастный случай. Я две недели лежал в клинике и совсем забыл, что у вас в это время шоу. Извини.
Оили смягчилась. Как бы там ни было, совсем бессердечной стервой и сукой она не была и Тома любила. То, что он в очередной раз попал в больницу, было для неё более чем весомым поводом перестать на него злиться и наоборот пожалеть, побеспокоиться.
- Да ладно, - сказала она в ответ. – Всё прошло хорошо, я справилась. А Миранда не злопамятный – максимум укусит тебя при встрече и забудет об обиде. Ты как сейчас?
- Я в полном порядке, - заверил Том сестру. – Извинись за меня перед Мирандой, мне действительно неудобно. Или мне лучше самому позвонить ему?
- Как хочешь. Но я передам, что у тебя была уважительная причина не прийти и ты просишь прощения за то, что не предупредил.
- Да, передай, пожалуйста. И скажи, что я готов в качестве извинения принять участие в его следующем шоу, в новогоднем, если он того хочет и если собирается делать такой показ в этом году. Даже если показ будет тридцать первого декабря – готов! – Том махнул рукой, на самом деле желая сделать что угодно полезное, чтобы искупить свою вину перед Маэстро и сестрой.
- Миранда собирается, - подсказала Оили. – Думаю, ему понравится твоё предложение, у тебя как раз «зимний» типаж.
- Хорошо. Тогда поговори с ним, и на рождественских каникулах я поработаю, - с улыбкой проговорил Том.
- Не понял? – нарочито звучно подал голос бесшумно подошедший Шулейман.
Том, не ожидавший его появления за спиной, удивлённо обернулся. Оскар добавил:
- Когда это ты собрался работать в новый год?
- Только что, - ответил Том, не понимая, почему Оскар недоволен. – Из-за сотрясения я пропустил показ, на котором обещал выступить, поэтому приму участие в следующем.
- Забудь, - веско хмыкнул Шулейман, сложив руки на груди.
Том на две секунды завис, неприятно обескураженный его безаппеляционностью, и, развернувшись к Оскару, спросил:
- Что значит – забудь?
- То значит, что ты не будешь принимать участие в этом показе. Я и так против твоего сотрудничества и любого общения с этим недолеченным шизоидом и я уж точно не собираюсь из-за него отказываться от традиционной поездки куда-нибудь на рождественские каникулы.
- Оскар, ты ведёшь себя как ребёнок. Не всё в этой жизни определяется твоим «хочу» и существуют не только твои планы.
- Том... - попыталась дозваться до брата Оили, ставшая невольной свидетельницей их разногласия.
Хотела сказать, что не надо ссориться из-за показа, на котором ещё не факт, что Маэстро пожелает видеть Тома, пусть лучше откажется от этой идеи, если Оскар так категорически против. Как бы она ни недолюбливала Шулеймана, Оили понимала, что Том его любит, Тому с ним хорошо и в случае расставания более удачный вариант Том не найдёт. Да и самой ей однажды может пригодиться родство с Шулейманом.
Но Том сестру не слышал и вовсе забыл о ней, всецело переключившись на любимого доктора с замашками диктатора-самодура.
- Я бы считался с твоими планами, если бы ты меня в них посвящал, - с безжалостной прямотой, непоколебимо отвечал Оскар. – Но я узнаю о них или в последний момент, или постфактум, или случайно, как сейчас.
- Я сам только что узнал, когда я должен был тебе сказать? – в недоумении развёл руками Том.
- А ты собирался сказать, если бы я не зашёл? – вопросил в ответ Шулейман, пытая прямым взглядом.
Том потупился, невольно обводя свою вину перед ним тремя жирными красными линиями. Да, он бы сказал, обязательно сказал, но... не факт, что непосредственно после разговора с Оили или вообще сегодня.
- Что и следовало доказать, - хмыкнул Шулейман. – Но в данной ситуации это неважно. С обсуждением или без – я против. Ты не участвуешь в показе и точка.
- Оскар, это моя работа, её часть.
- Так не работай. Я только за.
У Тома дрогнули губы – Оскар просто невыносим. Том знал о себе, что упрям, но успел забыть о том, каким безапелляционным, не слышащим ничего и никого, кроме себя и своих желаний, может быть Оскар.
- Оскар, то, что мой заработок ничто по сравнению с твоим капиталом, не даёт тебе права плевать на мою работу. Да даже если я ничего не получаю за ту или иную работу, это моё дело, моя самостоятельность, ты должен это уважаться и считаться с этим. Я не собака, чтобы беспрекословно слушаться твоих команд, и не приложение к тебе. Я отдельный человек со своим мнением, своей жизнью.
- Том! – очень вовремя крикнул телефон голосом Оили, выбив в нехорошем разговоре паузу.
Отвлёкшись от Тома, Шулейман подобрал с кровати отложенный и забытый им телефон.
- Привет и пока, - сказал и отключился, прежде чем Оили, в очередной раз поражённая его наглостью, успела что-то возразить.
Жаль, послушала бы весь разговор, но не перезванивать же, чтобы побыть третьей парой ушей и проконтролировать ход ссоры? Оили сидела с зажатым в руке замолчавшим телефоном, не зная, на кого больше злится. На Тома, который семью создал, а функционировать в паре не научился и пытается усидеть на двух стульях: и прелестями близких отношений наслаждается, и жаждет оставаться независимой единицей, которая никому ничего не должна и не обязана обсуждать свои планы, и, похоже, не собирается меняться. Для неё самой независимость была превыше всего, она не согласна была идти ни на какие компромиссы, но она, понимая это, и не претендовала на любовь. Или больше бесит Шулейман, который ведёт себя как большой избалованный ребёнок, привыкший, что ему все дуют в попу и внемлют каждому слову, а мнение других людей не берущий в расчёт.
В соседней комнате заорал собственное дитё, возвращая к своей семье и вопросам насущным.
- Миранда, возьми Марса! – крикнула Оили, перекрывая ор младенца, и взяла из пачки тонкую сигарету и зажигалку. – Потом зайди ко мне, есть разговор!
Щёлкнула зажигалкой и затянулась, слушая, как успокаивается их сын стараниями Маэстро. Буквально через минуту Миранда, держа на руках малыша, зашёл в спальню, которую Оили переоборудовала под рабочий кабинет.
- Как называется этот оттенок? – указал он на свежее пятно на своём плече. – Никак не могу вспомнить.
Оили поморщилась:
- Он на тебя срыгнул, а ты показываешь это мне?
- Он не срыгивал, это я пролил, когда открывал баночку, - махнул Маэстро кистью руки, на которой сидел ребёнок.
Голодный малыш нацелил взгляд на баночку яркого овощного пюре в другой папиной руке, потянулся к ней раз, два и, не сумев схватить, залился плачем. Миранда прижал пальцами его губы и устремил на не-жену требовательный взгляд. Посмотрев ещё раз на оранжевое пятно, Оили развела руками:
- Тёмный мандарин?..
- Оскар, это моя сестра, - сказал Том, снизу смотря на бесцеремонного мужа. – Ты не можешь вот так отбирать трубку и заканчивать за меня разговор.
- Ты уже минут пять как не разговариваешь с ней, - резонно отбил его претензию Оскар, - а в нашем разговоре её уши лишние.
