Глава 18
Том проснулся от собственного бухающего кашля. Сев, согнулся, прижал кулаки к груди, где разгорелась и вспыхивала с каждым выбросом воздуха боль. Разбуженный производимым им шумом Шулейман тоже сел, спросонья и хмурясь, и щурясь.
- Ты чего кашляешь?
- Подавился, - сдавленно и сипло ответил Том, глянув на него мокрыми от навернувшихся рефлекторных слёз глазами.
- Чем, языком? – грубовато сказал Оскар.
- Слюной.
Лживые слова слетали с языка сами собой, в то время как мозг ещё не успел полностью проснуться и выделить причину лжи. Не успев подумать, Том солгал на автомате. Совладав с кашлем, шмыгнул носом и без надобности утёр его тыльной стороной ладони. В груди догорала остаточная боль, но её хотя бы перестало разрывать.
- Ты не заболел часом? – спросил Оскар.
- С чего бы? – Том посмотрел на него. – Я чувствую себя хорошо. Оскар, я всего лишь покашлял.
Выбравшись из постели под внимательным взглядом Оскара, он надел спортивные штаны, а домашнюю футболку просто взял в руки, не определившись, положить её в стирку или надеть после душа. Решит позже.
- Я в душ, - сообщил Том. – Пойдёшь со мной?
Себе тоже лгал – что чувствует себя хорошо, что не чувствует недомогания. Шулейман заключил:
- Ты точно заболел: впервые добровольно позвал меня с собой в душ.
Том в ответ уклончиво и кокетливо пожал плечами:
- Я попробовал и мне понравилось.
Как бы ни изображал сурового доктора, отказываться от такого предложения было глупо и совсем не в его стиле. Также покинув постель, Оскар подошёл к Тому и ухмыльнулся:
- В таком случае ты зря оделся.
- Мне неудобно ходить голышом.
- Перед кем неудобно? – пренебрежительно фыркнул Шулейман.
- Перед собой. Мне неудобно, когда... - Том провёл ладонью на уровне паха, - всё болтается в свободном полёте.
- Чертовски оригинальная метафора, - посмеялся Оскар и без предупреждения резко сдёрнул с Тома штаны с трусами, с пошлой ухмылкой на губах потянулся рукой. – Могу подержать.
Том уклонился, отшатнулся от него, запутался в спущенных, опутавших ноги штанах и белье. Устоял, хотел натянуть одежду обратно, но получил шлепок по руке, а затем, когда подчинился и выпрямился, шлепок по попе.
- Пойдём. Только одежду оставь здесь.
В душе Том потянулся поцеловать, осторожно, сохраняя расстояние между телами, по которым стекала тёплая вода, как будто неизвестно, что в итоге они будут трахаться до потери дыхания. Но совершенно не к месту непреодолимо защекотало в носу, и Том, не успев предпринять попытки сдержаться, громко чихнул, приложившись лицом об плечо Оскара. В следующую секунду, не поднимая голову, зажал нос руками, испугавшись, что что-то могло вылететь. Повезло, чих получился сухим. Но удар не прошёл бесследно – из носа пошла кровь, просачиваясь из-под ладоней.
Ёмко выразив крепким матом свои мысли по поводу этой достаточно комичной ситуации, поворотливости Тома, Шулейман сказал:
- Тебя никто не может убить, но сам себя ты калечишь запросто. – Он взял с крючка небольшое полотенце и протянул Тому. – Зажми.
- Зачем? – спросил Том, опустив руки от лица. – Мы в душе, вода и так всё смоет.
- Зажми, я сказал.
Взяв полотенце, Том зажал им разбитый нос, взглянул на Оскара. Кажется, секса после этого казуса не будет. Взгляд Оскара выражал что угодно, но только не возбуждение и желание продолжать то, что они не успели начать.
- Тебя это остановит? – спросил Том.
- А сам как думаешь? – вопросом на вопрос ответил Шулейман тоном, не оставляющим сомнений в том, что сложившаяся ситуация его не заводит.
Всё верно, приятное времяпрепровождение в душе накрылось медным тазом. Вернее – окровавленным полотенцем. Вздохнув, Том опустился на корточки, прислонившись спиной к стеклянной стенке кабинки. И зашёлся новым приступом кашля.
Кровь попала в горло, в рот, вперемешку со слюной потекла по подбородку, делая картину достойной фильма ужасов, пока Том кашлял, схватившись за основание горла, второй рукой сжимая опущенное испачканное полотенце. Откашлявшись, Том отвернулся и сплюнул кровь, потом исподлобья глянул на Оскара, присевшего рядом с ним.
- Всё ещё утверждаешь, что не заболел? – поинтересовался Шулейман.
- Не заболел, - ответил Том.
Хотел встать, но, не успев осознать стремительно вызревшее желание, чихнул. Из носа вылетел сгусток крови и приземлился на пол кабины, отвратительно расползаясь и окрашивая воду в розовый цвет. Мало этого, ещё и разъехался жабкой.
