Двое. После точки

Я тебе не открою,
Что мне с тобою страшно, словно
Целую автомат.
И включенные фары,
Как будто удары, можешь больше,
Я буду с тобой в такт.

Серебро, Угар©

Двадцать первого января Том отправился к Карлосу на обещанную фотосессию. Оскар поехал с ним, чтобы и проконтролировать, и составить компанию.

- Радость моя, твои волосы прекрасны, но сегодня ты мне нужен блондинкой, - сказал Карлос, подойдя к столику визажиста, где сидел Том.

- Блондинкой? – переспросил Том, обернувшись к нему.

- Да. Коллекция женская, - ответил Монти и надел принесённый длинноволосый парик на держатель-голову.

Том вздохнул и отвернулся обратно к зеркалу, в котором отражалось его не до конца накрашенное лицо и голый торс. Завершив полный журнальный макияж в бронзовых тонах, сделавший из Тома неправильное существо неопределённого пола, визажист собрал его волосы под плотную обтягивающую сеточку и надел сверху парик. Поправил блестящие золотом светлые локоны, ласково причесал красоту, будто дорогую куклу Барби готовил к выставке. Из Тома и сделали куклу Барби, изысканную кареглазую версию не для детей.

Снимали рекламу женской коллекции «от кутюр», что означает одежду, не предназначенную для повседневной носки, одного мирового Модного дома. Тема фотосессии – золото, не металл, хотя и он должен был присутствовать, а цвет, оттенки, свечение.

Первое платье, лёгкое и текущее, держалось на плечах на одном честном слове, состояло сверху из двух собранных полос ткани, сходящихся спереди едва не на уровне паха и чуть выше сзади, оставляло открытыми бока и имело неприличный вырез на груди, достаточно широким, сходящимся книзу клином оголяющий живот, и на спине. В противовес откровенному верху, который назвать прикрывающей тело одеждой можно было с большой натяжкой, низ у платья был целомудренный, длиной до щиколотки. Юбка производила впечатление прозрачности, но не была таковой благодаря подкладке, которую можно было обнаружить, только если засунуть под платье руку и потрогать.

Надев при помощи костюмера платье, обождав, пока его поправят, Том подошёл к зеркалу и удручённо скривил губы вбок. Он бы и сам никогда не подумал, что человек, отражающийся в зеркале, принадлежит к мужскому полу. Конечно, здорово, что он может безо всякого фотошопа перевоплотиться в красивую девушку, и никто на фотографии не заметит подвоха – никто, кто не обратит внимания на то, что за модель запечатлена на фото. Но немного портило настроение то, что в свои двадцать пять он всё ещё может с лёгкостью сойти за женщину. Даже отсутствие груди, подчёркнутое фасоном платья, не ломало образ и не кричало о том, что здесь что-то не так.

Только кадык и говорил о том, что под всем этим лоском всё-таки мужчина. Том коснулся горла, дёрнул бровями, отбрасывая все размышления о своей внешности, и развернулся к Карлосу.

- Если бы все женщины выглядели так, как ты сейчас, я бы пересмотрел свою ориентацию, - широко улыбаясь, разглядывая Тома, сказал мужчина.

- Ты так говоришь, потому что знаешь, что у меня под платьем, - ответил ему Том.

- Возможно, - посмеялся Монти и похлопал его по бедру.

Том заглянул себе под платье, посмотрел на абсолютно плоскую грудную клетку и, опустив ткань обратно, произнёс:

- Разве такое платье не предполагает наличие хоть какой-то груди?

- Предполагает. Сейчас мы её тебе сделаем, - со знанием дела ответил Карлос и развернулся к столику визажиста.

- Что? – не понял Том.

Хотя на самом деле понял, догадывался, что задумал Карлос. Мужчина повернулся обратно к нему, держа в руках телесные силиконовые накладки, лепящиеся к коже.

- Нет-нет, - Том выставил перед собой руку с поднятым указательным пальцем. – На это я не подписывался, не надо делать из меня трансвестита.

- Радость моя, не упрямься и не злись. Ты же знаешь – хорошая картинка требует ухищрений.

Том покивал из стороны в сторону – «да, да, я всё это знаю» - и пробормотал, добавил к словам фотографа:

- И «мода – сплошная ложь»...

Не помнил, от кого слышал эту фразу во времена работы моделью. Кажется, все опытные в данной сфере люди так или иначе её говорили, когда рядом не было посторонних, тех, кто восхищается красивым и манящим миром моды. Так и есть. Мода – это притворство, это воспевание картинки, на которой никогда не написано, что в жизни так не бывает. Мода – это не искусство; мода – это реклама, деньги. Быть моделью – значит быть тем, кто может продавать, не говоря ни слова.

- О, узнаю едкий язычок, с возвращением, - улыбнулся Карлос.

- Это не мои слова.

- Что не отменяет того факта, что ты умеешь быть той ещё обаятельной колючкой, - любовно заметил Монти и сказал: - Приспусти платье.

Том не попытался сделать вид, что идея обзавестись искусственной грудью начала ему нравиться, но послушался. Карлос собственноручно прикрепил ему накладки, надел платье обратно на плечи, поправил, потрогал за накладной бюст, проверяя, хорошо ли держится, правильно ли сидит. Тому это совсем не нравилось, что выдавал недовольно поджатыми губами и сопением, но стоически терпел.

- Неестественно смотрится, - высказал экспертное мнение Шулейман и подошёл к ним. – Сбоку видно, что «грудь» только на уровне сосков и ничего не заполняет, так не бывает.

Том повернул к нему голову:

- Было бы странно, если бы я естественно смотрелся с грудью.

- Я тоже так думаю, - ответил Карлос на слова Оскара, нахмурился. – А если...

Он повернул Тома к себе, расправил полосы платья пошире, набросил на накладки так, чтобы ткань создавала объём, после чего повернул его боком.

- Всё равно видно, - качнул головой Шулейман. – Ты с женщинами имеешь дело только на работе, но послушай меня. Внутренняя линия груди начинается здесь, - он показал на груди Тома точку, которую не закрывало платье.

- Но грудь бывает разной формы, - возразил Монти, тем не менее, прислушавшись к словам Оскар.

- Любая форма имеет широкое основание...

Подкидывая дров в огонь поучительного диалога, Карлос недоумевал, всплёскивал руками, задавал вопросы и тыкал в Тома, пытаясь вывести пропорцию идеальной груди, которую можно сделать. Шулейман объяснял, делясь своим широчайшим опытом, показывал на Томе, как на анатомическом манекене.

–...Приличный размер не может иметь такую форму. Не видна может быть только единица и меньше, но грудь первого размера не имеет смысла лепить, потому что в платье такого фасона она всё равно не будет видна...