- Всё равно, - упёрто мотнул головой Том, - ты мог попросить меня попрощаться с ней, а не делать так.
- Чтобы ты упёрся и ещё и по этому поводу начал со мной спорить? – вопросил в ответ Шулейман, но ответа не ждал. – Проще всё сделать самому.
Том открыл рот, глотнул воздуха, желая высказать то, что уже говорил – что Оскар вечно всё решает сам, забывая хотя бы для вида спросить его мнения, и его это не устраивает. Но что-то кольнуло, дёрнуло, отрезвляя. Сварливые слова, продиктованные задетым независимым духом, встали на подступах к горлу душным комком, толкнули вверх мысль: «А нужно ли их говорить?». Нет, не нужно, если остановиться и досчитать до пяти.
Сегодня они один раз уже поссорились до страшных слов о разводе. Двух таких ссор слишком много для одного дня; вторая может не окончиться миром, может дать ту самую разлагающую трещину, с которой начинается конец. Как бы там ни было, как бы высоко ни ценил свободу и в частности – и особенности – свободу выбора, Оскара он любил больше и дорожил им больше, чем правом уйти.
Выдохнув, выпуская вместе с перегоревшим кислородом невысказанные слова недовольства, Том покачал головой:
- Оскар, я не хочу ссориться.
- Это радует. А то я думал, что снова о разводе заговоришь.
Отпущенные слова подступились вновь, кольнули, предлагая вывести непримиримую полемику на новый круг и уровень. Но Том проигнорировал их, полностью успокоившись от того, что Оскар озвучил то же слово, которое заставило остановиться его.
- Оскар, давай поговорим, хорошо? – предложил, попросил Том. – Выслушай меня, пожалуйста.
Шулейман закатил глаза, но ничего не сказал – значит, готов выслушать. Том протянул ему руку, взял ладонь, потянул, усаживая рядом. Сев на кровать, Оскар вопросительно кивнул:
- Говори.
Его тон явно говорил, что он не настроен на конструктивный диалог и собирается всё крыть словами: «Я сказал». Том старался не обращать на это внимания. Если двое столкнулись лбами, чтобы не доводить до скандала и обид, кто-то должен отступить. Оскар никогда не отступит, Том знал, это не в его характере: он с прямолинейности танка прёт вперёд до последнего, раздавливая оппонента, подминая под своё я. Значит, он, Том, должен дать слабину, сдать назад.
- Оскар, для меня это важно, - заговорил Том. – Я подставил Миранду и хочу восполнить ему это неудобство. Если бы это был кто-то другой, чужой человек, я бы договорился с совестью. Но Миранда мне почти друг, и, нравится тебе это или нет, он часть моей семьи. Я не хочу поступать с ним по-скотски или чтобы он думал, что я позволяю себе так с ним поступать.
- То есть по-скотски ты поступаешь исключительно со мной?
Том подался вперёд и зажал Оскару рот ладонью, чтобы не говорил резких слов, не лил бензин в потушенный огонь.
- Пожалуйста... - произнёс с мольбой, смотря в глаза с искренней проникновенностью во взгляде. Том не хотел ругаться.
Он не умел выстраивать отношения и вести себя в них – даже Джерри этого не умел, честно, а не в очередной игре и роли, Тому было неоткуда взять эти знания и навыки. Но прямо сейчас он пытался, хотел поговорить и договориться и был готов сколько угодно зажимать Оскару рот, только бы он не портил всё, не стрелял словами, которые в конечном итоге причинят боль им обоим.
Том отодвинул ладонь на несколько миллиметров от лица Оскара, опасливо оставляя её рядом, и Шулейман произнёс:
- Если я должен что-то ответить, то как я могу сделать это с закрытым ртом?
Том совсем убрал руку, положил ладонь на колено и начал говорить:
- Оскар, давай договоримся. Выслушай меня. Я уважаю твою традицию ездить куда-то на Новый год, мне самому она нравится, но и принять участие в показе Миранды тоже важно для меня. Я намерен сделать это. Но тебе не о чем беспокоиться: рождественские и новогодние показы обычно проходят до двадцать пятого декабря, максимум двадцать восьмого. Я отхожу шоу, и поедем, куда ты скажешь, хорошо? – он примирительно улыбнулся.
Было странно видеть, что Том, даже в здоровом и цельном виде в чём-то остающийся диким волчонком, выросшим вне общества, ищет компромисс, идёт на него, пытается договориться. Оскару даже стало чуточку стыдно за себя: за то, что не он, взрослый и не одичалый, опытный, а Том, которому так важно быть сильным, потому что он сознаёт свою слабость, поступил мудрее и отступил.
- Хорошо, участвуй, - тоже пошёл навстречу Шулейман, но не смог обойтись без условия. – Но обещай, что если ряженый псих выдумает нечто этакое опасное, ты не будешь в этом участвовать. Я не хочу тебя потом по кусочкам собирать. Мало ли, он решит сделать темой шоу камикадзе.
- Обещаю, что если буду уверен, что пострадаю, откажусь и перенесу участие на следующий сезон, - кивнул Том. – И если Миранда решит устроить шоу тридцать первого, тоже объясню ему, что я обещал это время тебе, и договорюсь на другой раз.
- Тогда ладно, - также кивнув, согласился Оскар. – Потом выберем, куда полететь. Меня интересует твоё мнение, - интонационно выделил он последнее предложение, пристально посмотрев на Тома.
Том улыбнулся – мягко и честно.
- Я не разбираюсь в лакшери-курортах. Лучше ты выбери место, уверен, оно мне понравится.
- Просто скажешь свои пожелания по направлению: север, юг? Раньше я предпочитал исключительно пляжный отдых, но в последнее время изменил отношение и к другим его видам.
Том перезвонил Оили, переговорил с Мирандой насчёт своего участия в новогоднем показе, который в этом году должен был пройти в два этапа – двадцать седьмого и двадцать восьмого декабря. Вкрадчиво сказал, что ему будет удобнее принять участие только в первом дне шоу, на чём и договорились. После этого наконец-то опубликовал свежие фотографии, и ему почти мгновенно прилетел фонтанирующий восторженной экспрессией комментарий от Карлоса: «Твой образ должен наводить ужас, но ты в нём прекрасен! Какая жалость, что я не смогу тебя снять таким!..» и так далее.
А через полминуты зазвонил телефон, вызывал тот же Карлос.
- Том, ты не заболел? – обеспокоено, быстро и как всегда эмоционально проговорил в трубку Монти.
- Немного...
Том не успел ничего больше сказать, потому Карлос взорвался сокрушениями:
- Какой кошмар! Радость моя, прости! Я написал, а только потом подумал, что твоя худоба может быть вызвана болезнью, она не выглядит здоровой...
- Всё в порядке, Карлос, - поспешил остановить его Том. – У меня было сотрясение мозга, из-за чего меня тошнило, поэтому я так похудел. Но я уже полностью здоров и чувствую себя прекрасно.
Выдержав паузу, он добавил:
- Ты писал про съёмки... Если хочешь, можешь меня снять.
- Ты серьёзно? – громко изумился Монти.
- Да. Если тебя так заинтересовала моя внешность сейчас, почему бы не сделать тебе подарок? – Том улыбнулся – губами и голосом. – Только пока я не готов куда-то ехать.