- Да что это такое?! – воскликнул Том, с досадой ударив кулаками по бёдрам.
Вишенка, блять, на торте его казуса. Том закрыл ладонью лицо, горя стыдом, прячась от страшащей мысли, что увиденного не стереть из памяти. Он ненавидел, ненавидел, когда Оскар видел у него что-то такое, неприглядное, неприятное, жизненное. Не выдержав, Шулейман негромко, гортанно засмеялся, упёршись лбом в основание кулака.
- Обычно, это с женщинами можно столкнуться с неожиданным кровотечением. Меня миновало, но ты восполнил этот пробел.
С одной стороны, попустило от того, что Оскар отреагировал с юмором на эту неприятную ситуацию; с другой – он ещё и издевается! Подняв голову, Том надулся, но по-прежнему не смотрел на Оскара. Потрогал лицо, проверяя, нет ли ещё чего-то некрасивого. Откинувшись лопатками на стенку кабины, Шулейман повернул голову к Тому и спросил:
- С каким больным ты успел пообщаться, или где перемёрз?
- Ни с кем. Нигде, - ответил Том, шмыгнув носом.
- Ага. Болезни к тебе пристают не по причине, а просто потому, что ты им очень нравишься. Вчера утром ты уезжал здоровым, а вернулся больным, вывод напрашивается сам собой. Вопрос повторить?
Том вздохнул и сознался:
- Вчера после показа я пошёл гулять, захотел посмотреть предновогодний Эдинбург, из окна машины он выглядел очень красивым. А у меня куртка холодная, пошёл дождь со снегом, и я не сразу понял, что на улице холоднее, чем казалось. Холод же не сразу ощущается... Но мне очень хотелось погулять, - озвучил такую версию, которая убережёт головы Миранды от отсечения, поскольку он в этой истории вовсе не фигурировал. Только сам виноват.
- Тебя история с Финляндией ничему не научила? – подперев кулаком щёку, неодобрительно спросил Шулейман.
- В Финляндии я был без верхней одежды и в тапочках, - уверовав в свою неправдивую правду, возразил Том, - а вчера всего лишь одет немного не по погоде. И температура в Хельсинки в тот вечер и вчера несравнима.
- Без разницы. Знаешь же, что плохо переносишь холод, так какого хрена сам себе вредишь? – выговорил его Оскар, как глупого ребёнка.
- Я не подумал, - Том опустил глаза, предпочтя соответствовать амплуа неразумного ребёнка и повиниться.
- В следующий раз думай. Пойдём, - Шулейман поднялся и протянул Тому руку. – Тебе надо измерить температуру.
- Ничего мне не надо мерить, - Том не дал руку и отстранился от него. – У меня нет температуры, я не болею. Просто чуть-чуть простудился. И я ещё не помылся.
- Ты в курсе, что чем больше ты увиливаешь, тем больше я убеждаюсь, что мне не кажется, и проблема имеется?
Том сконфуженно прикусил изнутри губу. Действительно, он всегда так делает, когда хочет что-то скрыть или преуменьшить. Оскар заметил за ним то, чего он сам ранее не замечал.
- Давай поступим так, - сказал Том, ища компромисс – и способ всё-таки увильнуть, - если я почувствую себя плохо, то скажу тебе и соглашусь, что заболел.
Шулейман сложил руки на груди, сощурился:
- Где-то я это уже слышал. Напомнить – где и чем закончилось твоё честное слово? Кстати, после того раза я сказал, что больше не буду верить твоим обещаниям.
- В этот раз я не солгу, - твёрдо качнул головой Том и снова снизу посмотрел на Оскара. – Зачем мне себе вредить?
- На вопрос «зачем?» ты мне должен ответить, потому что факты говорят сами за себя – ты это делаешь.
- Это было всего раз, - развёл руками Том.
- А тот эпический случай, когда ты решил поиграть в самурая и сделать себе харакири, после чего мою кухню отмывали от крови? А когда ты умолчал о том, что видишь Джерри?..
Желая закончить спор, в котором он был без минуты разгромлен в пух и прах, Том поднялся на ноги и, откатившись к своему предложению, протянул Оскару руку:
- Договорились?
- А так можно было? Сделать вид, что о том, что неудобно тебе, не шло речи.
- Оскар... - Том склонил голову набок, смотря на парня и продолжая держать руку протянутой в ожидании скрепляющего уговор рукопожатия.
- Ладно, - нехотя согласился Шулейман и пожал ему руку, встряхнув тонкую кисть. – Но если ты...
- Если я обману, ты меня накажешь, - перебив его, с готовностью сказал Том.
Пришла головная боль, но лёгкая, точечно взрывающаяся в височных областях, её можно было игнорировать. Не отпуская руки Тома, Оскар сощурился:
- Мне кажется, или на то и расчёт?