Том слушал всё это непотребство и, выйдя из себя, ударил Оскара по руке, когда тот в очередной раз дотронулся до его груди. Засопел гневно, выжигал взглядом исподлобья, из-под напряжённо сведённых бровей. Не выдержал спокойно слушать, как Оскар говорит про чьи-то груди, которых у него никогда не было и не будет, по полу не положено; вспоминает, ещё и показывает на нём, как на бессловесной кукле.

- Святая Мария, неужели ты ревнуешь? – расплылся в улыбке Карлос. – Это так мило... - протянул к Тому руки и захватил в качающие объятия.

- Не ревную, - Том высвободился из его объятий, держа достойное лицо, и скрестил руки, прикрывая подобие груди. – Просто мне надоело, что вы обсуждаете, что со мной делать, как будто меня здесь нет.

Обернувшись через плечо к Оскару, Том напоролся на гаденькую самодовольную ухмылку, от которой захотелось передёрнуть плечами, закрыться и заявить, что он всё неправильно понял, быть убедительным. Опережая желание Тома выглядеть независимым и хладнокровным, Шулейман с той же бесящей, лишённой всяких сомнений в себе и своей правоте ухмылочкой сказал:

- Я бы тебя поцеловал, но у тебя помада.

- Боишься испортить мне макияж? – выгнув бровь, поинтересовался в ответ Том.

- Терпеть не могу вкус косметики, в особенности помады и блесков для губ.

- Это хорошо, - встрял Карлос, обнял Тома за плечи. – Не надо портить мне модель. Давай снимем эти штуки, - обратился он к Тому. – Будешь без груди, в конце концов, она не у всех женщин есть.

- Хоть какая-то есть у всех, - вставил слово Шулейман.

- Тут я с тобой не соглашусь, - подняв палец, произнёс Монти. – Я работал с моделями, у которых грудь меньше, чем у тебя. Вообще ничего нет, - показал на себе абсолютную плоскость, - только соски да ареолы.

- Какой кошмар, - выразил своё мнение Оскар, представив себе подобную плоскодонку. – Видимо, мы имели дело с разными моделями.

Том снова бросил на Оскара убийственный взгляд. «Какой кошмар»?! То есть ему всё-таки нравится полная женская грудь, сейчас тоже, и он этого не скрывает. Сняв накладки и бросив их на столик, Том снова переплёл руки на груди, напоследок глянул на Оскара и отвернулся к Карлосу.

- Ты же чёртова Снежная Королева, - понимающе улыбаясь, Карлос погладил Тома по плечу. – Кто бы мог подумать, что ты как мой Дино.

- Я не как он, - ответил Том.

- У Снежной Королевы буйный испанский темперамент, - также дал комментарий Шулейман и адресовал вопрос Тому. – Только я не понял – сейчас-то что?

- Ничего, - ровно ответил ему Том и переключился на фотографа: - Карлос, мы будем работать, или как? Мне жарко в парике.

Образ недовольной дивы сработал, Карлос оставил лишнюю болтовню и всецело переключился на то, ради чего они здесь собрались. Надев красивые, но неудобные босоножки на шпильке, больно изламывающие стопу, Том прошёл на съёмочную площадку, сел и устремил на фотографа ожидающий взгляд.

- Откинься назад, обопрись на руки, - начал отдавать команды Монти. – Расправь плечи, грудь вперёд. Слишком сильно. Идеально!..

Подавив желание моргнуть, Том замер, смотря левее камеры, и услышал первый щелчок.

- Посмотри на меня, в камеру. Давай свой фирменный взгляд!

«Который?», - подумал Том, но не стал уточнить и выдал прямой и сильный, глубокий взгляд слегка из-под чёрных крыльев ресниц.

Взгляд-вопрос. Взгляд-ответ. Взгляд-предложение. Взгляд обещание... Всё в одном, в одном мгновении, которое по умолчанию длится взгляд. Если память не подводила, такие фишки у него Карлос любил особенно сильно.

Не подвела память, Карлос был в восторге.

- Прекрасно! Теперь повернись боком! Аккуратно, чтобы не было видно, что у тебя под платьем ничего нет!..

Отработав заданный кадр, Том сел вполоборота и засунул руку под платье, словно прижимает левую грудь, широко растопырив пальцы, выступающие из-под полосы ткани. Отвёл локоть острым углом.

- Это чистый секс!

Переодевался в следующий наряд Том на съёмочной площадке: в геометрическое ослепительно-белое платье прямого кроя, украшенное крупными золотыми пуговицами, которые не несли никакой практической роли. Обувь сменили на золотые, будто взаправду отлитые из металла, лодочки на небольшом каблуке.

- Сюда бы подошли красные туфли, - высказал Том своё видение, которого у него никто не спрашивал.

- Радость моя, не учи меня работать, - улыбнулся ему Монти.

- Я не учу. Но смотрелось бы эффектно.

Карлос выглянул из-за камеры, оглядел Тома, задумчиво хмуря брови, и сказал:

- Согласен. Но концепт другой.

- Почему бы не сломать концепт? – заговорщически улыбнувшись, предложил Том.

- Лапочка, не толкай меня не преступление.

Пожав плечами, Том не стал спорить. Попросил у ассистента серёжку с крупной подвеской из реквизита, положил её рядом с собой. Собрал волосы и положил на правое плечо, открыв голое левое ухо – как будто только что снял серёжку. Немного наклонился вперёд, протянув руку вниз, и снял лодочку с пятки. Вот уже у кадра есть история, он «говорит». Фотографии с историей, заставляющие работать мозги, додумывать и чувствовать чужую жизнь, подсмотренную посредством снимка, всегда лучше просто красивых фото.

Несмотря на то, что согласился с Карлосом, Тому катастрофически не хватало красного цвета, чтобы сделать кадр более полным, многогранным. Сейчас представлялся кроваво-алый отпечаток ладони на белоснежной ткани. Ради этого пустил бы себе кровь. Но это была не его фотосессия. Модели могут импровизировать и вносить предложения, но главным на съёмочной площадке всегда остаётся фотограф.

Том вздохнул и попытался не думать о том, как сделал бы он. Это съёмка Карлоса, будущая реклама. А для рекламы, направленной на широкие массы – очень иронично, так как такая одежда не для широких масс, - кровь является слишком провокационной деталью.

Потом встал, снял лодочки и художественно раскидал их. Сложив руки за головой, на носочках медленно пошёл к окну, изображая возвратившуюся с бала элегантную Золушку. Изогнулся так умело, что фигура приобрела женские изгибы. Карлос последовал за своей любимой моделью.

Сев на подоконник, Том поразмыслил пару секунд и, поймав хорошую идею, обратился к одному из ассистентов:

- Принеси мне конфету. Шоколадную.

- Зачем тебе конфета? – удивился Карлос.

- Нужна. Принеси.