- Без проблем! Скажи где, и я там буду.
- В Ницце.
- Договорились. У меня там один друг держит прекрасную студию, там и поработаем. О, радость моя, ты сделал меня счастливым!
Шулейман снова подкрался бесшумно, сел позади Тома и, когда Том обернулся, вопросительно кивнул: с кем разговариваешь?
- Это был Карлос Монти, - завершив недолгий разговор, ответил Том на немой вопрос. – Договаривались о фотосессии.
Оскар сперва вопросительно выгнул брови, а затем спросил:
- Ты назло мне это делаешь?
- Ты эгоцентрист, ты в курсе? – вопросом ответил Том.
- Не соглашусь. Но об этом мы поговорим в другой раз. А ты не ответил на вопрос.
- Я ответил, - не согласился Том. – Мы уже выяснили, что ты меня и таким хочешь, с чего бы мне назло тебе идти сниматься, чтобы доказать, что я кому-то нравлюсь?
- Ты же был категорически против того, чтобы сниматься у других фотографов?
- Я бы и не согласился сняться у кого угодно. Но Карлос мой друг и действительно талантливейший профессионал.
- Он тебе не друг, - сухо поправил Оскар.
- Оскар, ты снова хочешь поссориться? – напрягся Том.
- Я хочу, чтобы ты не называл друзьями тех, кто тебе ими не являются.
- Извини, что у меня не так много друзей, как у тебя, - развёл руками Том, буравя Оскара взглядом, - а настоящий всего один, Марсель.
- Лучше бы ни одного, - фыркнул Шулейман, никогда не скрывавший, что считает «какого-то там консультанта» недостойным.
- Семья моя тебе не нравится, друзья тоже. Хочешь, чтобы я сидел в одиночестве, и мой мир крутился вокруг тебя и замыкался тобой? Он и так крутится. Но мне нужны и другие люди в моей жизни.
- Мне нравится Кристиан, - высказался Оскар. – Хенри, Оили и Минтту тоже ничего. С Кими я мирюсь.
- Хенриикка, - поправил Том. – Мою маму зовут Хенриикка.
- Хенри, - остался при своём видении Шулейман.
Он хотел сказать ещё что-то – наверняка неприятное, колкое, взрывоопасное для лабильной психики Тома, продолжающее спор. Но Том не дал ему такой возможности – резко подался вперёд и поцеловал, затыкая самым надёжным способом, который ещё Джерри вывел.
Не поддавшись на провокацию так сразу, Шулейман разорвал поцелуй и поинтересовался:
- Хочешь меня переключить?
- Заткнись и целуй, - жёстко осадил Том.
- Ого, - усмехнулся Оскар, приятно поражённый его поведением, обещающим нечто интересное.
- А ты что думал? Не забывай про сорок процентов заразы во мне, - Том мимолётно показал клыки, говорил в губы, дразня, лаская дыханием. – Да и «отдельный Том» был не таким сахарным, как ты думаешь.
- Это точно, - вновь, под нос, усмехнулся Шулейман. – Сахарный бы не зарядил мне половой тряпкой по лицу, и не разбил бы нос, и далее по списку.
- Так будешь целовать? – провокационно спросил Том, склонив голову набок, оставаясь близко-близко.
Дважды предлагать было не нужно. Но Том очень быстро отвлёкся на звуки из-за двери и поднялся с кровати:
- Пойду погуляю с Лисом.
- Разбежался!
Шулейман дёрнул его обратно и завалил на лопатки. К тому моменту, как они закончили, ни о какой прогулке, которая по большей части выступала поводом подразнить, не шло и речи. Поздно и сил и энтузиазма не осталось.
***
- Ты вообще есть собираешься? – осведомился Оскар у Тома, когда он закрыл холодильник, ничего из него не взяв.
В холодильник Том заглянул чисто механически, чтобы занять себя, пока по глотку пил воду. Развернувшись к Оскару, он сделал ещё один небольшой глоток из стакана и ответил:
- Через три дня.
- В смысле? – сощурился, нахмурился Шулейман.
- Через три дня съёмка у Карлоса. Для неё мне надо сохранить такую худобу, поэтому пока не буду есть, чтобы не поправиться, - простодушно объяснил Том.
- Ты сдурел?! – Оскар отвесил ему подзатыльник. – Ждёшь, когда органы начнут отказывать от истощения?
Получив крепкий шлепок ладонью, которого не ожидал, Том машинально втянул голову в плечи, глянул на Оскара исподлобья.
- Никакого истощения не будет и ничего у меня не откажет. Это всего три дня.
- Повторяю вопрос – ты сдурел? – чётко проговорил Шулейман. – У тебя уже дефицит массы тела.
Прежде чем ответить, Том на всякий случай отошёл во избежание повторения рукоприкладства.
- Дефицит массы и истощение это не одно и то же. У меня всю жизнь вес ниже нормы, ты сам не раз говорил, что я тощий, но я прекрасно себя чувствовал и чувствую сейчас.
- А хочешь, чтобы не прекрасно? – Оскар сложил руки на груди и начал наступать, пристально вглядываясь в лицо.
Том инстинктивно отступил, но через два шага остановился, одёрнув себя, чтобы не проявлять так сразу слабость. Шулейман подошёл почти вплотную, ожидая ответа на вопрос, и Том, выдерживая его прямой, сгибающий взгляд, сказал:
- Со мной всё будет в порядке. За три дня голода ещё никто не умер. Я в подвале три недели не ел и ничего.
- Ага, тебя всего лишь еле откачали.
- Меня еле откачали не из-за голодания. Вернее, не только из-за него. Сейчас же у меня есть неограниченный доступ к воде, меня никто не бьёт, не насилует, и меня не едят крысы. Нет никаких предпосылок для того, чтобы я оказался в больнице.
- Ты бы там не оказался, если бы решил поголодать пару дней в обычном своём состоянии, - непримиримо парировал Шулейман. – Но ты голодал две недели и уже потерял десять килограммов веса.
- В последние пять дней я ел, - мягко не согласился с ним Том. – Да, немного, и я ещё не набрал вес, но я чувствую себя прекрасно и совершенно здоровым. Правда. Не беспокойся по этому поводу, - он поднял руку и примирительно коснулся плеча Оскара.
Можно было поставить вопрос ребром: «Моё тело моё дело, буду делать так, как считаю нужным, разговор окончен». Но Том по-прежнему не хотел ссориться и придерживался избранной вчера тактики – желания научиться разговаривать как взрослый, умный человек, тоже ответственный за их отношения; обсуждать, вместе искать решения.
Шулейман не торопился отступать и признавать за Томом право на безопасный, по его словам, эксперимент над собой. Смотрел сурово, не меняя угрожающей позы, возвышался над Томом, давя габаритами. Том погладил его по плечу.
- Обещаю, если почувствую себя нехорошо, сразу прекращу диету и поем. Хорошо? Пожалуйста, не заставляй меня есть и не злись. Я знаю, что делаю, и дорожу своим здоровьем, я не буду истязать себя и рисковать.