- Кажется, - ответил Том и высвободил ладонь. – Не факт, что мне понравится, как ты будешь меня наказывать. Что-то мне подсказывает, что нет.
Помолчал, закусив, жуя губы, и обратился к Оскару:
- Мы будем что-нибудь делать?
- Я с тобой чахоточным ничего делать не буду, - отрезал Шулейман и отвернулся, чтобы переключить душ на лейку и приступить непосредственно к мытью.
Но Том шагнул к нему, развернул к себе и поцеловал, нежно обхватив лицо ладонями.
- Ты меня не переубедишь, - сказал Оскар, отстранив его от себя.
Том не сдался, пошёл на второй заход, целуя увереннее, обхватив за шею. Во-первых, на самом деле чувствовал себя не так плохо, чтобы лежать и ничего не хотеть. Во-вторых, настроился. В-третьих, должен был доказать, что он в порядке.
- Почему твоё «нет» означает «нет», а моё «нет» не значит ничего? – поинтересовался Шулейман, вновь прервав поцелуй, но более не пытался оттолкнуть Тома.
- Потому что я говорю «нет», когда на самом деле никак не могу. А ты отказываешься, когда думаешь, что лучше меня поберечь. И к кому мне ещё приставать?
- Так-то мне тоже не к кому. И ты отказываешь не только тогда, когда никак, но и когда хочешь поиграть и помучить меня.
- В таких случаях ты не слушаешь моё «нет» и добиваешься своего – или сразу, или через некоторое время, - Том поднялся на носочки и обхватил губами мочку уха, лизнул, потом поцеловал в висок, в скулу, прижимаясь к торсу Оскара.
- У меня начинает складываться ощущение, что меня нагло эксплуатируют, - показав в усмешке зубы, сказал Шулейман.
Сам не совсем понял, как его ладони оказались у Тома на пояснице и сползли на задницу, наминали половинки.
- Разве ты против?
Чуть отстранившись, Том скользнул пальцами по животу Оскара вниз. Не достигнув цели, кашлянул в себя, дёрнувшись, и поднял правую руку:
- Я в порядке.
Шулейман смотрел ему в глаза, решая непростую дилемму. С одной стороны, хотелось (и правильно было) остаться твёрдым, оттолкнуть Тома и продолжить стоять на своём и вправлять ему мозги. С другой стороны, хотелось поддаться и получить удовольствие. Прислушавшись к себе, убедившись, что сейчас внезапно не чихнёт, Том подался к Оскару, проведя ладонями по широким загорелым плечам, и снова поцеловал, склоняя чашу весов в его голове в сторону второго варианта. Шулейман ответил, сам прижал его к себе, рассудив, что может позволить себе поддаться бессовестному провокатору и эксплуататору. Состояние Тома в самом деле не было настолько плохим или настораживающим, чтобы отказывать ему - и себе, укладывать его в постель и начинать немедленно лечить.
Развернув Тома лицом к стене, Оскар опустился на колени и развёл ему ягодицы, припал губами к колечку мышц, провёл языком, расслабляя. Том сложил руки на стене и упёрся в них лбом, прогибаясь в пояснице. Он уже признал перед собой и принял, что такая неприлично интимная ласка очень, очень нравится ему, и научился принимать её без стыдливого ужаса. Когда Оскар начал выводить кончиком языка лучи по складкам сфинктера, по телу Тома прошла особенно приязненная дрожь; он сжал кулаки, готовый уже просить, чтобы Оскар в него скорее вошёл.
Головная боль, отступившая на время оргазма, после него вернулась более сильной, растеклась не только в висках, но и во лбу пульсирующей тяжестью. Есть не хотелось. Том поковырял завтрак и съел меньше половины для вида и ради того, чтобы что-то упало в желудок. То же самое повторилось в обед с той лишь разницей, что Жазель приготовила потрясающе ароматное и аппетитное блюдо, от которого слюнки текли. Слюна выделялась, но когда отрезал кусочек баранины с запеченными овощами и клал его в рот, желудок не проявлял к пище никакого интереса и не желал её принимать. Том хотел сам приготовить обед – именно это блюдо, которое впоследствии поручил Жазель, - но понял, что у него недостаточно сил для долгого стояния у плиты и активной возни с продуктами.
К вечеру Том стал совсем плох. С приходом сумерек хотел пойти поснимать площадь, украшенную к уже прошедшему Рождеству, но уже два часа лежал на застеленной кровати в своей бывшей комнате. Одевшись, прилёг на минуту отдохнуть и не нашёл в себе сил встать. Приступы кашля учащались.
Зайдя в мрачную комнату, где горела лишь треть освещения, Шулейман обнаружил одетое тело, валяющееся на кровати поверх покрывала. Сев на край кровати, он произнёс:
- Что-то мне не нравится, как ты выглядишь.
- А говорил, что я тебя привлекаю в любом виде, - слабо улыбнувшись, попытался отшутиться Том.