Получив конфету, которую помощникам пришлось поискать, Том сорвал фантик и сунул его в руки ассистенту, велев выкинуть. Покатал сладость подушечками пальцев, чтобы шоколад подтаял, и поднёс конфету к губам, готовый дать кадр. Но успел придумать ещё кое-что, протянул руку, снова зовя ассистента:

- Дай мне золотую краску. Там где-то была, я видел. Нанеси мне на пальцы, - добавил, когда к нему подошли ассистент и визажист с флакончиком краски для тела, и протянул второму руку, в которой держал конфету.

Пальцы покрыли золотым, мерцающим напылением, по наставлению Тома нанесли на конфету три маленьких-маленьких капли-точки, и Том снова поднёс конфету к лицу. Оценив предложенный ему кадр, Карлос восторженно выдохнул:

- Ты гениален! – и схватился за камеру.

- Будь конфета более красивой, получилась бы вообще конфетка, - сказал Том, когда было сделано достаточно кадров, посмеялся с игры слов и довольный отправил конфету в рот.

Оскар наблюдал за тем, как Том отрабатывает съёмку, как меняет наряды и совсем на него не смотрит. Странно, но, кажется, он действительно был в своей стихии. Вернее, Джерри был. «Чистый Том» перед объективом камеры стеснялся и мило растерянно улыбался. Размышления о том, где кончается Том и начинается Джерри, как они (один он?) сплетены, могли сломать мозг. Верно, только сам Том понимал это. Оскар так и не сумел постичь эту поразительную сложность, даже после всех объяснений Тома.

Прислонившись к стене, Том, облачённый в обтягивающее атласное платье с открытыми плечами, на полтора мгновения задержал взгляд на Оскаре и отвернулся.

- Верни как было! – скомандовал Монти. – Замри!

Том послушно замер немой куклой, смотря на Оскара, с которым его разделяли десятки шагов. Сглотнул, потому что... это уже что-то личное. Этот взгляд, то, что отражается в его глазах - не для камеры. Все те люди, что увидят фотографии и захотят себе такое платье, никогда не узнают, что он не играл, а там, за кадром, стоял человек, который заставляет его чувствовать. Его любовь, боль, счастье, сомнения, неуверенность, страх... Миллионы слов в одном: «Я с ним, и я боюсь». Без него не могу, а с ним страшно.

Не сказав ни слова, ничем не выдав того, зачем он это делает, Шулейман неспешно преодолел разделяющее их расстояние и встал перед Томом, почти вплотную, загородив для него фотографа и весь вспомогательный персонал. Том всё так же смотрел на него – не снизу, потому что на каблуках, а всё равно казалось, будто снизу – и тоже не произносил ни слова и ни звука. Благодаря платью, парику и макияжу от всего Тома остались только глаза да взгляд – какой-то настороженный, ждущий. Знакомых шоколадных глаз и этого взгляда, сажающего на титановые нити, хватало с лихвой, чтобы прикипеть и не захотеть отдаляться; чтобы захотеть прикоснуться, войти в телесный контакт.

Том хотел облизать губы, но вспомнил о помаде. Прикусил изнутри нижнюю губу, не сводя взгляда с лица Оскара, думая о нём: «Зачем он это делает?». Шулейман упёрся рукой в стену, согнул её, нависнув над Томом, зажал его, пусть не касался ни единым сантиметром тела. У Тома дрогнули, разомкнувшись, губы, но он ничего не сказал, забыл, что умеет воспроизводить звуки и складывать их в речь. Чувствовал, как замирает и подпрыгивает в груди сердце, потому что... Потому что близко; потому что непонятно, чего ждать, но понятно, что он этого чего-то уже ждёт, как ни понимает, ни думает, что не надо; потому что взгляд в глаза – такой, каким только Оскар умеет смотреть, - а он по-прежнему и хочет, и боится.

- Удивительно, но ты неплохо смотришься, - произнёс Оскар.

Том вновь дрогнул раскрытыми губами и вновь ничего не сказал. Начинал злиться на себя за то, что стоит оцепеневший, как кролик перед чёртовым удавом, не в силах ни отбить себе пространство, ни пискнуть. Шулейман опустил взгляд к его соблазнительно, призывно разомкнутым губам, будто просящим о поцелуе, и, вернув взгляд к глазам Тома, задал вопрос:

- Хочешь, чтобы я тебя поцеловал?

- Нет, - ответил Том излишне отрывисто, чтобы звучать убедительно.

- Хочешь, - протянул Оскар, тяня и звуки, и губы в неприличной, наглой усмешке.

- Оскар, идёт съёмка. Я на работе.

- Меня это не волнует, - отвратительно честно отмахнулся Шулейман.

- Не веди себя так, - попытался приструнить, пристыдить его (на что рассчитывал?) Том.

Хотел упереться руками Оскару в грудь, отодвинуть его, но побоялся прикоснуться – вдруг коротнёт? Поднятые раскрытые ладони замерли в скудном промежутке между их телами. Взяв руку Тома, Шулейман поцеловал основание ладони, смотря в глаза. От неприлично приятного разряда тока, пробежавшего по нервам, Том дёрнулся слишком сильно, чтобы не проклясть себя за несдержанность. Прошипел:

- Прекрати.

- Я услышал «продолжай». Правильно? – также понизив голос, дразнящим полушёпотом произнёс Оскар, склонившись к уху Тома

Случайно услышав, как заполошно дышит, Том возненавидел себя ещё и за это – за то, что задыхается от одних этих простых действий. Шулейман повернул голову, но не коснулся губами виска, отстранился, упёршись и второй рукой в стену около плеча Тома. Поймал в ловушку. Том всё же облизал губы, не сдержал этот непроизвольный жест – стойкой помаде ничего не сделалось, лишь дополнительный влажный блеск она приобрела. Оскар огладил кончиками пальцев его лицо, с нажимом провёл по скуле, не боясь испортить профессиональный макияж. Наоборот – был не прочь подпортить идеальную картинку. Да, назло. Том не сообразил, что надо пресечь его действия, если не хочет снова отправиться за столик визажиста.

Держа лицо Тома одной рукой, обнимая ладонью щёку, Оскар медленно подался к нему, к манящим, покрытым нюдовым золотом губам, обещая поцелуй. Но обманул, отстранился. Не только Том умел искусно играть в «близко-далеко». Том запоздало поймал себя на том, что подался вперёд, выгнул горло и прикрыл глаза, подставляя призывно раскрытые губы и без остатков гордости выпрашивая этот поцелуй; и на том, что в глазах отразилось непонятливое разочарование, когда открыл их и понял, что Оскар его провёл. Разозлился – на себя, на Оскара – и тихим, твёрдым голосом потребовал:

- Отойди.

Томный, сдающийся морок в его глазах сменился ожесточением, готовностью отстаивать то, что ещё есть шанс отстоять – свою неприкосновенность, пока в голове остались остатки разума.

- Я работаю, - добавил сразу же и сжал губы в упрямую линию.