Оскар недоверчиво сощурился. С каких это пор Том ведёт себя как взрослый, рассудительный человек, а не топает ногой и дуется? Но было похоже, что Том не умыслил что-то, а говорит искренне, держит ситуацию под контролем. В конце концов, он на самом деле крайне не любил больницы и болеть, у него были все основания, чтобы ценить своё здоровье и заботиться о его сохранности. Потому Шулейман решил в качестве исключения не наседать и доверить ему контроль над собственным телом и самочувствием.
- Ладно, - нехотя согласился Оскар и подчеркнул: - Но ты обещал...
- Если что-то пойдёт не так, - кивнул Том, договаривая за него, - я незамедлительно сообщу об этом тебе и отправлюсь к холодильнику.
Посчитав разговор оконченным, Шулейман взял из холодильника сок и отпил из пакета, окинул Тома долгим, внимательным, цепким взглядом. Казалось ли, или у Тома даже черёз тёмную, как и все домашние, футболку выпирали кости? Нет, не казалось: если обратить внимание, можно было увидеть длинные выступы ключиц. Рёбра свободная вещь скрывала, но Оскар точно знал, как хорошо они видны там, под одеждой, и как ощущаются собственной плотью – как стиральная доска. Если бы Оскар знал, что это за такое, у него бы возникла именно такая ассоциация.
- Не надо на меня так смотреть, - сказал Том, завинчивая крышку на бутылке, из которой ранее наливал воду. – Я не умираю от голода и не мучаюсь.
Ничего не говоря, Шулейман подошёл к нему, неторопливо, вдумчиво потянул футболку вверх и снял через голову. Снова, без преграды ткани, оглядел тощую, жёсткую бледность и повторил путь взгляда ладонью, от пояса спортивных штанов до шеи. Том замер с бутылкой в руках, невольно затаил дыхание, чтобы не шумело, перестал моргать, глядя в глаза, но взгляд Оскара был направлен ниже, на его тело.
Крепкая, горячая ладонь прошлась по плечу, огладила шею, забралась под волосы сзади, и Том едва удержался, чтобы не приласкаться к ней, это был бессознательный, порождённый нутром и сердцем порыв. Он прикрыл глаза и чуть склонил голову.
Рука вновь отправилась в изучающий путь по телу, пальцы очерчивали выступы и изгибы костей. Том инстинктивно втянул живот, когда Оскар коснулся его под нижними рёбрами, уязвимой плоти.
- Не втягивай, - произнёс Шулейман. – И так сплошной скелет.
Вынырнув из размягчившего, разнежащего марева, Том хотел сказать: «Не нравится – не смотри». Но Оскар вдруг взял его лицо в ладони и коротко и веско поцеловал в губы, запечатывая за ними словами. Том выдохнул носом, вновь прикрыл глаза «сдаюсь, не буду ругаться». Шулейман наклонился к его шее, начал влажно целовать. Чувствуя, как вмиг участилось дыхание и сердцебиение, не успев подумать, как должен реагировать и что делает, Том повернул голову и ткнулся носом в горло, пахнущее одеколоном, гелем для бритья и жаром кожи, поцеловал в ответ в бьющуюся артерию. Ощутил сильные, ухватистые ладони на своей спине, уверенно прижимающие к жаркому телу, прогибался под ними, навстречу.
Оскар отпустил, отстранился, чем вызвал на лице Тома вопрошающее недоумение. Провёл ладонями по бокам Тома вниз и разом спустил с него штаны с трусами до колен, дальше одежда съехала сама. Не будучи уверен в том, что должен делать, Том освободил щиколотки от опутавшей одежды, переступил её и остался стоять обнажённый под пристальным, нечитаемым взглядом Оскара, от которого становилось неуютно, потому что не совсем понятно.
Том перехватил руку рукой внизу живота, прикусил губу. Насмотревшись, изучив взглядом каждый изгиб отощавшего тела, Шулейман вновь шагнул к нему, взял за руку и повернул спиной. Провёл ладонью вниз по пояснице Тома, огладил попу, будто оценивая, всё ли так, устраивает ли его. Видимо, оставшись довольным, Оскар шлёпнул Тома по ягодице и, развернув, резко и сильно дёрнул за руку к столу.
Не удержав равновесие, Том навалился на стол, ударился локтями и недовольно скосился:
- Не делай так.
Не беря в расчёт его неудобство и недовольство, Шулейман развернул Тома обратно лицом вниз, нагнул над столом, придавливая за загривок. Тому не всегда нравилась такая грубость. Сейчас – нет. От такого обращения он неприятно чувствовал себя кем-то третьего сорта, с кем можно вот так, бесцеремонно, не спрашивая. Но он не стал выказывать возмущение, а послушно пригнулся и расставил ноги, выдыхая и заранее стараясь расслабиться. Знал, что таким поведением Оскар не пытается унизить его и опустить. Просто он такой, прямой, жёсткий и грубый по своему характеру.
Том не думал, что голодание дастся ему настолько легко: никакого мучительного сосущего чувства в животе, мыслей о еде и изменений самочувствия в худшую сторону. Ещё в клинике, когда перестал мучиться от чувства голода, Том понял, что и без еды можно чувствовать себя прекрасно: он ощущал себя так, как и всегда, если не лучше. Более того – с отсутствием еды в любом отделе пищеварительной системы приходила особенная лёгкость, какой он прежде не знал, почти эйфория. Это чувство парения пришло и в этот раз, наутро второго дня голодания, не пришлось ждать пять дней, чтобы выйти на новый уровень сознания. Бонусом к приятной лёгкости Том поймал прилив вдохновения. Из фотографий заката и рассвета, сделанных с одного ракурса, Том в редакторе сочинил потрясающей красоты пейзаж с флёром сюрреалистического мистицизма, направил на тот самый аукцион, где год назад с молотка ушла его серия «Двое», и успешно продал.
Жизнь била ключом. Том творил, несколько раз в день выгуливал Лиса, с удовольствием возмещая ему время своего отсутствия, один раз встретился и погулял с Марселем и, конечно, проводил время с Оскаром – в молчании, разговорах, постели. Перестав тратить энергию на переваривание пищи, организм перенаправил её в другие русла, и Том обнаружил, что если не тратить время на еду, то день кажется дольше и за него можно больше успеть.
Только грустно было от того, что исключились совместные приёмы пищи. Один раз, за обедом в первый день диеты, Том сел за стол вместе с Оскаром, но потом перестал, понял, что не следует дразнить Оскара своим голоданием, тыкать ему этим в лицо, а не обратить внимание невозможно, когда один ест, а второй без дела сидит за столом со стаканом воды. Слишком большое отклонение от обычного, напоминание о том, что Оскар и так не одобрял, пусть и принял.
По той же причине, чтобы не напоминать лишний раз, Том старался пить свою воду и другие напитки, заменившие пищу, не на глазах у Оскара. Помимо воды он позволял себе свежевыжатые фруктовые и овощные соки, разбавленные один к одному для уменьшения агрессивного воздействия на пустой желудок, а в морковный даже добавлял немного сливок. Диета получалась довольно вкусная и яркая.