Оскар протянул руку и приложил ладонь к его горячему лбу, после чего молча удалился куда-то. Вернувшись с термометром, он измерил Тому температуру. Тридцать восемь и четыре. Не критично, но и ничего хорошего в этом нет.
- Вызову доктора, - опустив термометр, заключил Шулейман.
- Не надо доктора, - сказал Том, поднявшись на локтях. – Просто дай мне какое-нибудь жаропонижающее.
- Такую температуру не надо сбивать, если она не затягивается, - поправил его Оскар.
Том кивнул, уяснив для себя кое-что новое. Он всегда полагал, что если не здоровится, то нужно просто выпить лекарство. Так ещё Феликс научил, который, когда Том в детстве болел, никогда не показывал его врачам, сам прописывал лечение и скармливал ему жмени таблеток и много-много микстур и, конечно, кутал его, отпаивал и не отходил ни на минуту. Это всегда помогало.
- Значит, подожду, пока сама спадёт, - произнёс Том, не зная, что ещё сказать.
Третьего варианта не было. Вернее, мог быть, но он не хотел обращаться за медицинской помощью и подписываться под тем, что ему достаточно плохо, чтобы не мог справиться сам. У них планы, завтра вылет на Гавайские острова, где они встретят Новый Год и проведут традиционные каникулы; Оскар, как и обещал, предоставил ему право выбора, и Том, вспомнив, какими красивыми и необыкновенными показывают Гавайи в кино и мультфильмах, выбрал это направление. Не время, совсем не время болеть.
- Надеюсь, ты не собираешься идти гулять в таком состоянии? – произнёс Шулейман, кивнув на одежду Тома.
- Собирался. Но не пойду, - качнул головой Том.
Потянулся, не поднимая рук, натягивая ноющие, налитые тяжестью мышцы. Непроизвольно мимолётно поморщился от этой ломоты во всём теле, особенно в верхней части, которую напрягал из-за позы. Оскар включил полное освещение, чтобы лучше его видеть. Том зажмурился от яркого света, режущего воспалённые глаза, провоцирующего усиление головной боли. Потом открыл глаза, сильно щурясь. Глаза у него были покрасневшие, слезящиеся, нездоровые. Шулейман всё это видел и спросил:
- Приглушить?
Том кивнул, лёг на бок, подтянув колени к животу. Хотел пить, но мысль о необходимости встать и дойти до кухни казалась невыносимой. Клонило в сон, но заснуть не моглось из-за головной боли и непонятного дискомфортного ощущения в груди, как будто пытался, пытался и никак не мог вдохнуть достаточно воздуха.
Шулейман нахмурился, прислушиваясь, и сказал:
- Мне не нравится, как ты дышишь.
Дыхание у Тома было учащённым, тяжёлым. Он снова отшутился:
- К чему ты только ни придирался, но сказать, что тебе не нравится, как я дышу, это край.
- Клоунаду не устраивай.
Оскар перевернул Тома на спину, и Том закашлялся, закрыл одной рукой рот, чтобы не разбрызгать капельки слюны, а вторую прижал к груди.
- Пойдём, нечего здесь валяться, - сказал Оскар и потянул Тома за руку, усаживая.
Оскар хотел поднять его на руки, чтобы перенести в спальню, но Том остановил его:
- Не надо, я могу сам дойти. Только поддержи меня, - попросил, перестав скрывать свою невозможную болезненную слабость.
Шулейман раздражённо выдохнул, но послушался, довёл опирающегося на него Тома до кровати и помог лечь. Не спросив, надо ли, раздел его до белья, отмечая, что кожа у Тома горячая и сухая. Накинув на Тома одеяло, Оскар достал из кармана мобильник, чтобы позвонить в клинику. Собрав все силы в кулак, Том подскочил и схватил Оскара за руку, в которой он держал телефон.
- Оскар, не надо. Я не нуждаюсь в медицинской помощи.
- Ты хочешь дождаться, когда начнёшь умирать, чтобы не осталось сомнений в необходимости лечения? – грубо ответил Шулейман, прямо посмотрев Тому в глаза, и стряхнул с себя его руку.
- Я не...
Вместо окончания высказывания Том согнулся, упёршись лбом в постель, зайдясь болезненным, выворачивающим лёгкие кашлем. Оскар насилу разогнул его и уложил обратно.
- Ляг. Не на спину, лучше на бок.
Доктора Шулейман вызвал. Сидел в кресле, пока женщина проводила осмотр, слушал и бдительно следил, чтобы Том не противился её манипуляциям. Том и не противился, только глаза с трудом держал открытыми, но на вопросы отвечал. Вердикт врача гласил – подозрения на острый бронхит. Но для окончательной постановки диагноза необходимо провести анализы и рентгенографию.
- Оскар, можно поговорить с тобой? – спросил Том, когда доктор всё это озвучила.
- Мадам, подождите за дверью, - попросил Шулейман и, когда врач закрыла за собой дверь, вопросительно кивнул Тому.