Карлос некоторое время наблюдал за ними, тоже попав во власть магнитящего, таящего в себе огненные искры напряжения, и тихо, чтобы не обратить на себя внимания, вернулся к камере и начал без разрешения снимать. Пусть эти фотографии придётся удалить, но удержаться и не сделать парочку было невозможно. По его мнению, Том сам по себе всегда и в любом образе выглядел прекрасно и восхитительно, но вместе с Оскаром они смотрелись шедеврально, так мощно, что пробирало до печёнок.

- Оскар, жаль, ты отказываешься выступать в качестве модели, - сказал Монти, не удержавшись и мнением своим поделиться. - Вы потрясающе смотритесь вместе.

Шулейман подумал две секунды, решая кое-что, и бросил фотографу через плечо:

- А чёрт с тобой, снимай. Пускать фотографии со мной в рекламу я запрещаю, но можешь их опубликовать где-нибудь у себя.

Карлос опешил на несколько секунд, не веря своей удаче, и снова схватился за камеру. Он сам никогда не пробовал связаться с Шулейманом, но знал, что едва не каждый маститый фотограф и многие-многие модные бренды-гиганты в своё время пытались уговорить на сотрудничество молодого скандально известного красавца, наследника многомиллиардной империи, за жизнью которого следили миллионы просто потому, что – это он. Оскар скучающе и пренебрежительно отказывал каждому, кто смел обратиться к нему с предложением о работе, он принципиально не опускался до рекламы и участвовать в создании искусства тоже не желал. До настоящего момента только одному фотографу удавалось снять его лично – Тому, но у них другие отношения, Тома неуместно сравнивать с прочими фотографами.

Встав так, чтобы было видно лицо Тома и профиль Оскара, Монти упоённо ловил, щёлкал кадры, задерживая от энтузиазма дыхание. Том понял, что его припёрли к стенке, теперь ему нечего сказать, раз съёмка не стопорится из-за Оскара, а вышла на новый виток и продолжается. Он тоже знал о том, как много фотографов мечтали поработать с Оскаром, и не считал правильным отбирать у Карлоса эту возможность. Шулейман переставил предплечье, которым опирался о стену, ближе к голове Тома, сужая оставленное ему пространство. Провёл пальцами второй руки по бедру Тома вверх, по боку, по плечу и, остановившись на линии нижней челюсти, приблизившись к его лицу едва не нос к носу, произнёс с ухмылкой:

- Жаль, что тебе в напарницы не поставили ещё одну модель, настоящую девушку. Смотрелось бы эффектно, - опустил ладонь обратно Тому на бедро, сжал. – И мне было бы веселее.

Каждый хотя бы раз в жизни видел, как на глазах темнеет грозой небо. Но Оскар увидел, как на глазах темнеют (какой каламбур!) глаза Тома, заволакиваются безжалостной и опасной чернотой. Не нужно было обладать выдающимися умственными способностями и проницательностью, чтобы понять, что Оскар говорит это специально, провоцирует, но в подобные моменты рациональность отказывала Тому, оставляя лишь голые инстинкты, оголтелое, злое собственичество. «Моё, сука!».

На лице Тома, на напряжённо сжатых челюстях дрогнули желваки. Чёрные глаза, подчёркнутые искусным благородным бронзовым макияжем, неотрывно следили за лицом законного супруга и бессовестного ловеласа. Шулейман продолжал:

- Одной бы рукой тебя держал. Другой... - намеренно выдержав паузу, провёл ладонью по боку Тома, - её. Потрогал бы, - переместил ладонь Тому на грудь, вызывающе намекая на то, за что бы он трогал девушку-модель. – Чем больше в фотографии секса, тем лучше, особенно если речь идёт о рекламе.

Том понимал, что Оскар это не серьёзно, что, скотина, издевается, но ничего не мог с собой поделать, вёлся, неумолимо дурел и зверел, сходил с ума. Дыхание участилось, углубилось, неся больше кислорода к напрягшимся мышцам. Кровь вскипала и сворачивалась чёрной мертвящей ртутью. Хотел ударить – по груди, по сердцу, чтобы, сука такая, сволочь, одумался, прикусил язык и перестал так нагло смотреть, так самодовольно ухмыляться, изводя и вытягивая жилы, и говорить то, что говорит. Но только сжал ладонь в кулак, с такой силой, что кожа на костяшках пальцев побелела и натянулась, будто сейчас порвётся, и ногти впились в ладонь, оставляя глубокие лунки.

Оскар без преувеличения ловил настоящий, ни на что не похожий кайф от ревностной злости Тома. Его завораживала и будоражила непроглядная, жгучая темнота глаз, выражение лица, ритм дыхания – такой же, как при сильном возбуждении. Злость и есть возбуждение, и она возбуждает.

- Ты такой сексуальный в бешенстве, - проговорил Шулейман, заметив и за собой изменение ритма и глубины дыхания, но он и не собирался скрывать, что ему это нравится.

- Теперь понятно, почему ты так активно хотел Джерри, - ядовито выплюнул в ответ Том. – Он хотел прикончить тебя почти постоянно.

- Ты круче, - без утаиваний сказал Оскар, показывая зубы в перманентной тягучей усмешке. – Он сдерживался и всё-таки не умел испытывать такую ничем не прикрытую ярость. А у тебя все эмоции на лице и в глазах, огненные, чистые.

- Ты эмоциональный вампир.

- Ты не первый, кто мне это говорит, - сказал Шулейман с той же простой, самоуверенной, потому что далеко не каждый может себе её позволить, откровенностью; с той же ухмылкой, которая оттолкнула бы у кого угодно, но на его лице была визитной карточкой, обаятельной и притягательной, врезающейся в память.

Том думал фыркнуть, выказать своё фи в отношении поведения Оскара, но не сумел заставить себя отвести взгляд от его лица и отвернуть голову, чего требовало эффектное вздёргивание подбородка. Затормозил, завяз в моменте, в бесконечно длящемся взгляде глаза в глаза, полагая, что у него ещё есть секунды, чтобы сделать ход.

Оскар знал, чувствовал, видел, что Том тоже испытывал такое же возбуждение, которое может переродиться или в атаку с кровопролитием, или в жёсткий, страстный секс не на жизнь, а на смерть.

- Если тебя не смущает фотограф и прочие, то меня это тем более не остановит, - произнёс Шулейман и вызывающе прижался бёдрами к бёдрам Тома.

От этого голоса, от предельно неприличного смысла слов, от контакта Том почувствовал, как в промежности напрягаются мышцы и в паху сладко тянет. Оскар поцеловал его во внешний край брови, в висок, немного отстранил от себя, позволил отстраниться и снова притянул к себе, вжал, столкнув их бёдрами. Том приложил все силы, чтобы не зажмуриться от краткой вспышки удовольствия, от неправильного желания, в которое переродилась злость, и которое предшествовало ей, что означало бы выбросить белый флаг.

- Извините, но это дико возбуждает, - сказал Карлос, выйдя из-за камеры и подняв руки.

Шулейман проигнорировал его, провёл ладонью по бедру Тома: вверх – сжал, вниз – подцепил пальцами подол платья, заканчивающийся на два пальца ниже колен.