В день, на который была назначена фотосессия с Карлосом, Том с самого пробуждения почувствовал себя не очень хорошо. У него ничего не болело, не сосало под ложечкой, не тошнило, не кружилась голова. Но состояние было такое, будто из тела вытекли все силы, тело хотело остаться лежать в постели и не шевелиться, беречь себя, а нужно было вставать и переставлять ноги, принять душ, собраться для выезда в студию. Руки и ноги гнулись только через усилие, приходилось думать о движении, чтобы совершить его, а не остаться сидеть на месте размякшей безвольной субстанцией с бесполезными, не держащими костями.
Как ни хотелось, Том не позволил себе полежать после пробуждения или посидеть на краю постели и покинул кровать. Вопреки обещанию он ничего не сказал Оскару о своём самочувствии. Потому что глупо сходить с дистанции сейчас, когда до финишной черты остались считанные часы. Справится, не развалится. Во время рабочих марафонов ему и не такие нагрузки переживать приходилось, и ничего, ни разу в обморок не упал, притом, что питался скудно и вдобавок недосыпал.
Карлос встретил его с распростёртыми объятиями, по своему обыкновению расцеловал в обе щеки, расспросил, заговорил, закружил, потом вспомнил, для чего они здесь, и отправил переодеваться для съёмки. Тому предстояло сниматься без верха, в чёрных лосинах, прорезиненных для полного облегания линий тела, наружной стороной имитирующих обычную ткань. Скорее, это была совершенно непрактичная для повседневной жизни, но эффектная для фотографий смесь лосин и колготок, поскольку они оканчивались носками.
Натянув обтягивающую вещь, Том оглядел себя спереди и сзади. Потом его усадил к себе за столик визажист. Широко – а-ля панда – обвёл Тому глаза пурпурными тенями с малиновым тоном, обойдясь без подводки и карандаша, а ресницы лишь тронул чёрным гелем для фиксации, не тушью. Прорисовал и без того идеальные брови, припудрил губы прозрачной рассыпчатой для эффекта сухости. Том безразлично – не ему сейчас решать, как будет выглядеть – наблюдал через зеркало за манипуляциями парня. После макияжа губ почувствовал дурноту и попросил у визажиста, молодого крашеного блондина с удлинённой художественно ощипанной причёской:
- Можно мне воды?
Визажист кликнул одну из ассистенток и сказал принести бутылку воды. Открутив крышку, Том хотел попить, но парень не дал ему сделать глоток:
- Губы смажешь. И вдруг капля протечёт? Весь тон испортит.
Согласно кивнув, Том дождался, когда та же ассистентка раздобудет соломку, и аккуратно потянул через трубочку воду. С макияжем визажист управился шустро, профессионально, несмотря на молодость, которая равна отсутствию большого опыта, и некоторую торопливость движений. Но он не знал, что делать с причёской: завить вьющиеся волосы в упругие кудри или наоборот выпрямить? С этими двумя причёсками получались совершенно разные образы. А последнее слово сказать было некому, так как сам Карлос не знал, какими хочет видеть волосы Тома – потому что его радости всё к лицу.
Помучившись дилеммой, погрызя холодную плойку, визажист решил пойти ва-банк, на эксперимент: разделив волосы на прямой пробор, одну завил симпатичным барашком, а вторую выпрямил. Тома дёрнуло от этой двойственности в отражении. Ещё бы накрасить только одну половину лица, а вторую оставить чистой, и можно вспоминать былое...
Карлос остался недоволен экспериментом:
- Для нужного образа это не подходит! – активно жестикулируя, возмущался он. – Отвлекает от тела! Завей всю голову и убери макияж.
- Но ты же сам сказал... - попытался возразить визажист, но Монти его перебил.
- Я знаю, что сказал! Я передумал, убирай всё быстро, - он помахал рукой, будто поторапливая время. – У Тома и без макияжа яркая внешность.
Уязвлённый визажист обиженно поджал губы, сверля отвернувшееся вздорное начальство взглядом. Он старался, творил, а ему – смывай. И убрать макияж, чтобы всё осталось чистенько, аккуратно и красиво, тоже не так-то легко.
- Я могу сам смыть макияж, - предложил Том, пожалев парня, впустую потратившего усилия. – И накраситься заново тоже могу, я умею.
Визажист вновь уязвился, но уже по другой причине: он профессионал, это его дело, а Том говорит, что сам может, ещё и снисходительно так, жалеет. Скрестив руки на груди, парень вздёрнул подбородок и затем повернулся к Карлосу:
- Том умоется сам. Я пока выйду покурить.
- Иди, - разрешил Монти, ковыряясь в любимой камере. – Но только на пять минут.
Шулейман со стороны наблюдал за всем этим балаганом. Изнанка мира моды ему определённо не приходилась по вкусу. Том проводил визажиста взглядом и взял пропитанную очищающим средством салфетку. Стерев краску, он протёр глаза ватными дисками, смоченными в простой воде, чтобы убрать остатки косметических средств, которые могли раздражить глаза и привести к красноте. Отправив весь мусор в корзину под ярко освещённым столиком, Том протёр руки и подошёл к фотографу.
- Карлос, мне кажется, или между тобой и этим парнем что-то не так?
- О чём ты? – Карлос отвлёкся от камеры и посмотрел на него внимательно и добродушно.
- Вы общаетесь не совсем как начальник и подчинённый; не так, как ты вёл себя со всеми, кто на тебя работал, - Том осторожно подбирал слова, чтобы не обвинять в лицо, но был достаточно твёрд в своих подозрениях. – Между вами что-то есть?
- Ничего от тебя не укроется, радость моя, - Монти расплылся в улыбке и потрепал его по волосам, не боясь испортить укладку.
- А как же Дино? – выдохнул Том, поражённый тем, что всё оказалось именно так, как ему показалось, и Карлос это так просто подтвердил. – Вы... расстались?
- Нет-нет, у нас всё прекрасно, - помахал рукой мужчина. – Он ждёт меня дома.
Тома ударило то, что Дино – любящий, частично сумасшедший по причине силы своих чувств человек верно ждёт дома и ни о чём не догадывается, а Карлос так спокойно говорит о том, что он ждёт, и также спокойно позволяет себе крутить интрижку.
- Карлос, так нельзя, - с искренней горечью за другого человека, как будто это была его боль, проговорил Том. – Нельзя изменять любимым.
«Кто бы говорил», - хмыкнул вредный внутренний голос, чёртов честный судья.
Но Том не устыдился и не подумал, что не вправе судить. Именно потому, что он тоже так делал, вправе. Но у него было молодо-зелено, ноль опыта и бешенство перестраивающейся психики, это не оправдание, но вполне может им служить. А Карлос – взрослый, умный человек со здоровой головой и большим опытом за плечами. А ещё – Том бесконечно жалел о своей ошибке, о своём предательстве.
- Я не изменяю Дино, - посмеялся Монти.
- Тогда что это? – упрямо спросил Том, указав на дверь, в которую вышел визажист и до сих пор не вернулся. – Ты сам сказал, что между вами что-то есть.
- Всего лишь флирт, - развёл руками Карлос, действительно не видя в своём поведении ничего предосудительного. – Линн молодой, талантливый и хочет зацепиться, и я ему симпатичен. А для меня это как глоток свежего воздуха. Ничего серьёзного. Не думаю, что мы когда-нибудь окажемся в постели, а если даже окажемся, это ничего не будет значить.
- Для Дино будет.