- Оскар, давай все эти обследования я пройду завтра.
- Ты опять? – строго одёрнул его Шулейман.
Том качнул головой:
- Я согласен на анализы и что там ещё надо, но сейчас я очень хочу спать. Пожалуйста, давай завтра.
Оскар подумал над жалобной просьбой, не сводя с Тома сурового взгляда, и, сказав: «Сейчас вернусь, подожди», вышел к доктору. Посоветовался, можно ли подождать до завтра, позволяет ли это состояние Тома. Доктор сказала, что до утра можно повременить, поскольку состояние Тома не было тяжёлым, и выдала рекомендации по облегчению симптомов болезни. Никаких сильных профильных препаратов до уверенной постановки диагноза она прописывать не стала.
Проводив доктора, Шулейман подогрел молока, добавил туда мёда и отнёс Тому.
- Спасибо, - немного смущённо проговорил Том, обнимая ладонями греющую чашку, и сделал маленький глоток, облизнул сладкие губы. – Вкусненько.
- Пожалуйста. Народные средства тоже иногда помогают.
Выпив половину, Том лёг на левый бок, лицом к тумбочке, куда поставил кружку с ароматным сладким молоком, и Оскару, сидящему на краю кровати. Взял чашку, но не сделал глотка, понимая, что в таком положении прольёт всё на подушку. Свёл брови, пытаясь придумать, как продолжить пить, не вставая.
- Есть идеи? – осведомился Шулейман, догадавшись, по какому поводу Том хмурится в натужной задумчивости.
Том перевёл к нему вопросительный взгляд, и Оскар дал ему ответ задачи:
- Сейчас принесу трубочку.
Вернувшись с кухни с тремя гибкими соломками, вставленными друг в друга, Шулейман забрал чашку с молоком, бросил в неё конструкцию и присел на корточки, подав Тому конец получившейся длиной трубочки и держа кружку так, чтобы он мог пить, лёжа на боку и не поднимая головы. Обхватив губами трубочку, потянув молоко, Том улыбнулся, так этот заботливый жест Оскара был мил. Мил, мил, бесконечно мил. Заслуживает ли он этого? Хотелось верить, что да.
- Куплю тебе детскую бутылочку, чтобы мог пить в любом положении, - сказал Оскар.
Не успев проглотить молоко, Том прыснул смехом, и всё потекло по лицу на подушку. Прикрыл ладонью нижнюю половину лица.
- Что ты за человек? – выказал возмущение Шулейман. – Я всё предусмотрел, а ты всё равно умудрился обсвинячиться.
Но, тем не менее, вытащил из упаковки салфетку и вытер Тому лицо и руку.
- Прости... - проговорил Том смущённо и виновато и завозился. – Лучше я сяду.
- Лежи уже, - Оскар надавил ему на плечо, не давая подняться. – Допьёшь так, потом уберём эту подушку.
Когда молоко было допито, Шулейман поставил кружку на тумбочку, выкинул на пол испачканную подушку, разложил остальные, подсунув чистую Тому под голову, разделся и лёг рядом. Спать ещё не хотел совсем, на часах было детское время, но не мог оставить больного Тома одного, а сидеть на кровати и смотреть на него так себе идея и веселье. Да и живая грелка Тому не помешает, его пока не знобило, но тепло в таких ситуациях не бывает лишним.
Том несмело прижался к Оскару, опасаясь того, что виноват перед ним – в том, что свинья, что заболел, что соврал, и вообще по жизни виноват. Но Оскар не высказал ему ничего, принял, обнял, и Том почувствовал, что теперь может спать. Проведя носом по виску Тома, Шулейман сказал:
- Ты сладко пахнешь.
- Молоко на волосы попало, - улыбнувшись, ответил Том.
Поднял голову, столкнувшись взглядом с взглядом Оскара. Несколько секунд молчали, смотря друг другу в глаза, и осталось непонятным, кто первым потянулся к губам другого, кажется, оба. Целуя без отчётливой животной страсти, глубоко, вдумчиво и тягуче, Шулейман перевернул Тома на спину. Том согнул ноги в коленях, предвкушая неспешный, плавящий секс... и зашёлся дерущим кашлем.
Избавившись от помутнения, Шулейман поднялся с него.
- Всё, спи. На бок ляг.
Том послушался без нареканий, снова устроился у Оскара под боком, поджав руки к груди и продолжая тихонько, в себя покашливать.
В пять утра, в самый тёмный и сонный предрассветный час Шулейман проснулся от кашля Тома. Том всё ещё, до последнего пытался задушить в себе кашель, но в итоге задушил только себя. Он завалился на правый бок, спиной к Оскару, свернувшись в позу зародыша, сотрясался, дрожал, сбив одеяло к коленям, снова и снова заходясь лающим, давящим кашлем. Температура подскочила до сорока.