- Узкое, не задерёшь, - прокомментировал.

- Оскар, его нельзя рвать, - просящим шёпотом проговорил Том, забегав глазами.

Сдался. Злость рассосалась и переродилась в страх – страх того, что может не хватить самообладания остановить Оскара, если он решит воплотить сумасбродную идею в жизнь и сделать это здесь, на глазах у всех; страх того, что может не захотеть его останавливать. Одна мысль об этом вызывала головокружение от стыдливого ужаса и от... возбуждения.

Карлос не мог слышать их диалога, потому что парни говорили тихо, только друг для друга, но он по движениям угадал, что пришло на ум Шулейману, и, махнув руками, громко разрешил:

- Можешь порвать, если хочешь!

Экземпляры коллекций, которые выдавали для рекламных съёмок, редко нужно было беречь, чаще всего их можно было вовсе не возвращать, можно было порезать, облить чем-то и далее-далее по списку, на что хватит фантазии у фотографа.

Том смотрел на Оскара напряжённо, со страхом и с затаённым ожиданием, потому глубоко внутри понимал, что если Оскар решит порвать на нём не принадлежащую ему одежду, то он не сможет его остановить. В горле застряли и звучали в голове в меру правдивые слова: «Не надо».

Платье осталось целым, но Шулейман, вдоволь попугав Тома, что сделает то, чего он просил не делать, опустился перед ним на корточки и запустил руки под подол – такой узкий, не тянущийся, что пришлось прижимать ладони к телу, чтобы просунуть их выше. Взялся за трусы Тома и одним движением спустил их с него. Том, не успевший ничего возразить, замер с приоткрытым ртом, не зная, как реагировать на такую выходку Оскара, в то время как Оскар приподнял одну его ногу, снимая с неё бельё, затем другую, и выпрямился.

- Класс! – к ним подоспел Карлос. – Но возьми вот эти, - он забрал у Оскара Томины трусы, которые в руке выглядели не слишком сексуально и выбивались из общей картины, и вместо них дал красивые женские трусики.

Посмотрев на трусики в своей руке, Шулейман спросил:

- Это чьи?

- Ничьи. Они из реквизита, не беспокойтесь, - Монти обратился к обоим парням, - их никто никогда не надевал.

Прежде чем фотограф убежал обратно к камере, Оскар забрал у него снятые с Тома трусы, скомкал и засунул в карман, повернулся к Тому.

- Зачем ты снял с меня трусы? – тихо спросил Том.

Без белья он чувствовал себя не совсем комфортно. Пусть подол платья всё надёжно прикрывал, но было непривычно ощущать прикосновения воздуха к самым интимным частям тела, не будучи обнажённым.

- Захотелось, - ответил Шулейман, вновь поймав Тома в ловушку, упёршись руками в стену по бокам от него. – Мне нравится мысль, что у тебя под платьем ничего нет.

Его слова обожгли, опалили жаром щёки. Оскар провёл ладонью по бедру Тома, сжал обтянутую прохладным атласом ягодицу.

- Тебе тоже нравится, - добавил с искушающей усмешкой на губах и переместил ладонь на пах Тома, чуть погладил.

Этого Том не выдержал, дёрнулся в сторону, вырываясь из ловушки. И этот человек что-то имеет против его сотрудничества и в принципе общения с Мирандой! Конечно, Миранда переходит всякие границы разумного [и безопасного для здоровья и жизни], но его эпатаж другой, вычурно яркий и кричащий, противопоставляемый всему нормальному. А Оскар по-своему тоже король эпатажа, о его эксцентричном поведении можно слагать легенды, его выходки способны поставить в тупик даже самых-самых подготовленных и устойчивых. Причём оба всего-навсего делают то, что им хочется. Миранда чего только не хочет, а Оскар – просто хочет.

И снова – почему все стремятся снять с него трусы? Том был совсем не против, чтобы Оскар раздевал его и трогал, но не на глазах у посторонних! Точно не на глазах Карлоса, его друга. Том совершенно не желал потом терпеть стыд и стеснение от того, что возбудился, и это стало заметно – и придётся подождать, пережить пару напряжённых минут, пока перестанет заметным быть. И не желал разрываться между сжигающим стыдом и желанием просить Оскара, чтобы не останавливался.

Шулейман поймал его за руку, и Том резко обернулся к нему, взмахнув не своими золотыми волосами.

- Замрите! Умоляю, замрите! – крикнул Карлос.

Удивительно, но Оскар послушался, застыл, протянутой вслед рукой держа руку Тома. Том в свою очередь смотрел на него, замерев в движении прочь, стоя на широко – насколько позволяло платье – поставленных ногах, на тонких шпильках.

- Отдай мои трусы, - требовательно прошептал Том.

- Можешь надеть эти, - Шулейман поднял и растянул на указательных пальцах кружевные трусики. – Но их я с тебя тоже сниму.

Том шумно выдохнул и отвернулся, скрестив руки на груди. Оскар убрал его волосы и поцеловал в плечо, посылая по телу приязненные мурашки, мешающие злиться и обижаться. Слишком резко перейдя от томящей нежности к грубости, схватил Тома за подбородок и повернул его лицо к себе, но снова не поцеловал в губы, выдержал паузу и поцеловал в щёку близ уголка рта.

Вскоре к ним снова подошёл Карлос, не стесняющийся того, что его тоже их действия распалили – это естественно.

- Радость моя, тебе нужно переодеться.

Шулейман не вернул Тому его бельё, но прикрыл собой на время переодевания от посторонних глаз. Бронзового цвета юбка-миди длиной, как и предыдущее платье, немного ниже колен не являлась частью комплекта; представительница Модного дома, договаривавшаяся с Карлосом о рекламной фотосессии, рекомендовала сочетать юбку с парой вещей из коллекции на выбор, но Карлос решил поступить иначе. Он надел на Тома только юбку и позвал визажиста прямо на съёмочную площадку, чтобы сменил модели помаду с телесной золотой на жидкую красную, глянцевую и влажную. После обновления макияжа Карлос прикрыл отсутствие груди у Тома золотыми локонами и отправил его обратно к стене.

Упираясь лопатками в стену, Том прогнул спину, когда Оскар за талию притянул его к себе. Шулейман смотрел в глаза и покачивал его вперёд-назад, каждый раз не доводя до того, чтобы нижние части их тел соприкоснулись. Ожидание контакта накачивало напряжение и заводило. Том тоже смотрел в упор и держал в голове мысль, что нельзя возбуждаться, нельзя, потому что в такой не обтягивающей лёгкой юбке и без белья это будет слишком ярко. Потом Оскар гладил его, целовал в висок, косточку на нижней челюсти. Притягивал, отталкивал и снова тянул к себе, игнорируя попытки Тома сохранить или увеличить дистанцию.