- Он не узнает об этом, - Монти вновь развёл, всплеснул руками.
- Узнает, - уверенно утвердил Том. – Даже самая талантливая ложь рано или поздно раскрывается, поверь мне. А ты не похож на того, кто умеет профессионально лгать.
- Радость моя, успокойся, - мужчина примирительно улыбнулся, погладил его по голому плечу. – Не надо так переживать за нас и злиться.
Том сбросил его руку с себя.
- Я не могу спокойно реагировать на то, что ты делаешь, потому что знаю, каково на месте Дино. Я сам ревнив до помешательства, а Дино ещё больший ревнивец, чем я. Он не простит тебе измену.
- А ты бы простил? – вдруг серьёзно спросил Карлос.
Задумавшись, Том отвёл взгляд.
- Простил бы, - ответил через семь секунд. – Но забыть не смог. Карлос, - обратился он к другу, - я не понимаю, неужели эта интрижка стоит всего того, что между вами было, что есть? Вы ведь давно вместе. Или для тебя, для вас такое в порядке вещей?
- В том и дело, что мы давно вместе, - покачал головой Карлос. – Когда ты достигнешь моего возраста, и вы с Оскаром проживёте вместе много лет, ты меня поймёшь. Я люблю Дино, ни на кого его не променяю, потому что он мой человек, и если мы расстанемся навсегда, не думаю, что когда-нибудь вновь полюблю. Но я не хочу отказываться от других эмоций.
- Всё понятно. – Том сложил руки на груди, поджал губы. – На молоденьких потянуло? А говорил, что не можешь рассматривать в качестве партнёров тех, кто настолько младше тебя. Он же не старше меня, если не младше.
- Линну двадцать три, - подсказал Карлос.
- Может, и насчёт меня передумал? – наседал Том.
- Не передумал.
- Я уже староват? – с язвительными нотками спросил Том.
- Ты слишком хорош, и это никогда не изменится, - Монти усмехнулся и погладил его по волосам. – Нельзя спать с ангелами, на них даже смотреть в таком смысле нельзя.
Том крутанул головой, избавляясь от его ладони – у них был не тот разговор, при котором им бы нормально воспринялось, что его трогают. Карлос понятливо опустил руку, погрустнел.
- У тебя было такое раньше? – поинтересовался Том.
- Никогда, - уверенно и без лукавства ответил Карлос. – Ты знаешь мой стиль общения, в том числе на работе – даже с тобой я веду себя так, особенно раньше вёл, что можно подумать, будто я имею какой-то сексуальный интерес, но это не так.
- Что в этом Линне такого особенного? – задал Том новый вопрос.
Монти пожал плечами:
- Не знаю. Он прикольный. Такая задиристая колючка с острым язычком, но знает своё дело. На тебя чем-то похож, - он улыбнулся Тому и затем коротко посмеялся: - Но ему до тебя далеко.
Том склонил голову набок.
- Ты бы оставил его у себя работать, если бы он не давал тебе, как ты выразился, эмоции?
- Ничего другого он мне не давал, не надо грязи, - покачав пальцем, посмеялся Карлос.
- И всё же? Ответь, пожалуйста.
Монти подумал, нахмурив брови, и ответил:
- Нет. Он хороший профессионал, но в своей постоянной команде я предпочитаю иметь людей другого склада.
Том кивнул, принимая его ответ, помолчал несколько секунд, думая, и попросил:
- Обещай, что дальше флирта дело не зайдёт, что ты не прикоснёшься к нему.
Карлос изумлённо выгнул брови:
- Почему ты меня об этом просишь?
- Потому что я не хочу, чтобы мой друг оказался подлым человеком, способным предать любимого.
Лицо Карлоса озарила растянувшая губы растроганная улыбка, но затем она приобрела налёт лукавства.
- Обещаю, - сказал он, - что если ты подаришь мне ещё одну съёмку, я с хорошими рекомендациями передам Линна кому-нибудь, и мы больше никогда не будем работать вместе.
- Договорились! – просияв, незамедлительно согласился Том.
Гаденько не в первый раз продавать себя, чтобы чего-то добиться? Ничуть. Это самый простой, взаимовыгодный способ – пользоваться тем, что тебя хотят. Хотят видеть у себя. В конце концов, он же не для секса тело продаёт, а для искусства, и не для себя, а за других хлопочет – то за сестру, чтобы исполнилась её мечта; то за Дино, какие мы между ними не были недопонимания в прошлом, чтобы за его спиной Карлос не совершил горькую ошибку. Этакая проститутка милосердия от моды.
- Я знал! – забыв и о Линне, и обо всём на свете, воскликнул Карлос, схватив Тома за щёки и смачно поцеловав в лоб. – Я как чувствовал, что мы ещё поработаем! Я так и видел тебя лицом одного проекта, у меня в голове уже есть образ! Ты будешь великолепен...
- Часовая болтовня и поцелуи входят в обязательную программу подготовки к фотосессии? – недовольно осведомился подошедший к ним Шулейман.
- Нет, - с улыбкой ответил Карлос, отпустив Тома и повернувшись к Оскару. – Но Том просто очарователен, от него невозможно оторваться. Ты не против, что я украду его у тебя ещё на одну съёмку? – он тронул парня за плечо.
Шулейман вопросительно выгнул брови и посмотрел на Тома, требуя объяснений.
- Ты не против? – Том шагнул к нему, повис на плече, подкупающе и умилительно заглядывая снизу в глаза.
Просил понять и отпустить на работу без обид и тактильно извинялся за то, что его трогал кто-то другой, напоминал «я твой!». Потом отлип, отшатнулся, рассудив, что не следует начинать ластиться – не та на нём одежда, чтобы не было неловко. От резких движений закружилась голова, и на долю мгновения взор заволокло чёрной дымкой. Том на секунду зажмурился, возвращая себе ясность сознания, развернулся и громко обратился к вернувшемуся, разговаривающему в отдалении с девушкой-ассистенткой визажисту:
- Линн! Мне нужно завить вторую половину головы.
Визажист подошёл, сведя брови, окинул Тома удивлённым взглядом.
- Я думал, ты сам закончишь с причёской.
- Сам я смыл макияж. Про причёску я ничего не говорил.
- Пойдём, - сказал Линн, взглянул на Оскара, которого до этого не заметил, и вместе с Томом пошёл к своему рабочему месту.
Выйдя на съёмочную площадку, Том ощутил странное сердцебиение. Сердце не колотилось, не пропускало удары, но... билось как-то неправильно. Неправильно, что он так отчётливо чувствовал и слышал биение своего сердца в груди и у основания горла, это ощущение рождало тревогу на уровне тела. Том отмахнулся от себя – не болит же, значит, всё в норме – и устремил взгляд на Карлоса, ожидая его указаний.
- Готовься показывать чудеса гибкости! – громко и задорно произнёс Монти. – Надеюсь, ты по-прежнему в отличной форме, - он взялся за камеру, извещая о начале сессии.
Камера щёлкала, Карлос отдавал направляющие команды и, как всегда, воодушевлённо и восторженно восклицал. Том исполнял то, что он говорил, где-то импровизировал, действуя скорее на автомате, нежели включившись в творческий процесс. Это была его работа, пусть и бывшая, и он умел её делать: правильно двигаться и замирать в той или иной позе, правильно смотреть.