Включив прикроватную лампу, Оскар схватил Тома, колотящегося и мелкой ознобной, и крупной, судорожной дрожью, покрытого мокрой плёнкой пота, кажущегося холодным на охваченном жаром теле. Перевернул его к себе, силясь дозваться, потом попытался посадить, но Том был подобен жёсткой кукле и только мешал, будто не понимая, с кем он и чего от него хотят. Лицо у него было красное, тоже мокрое от пота и от рефлекторных слёз, что продолжали катиться из воспалённых глаз. Слёз от кашля и от боли, полыхающей в груди и обжигающей. Теперь его дыхание не просто хрипело, а отчётливо свистело, когда Тому удавалось схватить воздуха.
Том судорожно хватался за грудь и за горло, не пытался утереть потёкший нос. Ему было всерьёз страшно от того, что не может нормально дышать, не успевает, не может унять раздирающий кашель даже на полминуты. От недостатка кислорода охватывала паника, от натуги подскочило давление, грозясь порвать сосуды. Он стремился завалиться обратно на бок, и Оскар позволил ему это, придержал за плечо, чтобы не уткнулся лицом в подушку, и, матерясь от всей этой острой ситуации, схватил с тумбочки мобильник.
Шулейман вызвал неотложную помощь, описав им ситуацию, обругал несчастных, ни в чём не повинных медиков, чтобы поторапливались. После этого позвонил Жазель, сказал, чтобы приехала как можно скорее, пообещав ей за этот выход на работу тройную оплату и выходной в любой день на её выбор.
Диафрагма подскакивала от каждого кашля, по ней начала расползаться спазматическая боль; внутренности сотрясались, смещались. В конце концов Тома вырвало, совсем чуть-чуть, слюной с желудочным соком и желчью, но от этого стало ещё ужаснее, сложилось ощущение, что вовсе потерял контроль над своим телом.
Шулейман снова усадил Тома, привалив спиной к спинке кровати. Не знал, как ему помочь. Разжимать челюсти, чтобы вдохнул, или делать искусственное дыхание бесполезно, а ничего другого не шло в голову. Запоздало подумав, что изголовье кровати прохладное, что нехорошо при кашле, может вызвать дополнительный спазм бронхов, Оскар чертыхнулся и влез между Томом и спинкой. Прислонил Тома к себе, по возможности расправив ему плечи. Мелко, создавая вибрацию, постукивал его ладонью по груди, мерным тоном говоря над ухом:
- Успокойся. Кашель это не смертельно и не страшно. От кашля помогают лекарства, доктора с ними уже едут. Успокойся. Слышишь меня? Успокойся. Дыши...
То ли родной, успокаивающий голос помог, то ли массаж, но Том успокоился, перестал кашлять, задышал часто-часто, постепенно выравнивая ритм свистящего, одышливого дыхания. Оскар так и сидел с ним до приезда врачей, удерживал, когда Том захлёбывался новыми приступами кашля.
Не посчитав нужным надеть штаны, Шулейман наблюдал за тем, как Тому проводили первый осмотр, оказывали первую помощь и после неё снова проводили осмотр, более полный. Услышав от медиков заключение, что прямо сейчас Том не умрёт, естественно, сформулированное другими словами, Оскар потребовал, чтобы к ним на дом доставили всё необходимое для полной диагностики. Как в прошлый раз, шесть лет назад. Как и в прошлый раз, ему не смогли отказать. Среди бригады медиков была доктор, которая приезжала обследовать Тома в прошлый раз, она специально поехала, услышав, кто вызывает, побоялась доверять такой вызов более молодым и неопытным коллегам, которые прежде с Шулейманом не сталкивались.
Диагноз подтвердился – острый бронхит с угрозой перехода в пневмонию. У Тома никогда не было проблем с органами дыхания, но почему-то именно они давали сбой, если он переживал переохлаждение.
От медикаментов, которые ему вкололи и дали выпить, Том почувствовал себя лучше, перестал так удушливо заходиться кашлем, быстро заснул и проспал почти до обеда. Напившись воды из принесённой Оскаром бутылки и выпив первую из дневного списка таблетку, которую нужно было принимать натощак, Том закрутил крышку, помолчал немного и спросил:
- Когда у нас вылет?
- Мы никуда не летим.
- Почему? – удивился Том, но ответ был очевиден. – Оскар, если это из-за меня, то не надо... Мне от лекарств намного легче, просто возьмём всё это с собой, не надо отменять каникулы из-за того, что я заболел.
- Лучше закрой рот, - жёстко ответил ему Шулейман. – Я не хочу хоронить тебя в первых числах января. А слетать на отдых мы всегда успеем.
- Но это уже будет не Новый год.
- Никто не мешает мне думать, что он не прошёл, а ещё только должен наступить, тогда, когда мы поедем. Мы так уже пробовали. Ты только в этот раз не тупи.
- Постараюсь, - Том слабо, только губами улыбнулся.