- Если бы у тебя было, за что подержаться, можно было бы представить, что я с настоящей женщиной, - произнёс Шулейман.

Получив желаемую реакцию, увидев, как вспыхнули жгучим огнём глаза Тома, Оскар откатал и натянул на ладонь рукав рубашки, одним движением стёр помаду с губ Тома, размазав её жирным разводом по щеке, и впился в его рот поцелуем. Вжал в стену, прижимая и к себе, держа за талию и за затылок. Том отвечал заполошно, с налётом остервенелой злости и с неприкрытой, физически ощутимой отчаянной нуждой в этом поцелуе. Шулейман задрал его ногу себе на бедро, толкнулся, вжался бёдрами в его пах, выбив искры под закрытыми веками. Том кусал губы Оскара, оставляя на его лице часть размазанной помады, впивался ногтями в кожу через ткань рубашки, бился между желанием оттолкнуть и целовать, целовать, целовать, пока не онемеют губы.

Оскар избавил Тома от нелёгкого выбора, который он никак не мог сделать, прервал поцелуй и вновь заглянул в глаза, держа его лицо обеими ладонями. Приблизился к лицу Тома и тронул языком его губы. Том прикрыл глаза и тоже высунул язык, касаясь в ответ, едва трогая, щекоча, играя, скользя, возвращал всё то, что проделывал с ним Оскар. Ох, зря... Эта игривая ласка слишком волновала, растекалась по телу покалывающим теплом, концентрируясь напряжённой истомой внизу живота. Оскар обхватил губами его язык, посасывая, и Том понял, что ещё немного и задрожит от желания, от того, как ему приятно.

Том отвернул голову. Шулейман дал ему немного остыть, перевести дыхание и продолжал изводящую, желанную пытку, которая не имела права перейти в следующую фазу. У Тома подогнулись колени, когда Оскар начал влажно целовать его в шею, и ему стоило немалых усилий лишь чуть-чуть присесть, а не сползти по стене на пол.

Потом вновь только смотрели, касались лишь рук и плеч, никакого интима. Вернее, один Оскар касался, а Том стоял, опустив руки вдоль тела. Том глубоко, тяжело дышал, ощущал, будто стоит посреди закатанного в асфальт города, разогретого сорокоградусной жарой, когда над раскалённой землёй колышется душное, знойное марево, искажающее всё в глазах, кроме самых близких объектов. Для него был только один такой объект, на остальных он не смотрел.

Весь персонал, сопровождающий фотосессию, тоже наблюдал за ними, прикованный магнетическим эротизмом пары на съёмочной площадке, текущим между ними, вокруг них напряжением, расходящимся волнами до дальних стен. После изматывающей съёмки с Оскаром Тому пришлось вернуться к основной работе и завершить рекламную сессию.

- Отдай мои трусы, - потребовал Том по завершению работы, полагая, что теперь у Оскара нет причин ему отказывать.

Но Оскар отказал:

- Нет. Поедешь домой без них.

Том предпринял попытку вытащить своё бельё из кармана Шулеймана, но она не увенчалась успехом. Шумно выдохнув, он прожёг Оскара тяжёлым взглядом и, потянувшись за своими штанами, услышал совет, за который захотелось ударить или на худой конец показать «фак»:

- Осторожнее с молнией.

Натянув под юбкой джинсы, Том всё-таки показал Оскару средний палец, после чего застегнул ширинку и снял юбку через голову.

Покидая студию, Том чувствовал себя так, словно попал под каток – и ему понравилось. Возбуждение, не раз разгорающееся, отступающее и снова поднимающееся, измотало, выжало физические и психические силы и осталось в теле тяжёлым осадком.

Проехав всего ничего, Шулейман резко вывернул руль и заехал на первую попавшуюся подземную парковку, где заглушил двигатель, отстегнул, отбросил ремень безопасности и повернулся к Тому.

- Иди сюда, - позвал чуть насмешливо, срывающимся от желания голосом, разрушив свою маску спокойствия, и потянул Тома за руку. – Сними штаны сразу!..

Мгновенно разгоревшись от его пылкого, неприкрытого желания, Том выпутался из джинсов и перебрался к Оскару, упёрся коленями в кресло по бокам от его бёдер. Откинув спинку кресла, чтобы было больше места, Шулейман обхватил бёдра Тома, сильно разводя ему ягодицы, и уверенно растёр вход. С их последнего секса прошло не так много часов, мышцы были мягкие, помнили «нужное» состояние.

Шулейман смазывал Тома слюной и наскоро растягивал двумя, тремя пальцами, пылко целуя в шею, губы, лицо. Том не успел опомниться, как оказался насаженным на член, а Оскар вколачивался в него, заставляя стонать, кричать и царапать кожаное кресло от выжигающей, душащей страсти и удовольствия на грани страха лишиться чувств.

Машина охраны последовала за ними в укромное укрытие парковки. Мужчины были вынуждены остаться и подсматривать жаркое совокупление.

Кончив, Том уже сам некоторое время покачивался на члене, ловя последние сладкие мгновения оргазма, и упал Оскару на грудь.

- Теперь я понимаю, почему ты не дал мне надеть трусы, - не отдышавшись, проговорил он. – Ты всё спланировал?

- Нет, - ответил Шулейман и усмехнулся: - Это был экспромт.

Том бы так и остался сидеть на Оскаре, надетым на его член, но они находились в машине на незнакомой парковке, а в аэропорту их ждал самолёт. Он поднялся, ощутив, что немного вытекло, и вернулся на своё кресло, откинул голову на подголовник. Нужно было надеть штаны, чтобы не сидеть в кресле голым задом и не пачкать обивку, но можно чуть позже, пока слишком хорошо и слишком лениво.

- Чего ты боишься? – вдруг спросил Оскар, словно они только что не трахались на износ.

- Что? – Том посмотрел на него.

Действительно не понял. Сразу после крышесносного секса не то состояние, в котором хорошо и быстро работает мозг.

- Чего ты боишься? – повторил Шулейман. – Я уже объяснил, что из всех женщин, что у меня были, я выбрал тебя.

- Но я не женщина, - также вынырнув из неги, заметил Том.

- Вот именно. Мне не нужна женщина, ты не должен волноваться по этому поводу.

- Мне казалось, тебе нравится, когда я ревную и бешусь, - улыбнулся Том. – Иначе зачем ты меня провоцируешь?

Улыбался, но внутренне напрягся, подобрался. Потому что никак не мог привыкнуть, что в отношениях нужно говорить не только тогда, когда есть желание излить душу, а даже тогда, когда всей душой не хочешь что-то обсуждать.

- Нравится, - подтвердил Шулейман. – Но это одно. Я не хочу, чтобы однажды ты начал всерьёз опасаться моей неверности, переживать это внутри себя и молчать. Потому что ничем хорошим это не закончится: ты замучаешь себя выдуманной проблемой и, скорее всего, решишь самоустраниться из моей жизни, пока я не попросил тебя на выход.