Периодически на площадку на полусогнутых выходили световики, перемещали аппаратуру, по велению фотографа меняя угол падения света, и ретировались в тень. Карлос тоже подходил к Тому, объясняя не только словами, но и прикосновениями, что хочет увидеть, трогал Тома и ворочал, проводил ладонью по голой спине и торсу, не уставая вслух поражаться тем, какой он.
Шулейман, снова устроившийся в стороне, хмуро наблюдал за ними. Ему совсем не нравилось, что этот безумный итальянец трогает его Тома. То, что подобное совершенно нормально между фотографом и моделью в рабочие моменты, останавливало от того, чтобы вмешаться, но не успокаивало. Несмотря на то, что Оскар считал себя свободным от ревности и заявлял об этом всем, ему вообще не нравилось, когда к тому прикасался кто угодно чужой, не являющийся Тому родственником. В такие моменты его, словно охраняющую свою территорию собаку, на уровне инстинктов тянуло встать в стойку и безапелляционно напомнить, что это – принадлежит ему, никто другой не имеет права посягать на Тома ни прикосновением, ни неправильным взглядом, ни словом.
Да, Оскар не был ревнивцем, но был – собственником. Правильно некогда подметила подруга. Если его собственность добровольно уходила к кому-то, он воспринимал это спокойно; если же кто-то позволял себе посягнуть на его собственность, он готов был ломать распущенные руки и идти войной.
Том прогнулся назад под острым углом, уперев руки в поясницу и встав на носочки для сохранения равновесия.
- Потрясающе! – воскликнул Монти из-за фотоаппарата. – Где твой позвоночник? Он что, резиновый?
- Снимай, - сказал в ответ Том. – Я так долго не простою.
Карлос быстро щёлкнул три кадра и развернулся куда-то назад, ко всем помощникам:
- Мне нужны ножницы! Быстро принесите ножницы!
Ножницы нашли. Схватив их, Монти подлетел к Тому, встал перед ним на одно колено и, взяв его правую ногу, оттянул и намеренно неровно отрезал носок лосин, так, чтобы голой оказалась половина ступни. То же самое проделал со вторым носком и, поднявшись, скомандовал:
- Повтори предыдущую позу.
Том встряхнул ногами, ноющими от непривычной нагрузки на пальцы, выдохнул и вновь поднялся на носочки и прогнулся, поддерживая самого себя. Щёлк. Есть кадр.
- Гениально! Ты само совершенство!
Оскар презрительно скривил губы. Карлосу не за горами полтинник, а всё ведёт себя как восторженный щенок. Впрочем, если бы экзальтированное восхищение фотографа не было направленно на Тома, Шулеймана бы его поведение просто раздражало. Ему, привыкшему быть центром вселенной в любой ситуации и центром внимания в любой компании, всегда не нравились излишне громкие и взбалмошные люди, пытающиеся перетянуть одеяло на себя. Такие шумливые шуты вызывали в нём недовольство и чувство брезгливой снисходительности.
- Я тебя люблю!
Шулейман стукнул пальцами по локтю. Почему Том выбирает таких людей? Есть же нормальные фотографы, которые молча делают свою работу и говорят только по делу; сам Том при всей своей эмоциональности не ведёт себя так, когда снимает кого-то. Но из всех фотографов мира он выбрал именно этого перевозбуждённого по жизни итальянца в качестве друга и единственного фотографа, с которым готов изредка продолжать работать. И из всех мировых дизайнеров он выбрал в тех же качествах самого двинутого, ещё и породнился с ним стараниями сестрицы. Кажется, Тома бессознательно влекло к тем, кто собой заполоняет всё пространство вокруг, Оскар и сам был тому подтверждением. Исключением служил лишь Марсель, но он, по мнению Шулеймана, вообще по всем параметрам был Тому не в тему, и исключение лишь подтверждает правило.
- Потрясающе! – громко прокомментировал Монти очередную позу, которую выдал Том.
Съёмка шла уже сорок минут, примерно половина пути пройдена. Поставив обе ноги на пол, Том хотел занять новую позу, но повело, в глаза затёк чёрный туман, заслоняя окружающую обстановку. Покачнувшись, заплетясь ногами, Том сделал шаг в сторону, протянул руку к высокому напольному осветителю. Но пальцы не успели схватиться, соскользнули, и он, в последнюю секунду увидев лишь темноту, рухнул на пол поломанной куклой.
Щёлк. Плюс ещё один кадр.
- Том? – выглянув из-за камеры, позвал Карлос.
Он помнил, какие нестандартные импровизации выдавал Том [Джерри] в прошлом, потому не ударился в панику сразу же. В отличие от фотографа Шулейман не обманулся, что всё идёт по плану, выскочил на съёмочную площадку и склонился над Томом, вглядываясь в его лицо.
Том был бледный, даже от губ оттёк цвет, лежал без единого движения, без чувств; не до конца закрытые веки приоткрывали взору подкатанные, слепые глаза, что смотрелось жутковато. Обморок. Шулейман позвал его, похлопал по белым щекам, пощупал пульс и выругался от эмоций: медленный пульс еле прощупывался. Всё-таки не выдержал организм издевательства голоданием, сломался, получив нагрузку.
У Оскара в груди сжалось, похолодело. До онемения пальцев пробрал страх от мысли, что сердце Тома, выдержав так много всего, может остановиться столь нелепо. Не позволяя себе поддаться этому студящему страху, Шулейман поднял Тома на руки и понёс к выходу. За ними поспешил растерянный, испуганный Монти:
- Я могу чем-то помочь?
- Беги вниз и открой машину. Ключ в кармане, - ответил ему Оскар и повернулся левым бедром, где в кармане джинсов лежали ключи.
Быстро покивав, Карлос достал ключи и буквально побежал исполнять указание. Шулейман повернулся к стоящему неподалёку, непонимающе и напряжённо наблюдающему за происходящим визажисту:
- Возьми наши куртки, - приказал коротко, и, когда Линн открыл рот, чтобы сказать, что он ему не прислуга, жёстко добавил: - Только попробуй не сделать.
Линн действительно не решился показать характер и ослушаться, хоть и не знал, кто такой Шулейман. Сняв с вешалки куртки, он тоже пошёл за остальными. Том пришёл в себя по пути на улицу, дёрнулся, не поняв с отключки, где он и кто его куда-то тащит. Шулейман лишь крепче прижал его к себе:
- Не дёргайся, - осадил и объяснил по существу: - Ты потерял сознание, мы идём к машине, поедем в клинику.
Том хотел сказать, что ему не требуется медицинская помощь, но сил на это не было, и он, послушно не сопротивляясь, склонил голову к плечу Оскара. Карлос ждал около машины с открытыми дверями, нервно дёргая ногой. Усадив Тома на переднее пассажирское кресло, Шулейман завернул его в свою куртку, которая была на порядок больше и потому больше подходила для такой цели, бросил его куртку назад и, захлопнув свою дверцу, завёл двигатель, срывая автомобиль с места.
Обследование показало, что угрозы для жизни нет. Вопреки предложениям врачей Оскар не оставил Тома в клинике, не захотел доверять его другим специалистам, раз уж они всё равно не могут сделать ничего, чего бы не мог он. Лучше сам за ним присмотрит и вправит ему мозги.