Несмотря на то, Оскар его не винил, Том чувствовал себя очень, очень, очень виноватым. Надо же так – хотел сделать как лучше, договорился с Мирандой, что поучаствует только в первом дне показа, а получилось то, что получилось. Сидит насквозь больной, традиционные новогодние каникулы накрылись, а вместо них Оскар вынужден сидеть с ним дома и лечить. Из-за реакции Оскара, из-за того, что тот отменил свои планы – не просто планы, а традицию, что намного больше! – ради него, Том чувствовал себя ещё более виноватым. Виноватым за то, что бедовый и на него нельзя положиться.
Через час Шулейман отлучился куда-то и пришёл с подносом, известил:
- Обед.
- Спасибо, но я не голоден, - слабо, извинительно улыбнулся ему Том.
- В каком месте ты услышал, чтобы я тебя спрашивал? Я ставлю тебя перед фактом. Открывай рот, - Оскар сел на край кровати и зачерпнул ложку сырного супа. – Во-первых, я не собираюсь снова лечить тебя от истощения. Во-вторых, тебе показана высококалорийная диета, я узнавал.
- Я могу сам поесть, если это обязательно, - попытался Том отказаться от кормёжки с ложечки, но Шулейман только повторил:
- Открывай рот.
Том открыл. Так и пошло дальше, Оскар кормил его с ложечки в каждый приём пищи. Утром и вечером натирал Тому грудь и спину между лопаток прописанной мазью. Сам делал ему массаж этих областей, хотя можно было поручить это дело медсестре, медики и так приходили каждый день для контроля состояния больного. Следил за тем, чтобы Том не отлынивал от использования ингалятора, который не нравился Тому, поскольку надевался прозрачным намордником на рот и нос и напоминал что-то серьёзное больничное.
Кашель продолжал мучить Тома, но таких жутких удушающих приступов больше не было, лечение помогало. Днями температура держалась в районе более-менее безболезненных и комфортных тридцати восьми градусов, но к ночи подскакивала до сорока, и тогда его начинало жёстко знобить и лихорадить. В ночь на тридцать первое декабря, когда они ещё лежали при включенном свете и Оскар не разделся, Тома накрыло. В голове мелькали в усиленной, переполненной резким белым светом яркости картинки прошедшего показа. Мэрилин, Марс, модели, Миранда... Племянник, лицо племянника... Мэрилин, Мэрилин, Мэрилин... Оили... Откуда Оили? Её там не было. Оили виновата...
- Оскар, ты обращал внимание, что Марс рыжий? – заговорил Том.
- Я его не видел ни разу.
- Он рыжий, - утвердил Том.
- Хорошо, он рыжий. И?
- А Оили не рыжая, - качнул головой Том. – И Миранда. У нас в семье нет никого с рыжим цветом волос, - снова крутанул головой. - У Миранды, я уверен, тоже нет.
В голове пульсировали слова Мэрилин: «Интересно, в кого он рыжий?». Кажется, Том нашёл ответ на этот вопрос.
- Но Кими рыжий, - продолжал он. – То есть не совсем рыжий, но у него волосы с таким оттенком. Ты не думал, что?..
- Что Оили могла забеременеть от вашего родного-неродного брата, а отцовство спихнуть на психа-дизайнера, потому что это более выгодный, хотя и более чем сомнительный вариант? – Шулейман взглянул на Тома. – Она могла.
- Вот и я думаю... - отведя взгляд, проговорил Том с таким видом, будто разгадал страшный мировой заговор, и снова посмотрел на Оскара. – Надо поговорить с ней об этом, я ей позвоню.
- Только не сейчас, ладно?
Том согласно кивнул и удовлетворённый улёгся, устроившись у Оскара на плече, закрыл глаза. Но через полчаса, когда Оскар хотел встать, Том подскочил:
- Ты куда? – спросил, распахнув глаза.
- В туалет.
- Не ходи.
- Мне надо.
- Не ходи туда, - попросил, буквально взмолился Том, схватив Оскара за руку.
- Почему?
Шулейман понимал, что это издержки жара, и старался разговаривать с Томом, как с адекватным человеком, в адекватном диалоге. Другого всё равно не предлагалось. Том посмотрел на закрытую дверь и, вернув взгляд к Оскару, ответил:
- Там темно.
- Я включу свет.
Том покачал головой:
- Нет.
- Да, включу.
- Нет. Там... - Том как-то болезненно нахмурился, вновь покачал головой, так и не сформулировав, что там, за дверью. – Не ходи.
- Не беспокойся, я справлюсь со всеми чудовищами и маньяками, я большой и сильный мальчик.
- Я пойду с тобой.
- Сиди здесь. Я вернусь через пять минут.
- Я пойду с тобой, - полный решимости, повторил Том и, выпутавшись из одеяла, поднялся с кровати.
Бодрая прогулка до ванной комнаты оставила Тома без сил. Опустив крышку, он сел на унитаз.
- Я посижу тут, хорошо?
- Вообще-то унитаз мне нужен, - сказал в ответ Оскар, надеясь на остатки здравого смысла в голове Тома.