Том вздохнул и произнёс:

- Оскар, ты правда думаешь, что сейчас, после секса, когда я сижу без штанов, а ты в расстегнутых, подходящее время для подобных разговоров?

- Самое подходящее, - спокойно и без сомнений ответил Оскар, окинул Тома взглядом и проговорил: - Забавно: всю жизнь за мной бегали, а теперь я должен доказывать тебе, что мне никто другой не нужен.

- Ты не должен.

- Мне же будет хуже, если я оставлю тебе место для сомнений, - слишком честно сказал в ответ Шулейман.

Вновь вздохнув, Том потёр рукой лицо и посмотрел на него:

- Оскар, ты ничего не должен, - повторил. – Дело не в тебе. Дело во мне. Я никогда не буду достаточно хорош для тебя.

- Я сделал окончательный выбор в тот момент, когда решил, что хочу создать с тобой семью. Шулейманы любят и женятся один раз.

- Это значит, что ты не дашь мне развод, если я захочу уйти? – улыбнувшись, спросил в ответ Том.

Неудачная попытка отшутиться. Он не подумал об этом.

- Нет. Это значит, что если мы разойдёмся, я больше никогда не женюсь, - со спокойной, ровной уверенностью отвечал Шулейман. – Всю жизнь я думал, что не похож на своих предков, но ты показал мне, что это не так. С тобой у нас долгая, особенная и странная история. Даже просто жить вместе с кем-то другим я не смогу.

Его откровенность резала по живому, пронимала и заставляла раскрываться, расправляться душу в ответ. Оскар не пытался убедить ни Тома, ни себя; не манипулировал сладкими речами о любви и лебединой верности, он просто знал, что такой, что будет так. Ни у кого другого Том не встречал такой спокойной уверенности в чём-либо.

Растроганно улыбнувшись только губами, Том взял руку Оскара и поцеловал костяшки пальцев, потёрся об них щекой. Стало стыдно за свою шутку про развод, которая могла причинить Оскару боль. Стыдно за то, что в своих чувствах не может быть таким же спокойным и уверенным, как Оскар. Стыдно за то, что ему до сих пор необходимо знание о том, что у него есть возможность уйти, открытая дверь в поле видимости. Стыдно, что Оскар всё это понимает.

«Ревнует тот, кто не уверен в собственной верности, в собственном выборе».

Том хотел бы не знать эти слова, но они наоборот вспомнились.

Надев штаны и сброшенную обувь, Том сел прямо и, пока Оскар был занят управлением машины, выезжая с парковки, взглянул на свой левый безымянный палец. На нём было только одно кольцо – помолвочное, которое сразу понравилось и значило не так много. В клинике осенью, когда истощал, Тому пришлось снять кольца, так как они начали спадать. Потом он вернул на руку только одно, воспользовавшись благовидным предлогом не надевать обручальное кольцо, тяготившее и сковывающее, как цепь. Как бы забыл. Мог же забыть? Том даже сам начал думать, что так и было. Оскар не попросил его надеть кольцо, не напомнил, вообще ничего не сказал по этому поводу.

Ревнует тот, кто...

Том потёр кольцо и накрыл его ладонью. Твёрдо решил, что наденет обручальное кольцо, когда они вернутся домой. Посмотрев на Оскара, Том протянул ладонь и на секунду сжал его руку, которой Шулейман держал руль. С тёплой, теряющейся нежностью в глазах улыбнулся уголками губ, когда Оскар бросил на него взгляд.

***

На кухне Оскар обнаружил занимательную картину, а именно Тома, облачённого в короткое коктейльное платье на бретельках, скроенное совершенно просто, но из интересной и эффектной ткани, сочетающей в себе несколько фактур и цветов, в числе которых был витиеватый чёрный и благородно искрящий золотой. Голову его украшал длинноволосый светлый парик, похожий на тот, в котором работал на недавней фотосессии у Карлоса, но прямой. Глаза его были накрашены, кукольно длинными, пышными и изогнутыми выглядели свои ресницы, над которыми долго старался, а губы были оставлены девственно-чистыми, нетронутыми макияжем. Только босые ступни выбивались из продуманного рокового образа и смотрелись очаровательным несовершенством, разбавляли невинностью порок.

Оглядев Тома с головы до ног, оценив всё представленное ему – предоставленное ему в пользование? наверняка – заманчивое великолепие, Шулейман красноречиво присвистнул. Том улыбнулся, оставаясь стоять около кухонных тумб, и склонил голову набок:

- Мне показалось, тебе понравился мой образ с последней фотосессии.

- Предлагаешь мне закрыть гештальт и завершить то, что не было сделано на съёмочной площадке? – с ухмылкой поинтересовался Оскар, подходя ближе к Тому.

- Предлагаю, - ответил Том будто бы уклончиво, кокетливо, но в следующую секунду вновь улыбнулся и посмотрел на парня.

В глазах его блуждала облачённая в вопрос крупица неуверенности: «Примешь подарок? Тебе нравится?».

- От такого предложения откажется только слепой импотент идиот, - сказал Оскар, остановившись перед Томом.

Том хихикнул, так забавно он выразился. Достаточно было бы сказать что-то одно, но «слепой импотент идиот» звучало весьма оригинально. Шулейман провёл ладонями по бокам Тома и вдруг сдёрнул с него парик.

Том немного замялся, оставшись без важной детали образа, обнажённым по ощущениям. На нём не было дурацкой шапочки, которую надевают под парики профессионалы, потому что в парике и так жарко, а ещё и в шапочке под ним вовсе можно свариться, волосы промокают от пота и голова чешется под всем этим. Но он не готовил свои волосы к игре, они были нетронутыми укладкой, растрёпанными и примятыми. Том подумал, что выглядит не ахти, не как роскошная соблазнительная красотка, а скорее как запутавшийся парень, который не может определиться со своей половой принадлежностью и ориентацией и напялил платье.

Оскар был иного мнения.

- Так лучше, - сказал он, отбросив парик в сторону. – Не люблю парики.

Запустил пальцы Тому в волосы, расчёсывая завитки, и притянул к себе, сжимая за поясницу. Настроившись на определённую игру, впился в губы Тома грубым поцелуем, сразу вторгаясь в его рот языком. Развернув Тома к себе спиной, нагнул его на тумбочку и задрал платье, обнаружив под ним трусики, также сплетённые из чёрного и золотого цвета, частично совсем прозрачные, лишь затёмнённым оттенком тончайшей ткани-паутины отличающиеся от кожи под ними.

Оставшись приятно удивлённым и довольным увиденным, Шулейман с нажимом, по-хозяйски огладил ягодицы Тома, шлёпнул по правой и по центру разорвал на нём трусы до промежности, открывая себе доступ к той части тела, которая на данный момент интересовала его более всего. Давно хотел так сделать, но обычное мужское бельё, которое Том носил в повседневной жизни, мало подходило для такой затеи. Том вздрогнул, услышав треск ткани, задышал чаще.