- Я сам могу дойти, мне не плохо, - мягко сказал Том, когда они остановились около дома, и Оскар снова хотел взять его на руки.
- Хочешь помочь – держись, - отрезал Шулейман, давая понять, что ни спора, ни диалога не будет.
Том виновато потупился, не стал спорить и протянул руки, обхватил Оскара за шею, когда тот поднял его на руки и ногой захлопнул дверцу машины, прижался к груди. Голова немного подкруживалась.
Шулейман поставил Тома на пол только около двери в квартиру, чтобы открыть её, поскольку Жазель не было дома. Потом занёс его в спальню и уложил на кровать, отложив в сторону свою куртку. Взяв из шкафа домашние штаны и футболку, Оскар положил их на кровать рядом с Томом и спросил:
- Сам переоденешься? – своего недовольства от всей этой ситуации он не скрывал и не попытался сделать добрый тон.
Том кивнул. Переодеться ему точно под силу, он даже вставать не будет.
- Пойду, приготовлю тебе что-нибудь поесть, - сообщил Шулейман. – Не вздумай вставать. Если станет плохо – кричи. Или позвони, - он сунул Тому в руки его телефон и удалился из комнаты, оставив дверь открытой.
К его возвращению Том был уже переодет, полулежал на поставленных одна на другую высоких подушках. Когда Оскар сел на кровать, Том покосился глубокую миску в его руках, наполненную неаппетитной густой жижей непонятного, ближе к бурому цвета.
- Закрой глаза и ешь, - безапелляционно отчеканил Шулейман и зачерпнул жижу ложкой.
Том послушно, смиренно закрыл глаза и открыл рот и получил первую ложку обеда. На вкус непонятное нечто было лучше, чем на вид, но его вкус не походил ни на одно конкретное известное Тому блюдо. Что бы Оскар ни намешал в одной тарелке, Том не мог с уверенностью разделить вкус на составные продукты и быстро бросил попытки это сделать, открывал рот, закрывал, глотал, что в него положили.
Проглотив последнюю ложку щедрой порции, Том открыл глаза и снова взглянул на опустевшую миску.
- Что это было?
- Проще сказать, чего там не было, - сказал Оскар и убрал тарелку на тумбочку.
Увидев недоверчивый, сомневающийся взгляд Тома, он добавил:
- Не бойся, там были исключительно съедобные, сочетаемые между собой продукты. Я всё блендером измельчил, чтобы облегчить твоему желудку задачу. И предупреждаю – если затошнит, зажму тебе рот, и будешь глотать по второму кругу. Тебя не вырвет.
Как бы ни были отвратительны его слова, Том смирно кивнул, соглашаясь с ним. Понимал – сам виноват. Говорил, что всё с ним в порядке есть и будет, всё под контролем, но лишился чувств; обещал сказать, если почувствует себя нехорошо, но умолчал об этом. Его идиотизм снова вышел им обоим боком. Потому Оскар имел полное право злиться и воспитывать его, как несмышленого котёнка. Заслужил, не надо было покупаться на обманчивую эйфорию лёгкости и пытаться прыгнуть выше головы. Мало лжи и причинённых волнений, мог ведь неудачно упасть и удариться головой, вторая травма за столь короткий промежуток времени могла не пройти бесследно для его мозга и психики.
Шулейман некоторое время молчал, пристально, пытливо и сурово разглядывая Тома, и произнёс:
- Почему ты не сказал, что тебе плохо? И не говори, что до последнего чувствовал себя прекрасно. В обморок ни с того ни с сего не падают.
Том потупил взгляд, прикусил губу. Стыдно. Сейчас ему было стыдно за то, что обманул Оскара и в очередной раз доставил ему неприятности, заставил волноваться.
- Мне с самого утра сегодня было нехорошо.
- Почему не сказал? – твёрдо, не оставляя возможности увильнуть, спросил Шулейман. – Обещал же.
Том и не собирался увиливать. Не сейчас. Намолчался уже.
- Я думал, что ничего страшного от лёгкого недомогания не произойдёт, что я справлюсь. До фотосессии ведь оставались считанные часы, я не хотел сходить с дистанции перед самым финишем. Ты бы заставил меня поесть или вообще не пустил на съёмку, если бы я сказал, - Том говорил виновато, не поднимая глаз.
- Ты понимаешь, что теперь я не поверю ни единому твоему обещанию?
Том ещё ниже опустил повинную голову, сжался весь.
- Понимаю.
Оскар принёс из ванной весы, купленные Жазель по его указу к выписке Тома из клиники, и поставил на них Тома. Электронное табло показало жуткую цифру – сорок шесть килограмм шестьсот граммов. И это после еды. У Тома сдавило под ложечкой. Это действительно ненормально - заигрался, довёл себя, а Оскар снова с ним носится, пусть и не скрывает своего дурного расположения духа, на руках носит и кормит с рук.
- Прописываю тебе постельный режим, пока не поправишься – во всех смыслах, - сказал Шулейман, вернув Тома на кровать. – Надеюсь, не будешь спорить? – посмотрел строго.
- А...
- Никакого секса, - отрезал Оскар, угадав, о какой детали своего постельного режима хотел уточнить Том.
Том закусил губы и кивнул. Потом осторожно спросил:
- Можно мне в туалет и душ ходить?
- В туалет можно. В душ я буду тебя сопровождать, вдруг упадёшь.
Такой присмотр показался Тому лишним, но он промолчал. Шулейман тоже лёг и обнял его одной рукой, позволяя устроиться под боком. Поняв, что Оскар, несмотря на своё настроение, не отлучает его от себя, Том незамедлительно подлез к нему, пригрелся, положил голову на грудь.
- Спи давай, - сказал Шулейман через пару минут, маскируя нежность и заботу за пренебрежительным тоном. – Вижу же, что хочешь. Я с тобой полежу.
Том закрыл глаза и как по команде уже через полминуты спал. С ним всегда так – когда что-то не так, он начинает много, много, много спать. Будто животное, которое таким образом лечится. Кот.
Оскар некоторое время смотрел на Тома, спящего у него на плече, и поцеловал в лоб. Том поднял голову, посмотрел соловьиными глазами, видно, не проснувшись, вернул поцелуй, коснувшись губами колкой щеки, и снова лёг и погрузился в сон.
Сердце защемило от побежавшей по венам нежности. Оскар улыбнулся уголками губ. Он не сказал Тому, как испугался за него, как испугался, что его потеряет, не захотел тревожить его этим. Том и без этого знал, насколько дорог и насколько нужен.
Сколько пределов пройдено, а Шулейман продолжал подсаживаться на него всё больше, глубже увязать в любви, давно ставшей составным элементом толкаемой сердцем крови. Сильнее любить невозможно, но сколько раз он так думал в прошлом? Больше не думал, смирился, что, вполне возможно, однажды наступит момент, когда не сможет без Тома дышать.
Сегодня – и сейчас, обнимая его, чувствуя его тепло – Оскар на ещё один уровень выше понял, насколько Том для него важен. Без него никак. Оскар уже не мог представить свою жизнь без него, так глубоко Том проник под кожу, став одной из витальных потребностей.