Но Том смотрел на него соловьиными глазами и хлопал ресницами, видно, слабо осознавая происходящее. Ругнувшись себе под нос, Шулейман отошёл к раковине, чтобы использовать её в качестве писсуара. Пока он справлял нужду, Том закрыл глаза и упал с унитаза. Заснул. У жаропонижающего, которое ему прописали на случай критически высокой температуры, был выраженный седативный побочный эффект.
Не ушибся, проснулся от удара об пол, удивлённо посмотрев на склонившегося над ним Оскара, и благополучно вернулся в постель.
Оскар сидел с Томом целыми днями, лежал с ним, грея своим теплом. Кутал, переодевал, проветривал комнату. Сначала носил в душ, потом водил, помогал помыться. Делал всё, что только можно. Том смотрел на всё это и поражался, не мог поверить, как ни понимал, что происходящее реально и буднично. Как раз то, что Оскар не через силу и с недовольством, а более чем обыденно заботился о нём, поражало больше всего, до глубины души.
Заслужил ли он это? Чем же он это заслужил?..
- Удивительно, что ты так заботишься обо мне, ухаживаешь, - произнёс Том, сидя в коконе одеяла с чашкой тёплого чая. – До сих пор не могу поверить, что ты можешь быть таким.
- Самое удивительное, что мне это, кажется, нравится, - сказал в ответ Оскар.
- Если нравится, то ты нашёл в моём лице идеальный вариант, - улыбнулся Том.
Шулейман усмехнулся и сказал:
- Видимо, папе нужно было не слушать психолога и покупать мне собаку, чтобы научить меня ответственности, а найти тебя и подсуетить мне. Не факт, что твоя жизнь в таком случае была бы проще, но зато ты бы не пережил изнасилование и научился взаимодействовать с людьми раньше двадцати трёх лет.
За несколько минут до Нового года Оскар принёс два бокала шампанского, отдал Тому тёплый напиток. Где-то на улице взрывались салюты, веселились и праздновали люди, а они сидели здесь вдвоём, прикованные к дому его, Тома, болезнью. Это было одновременно грустно и так трогательно, что щемило сердце.
- Кажется, у тебя появляется новая новогодняя традиция, - несмело улыбнувшись, произнёс Том, - ты сидишь со мной больным.
- Действительно, - согласился Шулейман.
Не в первый раз уже. Шесть лет назад, в их второй совместный Новый Год, Оскар впервые никуда не уехал на этот праздник, потому что у него на руках был больной, лихорадящий Том, умоляющий не сдавать его в больницу. В позапрошлом году в Швейцарии Новый год прошёл в пенсионерском стиле в арендованном домике, потому что Том повредил ногу при спуске с горы и не мог активно праздновать. В прошлом году, тоже в Швейцарии, Новый год пришёлся на время, когда Тому выводили шрамы, и он снова был сильно ограничен в возможностях веселиться.
- Не могу сказать, что она мне нравится, - добавил Шулейман. – Я волнуюсь, когда ты болеешь.
Можно ли отчётливо чувствовать сердце, если оно не болит? Сейчас Том бы ответил, что можно. Честность Оскара была тем, что вспарывало грудь и оставляло сердце совершенно безоружным.
Через неделю побеждённый бронхит переродился в мерзкую простуду с ужасным насморком. Изводя пачками салфетки, Том чувствовал себя неловко от того, что Оскар всё это наблюдает. Видит его таким: растрёпанным как чучело, с опухшим красным носом и бесконечными соплями; слышит звуки трубящего слона, когда он высмаркивается.
- Не смотри, - гнусаво попросил Том, взяв очередную салфетку. – Я не хочу, чтобы ты видел меня в таком виде.
- В каком только виде я тебя ни видел, - по-своему успокоил его Шулейман. – Этот не самый худший. Не придумывай ерунду, я никуда не уйду.
Как с ним спорить? Невозможно с ним спорить. Смирившись, глянув на Оскара исподлобья, Том зажал салфеткой нос и громко высморкался.
Четвёртого января Том собрался с духом, подстёгиваемый угрызениями совести, и сознался в том, как на самом деле перемёрз в Эдинбурге.
- Пиздец, - ёмко выразился Шулейман.
Его несколько следующих фраз также были нецензурными – исключительно чистая эмоциональная экспрессия, выражающая его отношение к ряженому психу, самопровозглашённому Маэстро, и к отсутствию ума у Тома, который подписался следовать его шизофрении.
- Значит так, - сказал Шулейман, выставив указательный палец, - больше ты с этим недоразумением не сотрудничаешь. А если решишь ослушаться, я ему организую конец карьеры. Понял?
Том хотел было воспротестовать, сказать, что Оскар не может за него решать и не должен угрожать, но чувство вины и благодарность за самую лучшую заботу не позволили начать спорить. Покорно и повинно опустив глаза, он ответил:
- Понял.