- В этот раз ты тоже подготовился? – с усмешкой, густым голосом спросил Оскар, снова схватив Тома за задницу и наклонившись к его уху.

Том не ответил, кусал губы, лёжа грудью и животом на твёрдой, прохладной поверхности тумбочки. Нет, не подготовился.

Оскар взял с полки смазку – он не только таскал в карманах одноразовые пакетики, но и расставил запасные флакончики лубриканта во всех комнатах наиболее частого пользования, чтобы не нужно было бежать в спальню. Том услышал, как за спиной звякнула пряжка ремня, вжухнула молния.

Щедро смазав член, Шулейман приставил головку к входу и, не медля, надавил. Часто хотел вот так, без подготовки, и посчитал, что может себе это позволить. Преодолев первое сопротивление упругих мышц, насилу раздвинув их, он въехал в Тома до конца.

Том всхлипнул и зажмурил глаза. Не от боли, её не испытывал. Но быстрое, до отказа заполнение крупным членом было слишком чувствительным, казалось, слишком много для его тела. А Оскар не дал ему и к этому ощущению привыкнуть, сжал узкие бёдра, подался назад и снова загнал до конца, выбив из горла Тома первый хрипящий полустон, что-то среднее между просьбой притормозить и проявлением сильнейшего удовольствия. Оскар не притормозил, ебал его как животное. Более благозвучного определения Том подобрать не мог. Скрёб ногтями по поверхности тумбочки, сотрясаясь под сминающими ударами, дёргаясь вперёд и назад в такт движениям Оскара. Наткнулся рукой на подставку для ножей, сбил её. Ножи просыпались с острым металлическим лязганьем.

Шулейман отпихнул и ножи, и подставку в сторону, перехватил, прижал руку Тома.

- Нет уж, так легко ты от меня не отделаешься.

Том засмеялся, поняв намёк, и в следующую секунду подавился скулящим стоном, потому что Оскар не переставал двигаться в нём.

- Надо будет купить тебе трусы с открытой задницей, - сказал Шулейман, немного замедлившись, оглаживая и пощипывая ягодицы Тома. – Хочу как-нибудь нагнуть тебя, не снимая белья.

Том захныкал от того, как развратно это звучало, и от того, что после последнего слова Оскар вошёл в него особенно глубоко. Шулейман налёг ему на спину, обхватив под животом, и укусил за хрящик ушной раковины. Целовал в шею, смыкал зубы, водил языком по коже, зализывая болезненные метки, что скоро расцветут оттенками лилового. Выпрямившись, Оскар сжал волосы на затылке Тома, потянул, запрокидывая ему голову, заставляя приподняться и прогнуться, натянуться. Это было больно, грязно, и именно поэтому у Тома закатывались глаза, и всё сильнее пульсировало в висках. Что-то ему подсказывало, что даже если он закричит, что ему больно, потребует быть нежнее, Оскар не остановится, и он совершенно точно был уверен, что не попросит.

Когда всё закончилось, Том без сил сполз на пол. Шулейман сел рядом и через некоторое недолгое время сказал:

- Имей в виду, я не оценю, если ты решишь сделать себе сиськи.

- Я и не собирался. Почему ты заговорил об этом? – в недоумении проговорил в ответ Том и посмотрел на него.

- В последнее время ты всё чаще наряжаешься в женское, «потому что мне это нравится».

- Я не собираюсь делать грудь, - качнув головой, уверенно повторил Том. – Одежда ничего не значит, пока я осознаю себя мужчиной, и меня это устраивает. Я это осознаю, и меня это всецело устраивает.

- Это радует. Меня устраивает твоё тощенькое тело, но у меня нет желания спать с трансом.

- Ты ни разу не пробовал? – полюбопытствовал Том, повернувшись к Оскару и подперев голову рукой.

- Как-то я пробовал с леди-боем, - ответил Шулейман и нахмурился, припоминая те далёкие времена. – А, нет, это Эванес выбрал с грудью и членом, мы тогда вместе отдыхали, а я взял полностью переделанного.

В очередной раз оказавшись под впечатлением от его широчайшего сексуального опыта, Том произнёс:

- Есть хоть что-то, что ты не пробовал?

- Есть, - усмехнулся Оскар. – Например, копро. Никогда не возникало желания что-то такое попробовать.

- Что это? – нахмурился Том.

- Сексуальная практика, заключающаяся в манипуляциях с фекалиями партнёра: наблюдение за дефекацией, вылизывание после этого ануса, испражнение на тело партнёра или поедание кала.

Том скривился:

- Фу... Это отвратительно.

- Согласен, приятного мало. Но любители есть.

Том помолчал немного и, подумав одну мысль, дрогнул губами в сдерживаемой улыбке, а через несколько секунд не выдержал и рассмеялся. Согнулся, уткнувшись лицом в колени, и заливисто хихикал.

- Что смешного? – спросил Оскар, не поняв столь резкую смену его настроения.

- Ничего, - давясь смехом, сдавленно ответил Том.

- Говори давай.

- Нет, я так... - махнул рукой Том. На глазах от смеха выступили слёзы, но широко улыбался, не мог перестать.

- Говори, - повторил Шулейман и встряхнул его.

Том поднял голову, обняв колени и немного смущённо и со смешинками в глазах улыбаясь от уха до уха, и раскрыл секрет:

- Ты ведь делаешь мне римминг. Я подумал, что если бы я не готовился, то могла бы получиться как раз эта практика.

- Именно поэтому я подождал с этим до тех пор, пока ты не обзавёлся ответственностью в плане гигиены.

Том не отвернулся и так и продолжал улыбаться, широко, открыто, совершенно по-детски. Оскар подумал, что если бы Том так улыбнулся ему раньше, в самом начале их знакомства, он бы влюбился в него ещё тогда. От его улыбки что-то внутри шевелилось и смещалось, что в первый раз, когда увидел, в зоомагазине два с половиной года назад, что сейчас.

Потянувшись к Тому, Шулейман поцеловал его. Том позволил уложить себя на спину и спросил с улыбкой:

- Ещё раз?

- Может быть. Не знаю, хочу ли... - наигранно без интереса ответил Оскар.

А сам снял с Тома порванные трусы, устроился между ног и снова вошёл в него, мокрого и растянутого с прошлого раза. Том схватил ртом воздух и проговорил:

- По-моему, ты очень... настаиваешь.

- Скажи, если не хочешь. Не очень-то надо, - продолжая игру, сказал в ответ Шулейман, тягуче двигаясь в нём.

- Я...

Слитый с выдохом звук растянулся, стёк в паузу, в которой буксовал мозг. Не дав возможности договорить, Оскар заткнул Тома поцелуем.

- Так что, не будем? – прерывисто спросил Шулейман над ухом Тома, вжимая его в пол и немного сдвигая при каждом поступательном движении.

- Нет, нет, нет. Не будем...