Глава 20
«... Паскаль искал слова для этого такого важного разговора и не мог их найти, не знал, как сделать всё правильно, и не рано ли на самом деле говорить об этом. Только сердце настойчиво выстукивало – нет, не рано, ты сможешь с этим справиться.
Но реальность настойчиво ставила палки в колёса. Как назло на протяжении трёх дней Паскаль не мог вырваться к Джерри, не позволяла работа. Перед глазами мелькал бесконечный калейдоскоп лиц и обязательных дел, затягивал водоворотом, заставляя задыхаться от тревоги. В сутках было слишком мало часов, чтобы успеть справиться со всем и как обычно приходилось жертвовать собой.
И с каждым потерянным днём множились небеспочвенные волнения и чувство вины. Это ведь он понимал, что просто не может вырваться, потому что долг зовёт, потому что иногда так просто бывает, а Джерри этого не знал. Для него картина была совершенно иной, печальной. Паскаль ведь вёл себя отчуждённо по дороге в приют, а причин его состояния Джерри не знал, а потом не вернулся. Ограничился до боли дежурным прощанием: «До встречи», совсем не обещающим новую встречу, и исчез. А Джерри остался там, в изолированном мирке, который он не выбирал, и, должно быть, ждал его и всё больше убеждался в том, что привязываться действительно не стоит, потому что твои надежды с лёгкостью могут обмануть. Так и зарабатываются те самые раны, которые не позволяют никому доверять и довериться, - когда тебя бросают, как ненужную вещь, а прежде говорили такие тёплые и красивые слова.
От понимания этого сердце обливалось кровью. Паскаль меньше всего на свете хотел причинить Джерри боль. И он так боялся приехать и увидеть в его глазах холодное разочарование, потому что с по-настоящему нужными людьми так не поступают, к ним не приходят от случая к случаю, когда нечем занять свободное время.
Представлялось, как Джерри сидит около окна и вглядывается в каждый подъезжающий к детскому дому автомобиль, надеясь увидеть знакомый. Но он никак не появляется, и постепенно вера в то, что он вернётся, слабеет, замерзает внутри, сменяясь скулящей тоской, а после смиренным принятием. Паскаль ведь ничего не обещал ему, ему вообще никто ничего не обязан.
А также в голову просачивались мысли другие, тоже невесёлые. Думалось, что, может быть, Джерри и не ждёт его вовсе – попрощался и забыл. Он ведь умный мальчик и отдаёт себе отчёт в том, что привязываться не нужно. И в таком случае получалось, что красивая сказка существовала лишь в воображении Паскаля...».
Том добрался уже до тринадцатой главы своих своеобразных, завёрнутых в обёртку художественного повествования мемуаров, которые начал писать ещё осенью. Недавно начал дробить цельный текст на главы, а прежде перечитал то, что успел напечатать, и без сожалений вырезал лишнее, излишне пространные и личные размышления. Том хотел писать без «я», быть невидимым сторонним рассказчиком; изначально такая форма изложения получилась у него случайно, но потом он начал к ней стремиться. Себя сложно оценить, но, когда быстро бил по клавишам, заполняя текстом белый электронный лист, поймав порыв, и когда перечитывал текст, казалось, что у него получается. Сложно было угадать в повествовании от третьего лица рассказ того, с кем всё это произошло. Этого Том и хотел, хотел рассказать, а не поделиться и посетовать на непростую, местами страшную, как сама преисподняя, судьбу.
Иногда мог написать несколько абзацев за неделю, иногда целую главу, а бывало, что целую неделю и даже больше не открывал файл «Новый документ», которому пока не присвоил оригинальное название и не думал, что это обязательно нужно будет сделать в ближайшем будущем. Том никуда не торопился, у него не было сроков ни перед собой, ни перед кем-либо. Он писал для себя. Потому что ощущал потребность написать, хотел изложить свою историю, выстроить её по порядку, посмотреть со стороны.
Рассказывал свою жизнь, свою прошлую, отжитую жизнь, смотря на неё из настоящего, в котором она существовала лишь в виде памяти, не имеющей ныне никакого веса и влияния, но которую, тем не менее, не забыть и не отринуть, какой бы далёкой, нереальной и неприятной она ни казалась. Это его история, история двух «Я», в электронном документе берущая начало с пятнадцати лет и фундаментальной, сакральной фразы: «Меня зовут Джерри». А на самом деле она началась намного раньше, в тот момент, когда лучший акушер-гинеколог одной больницы во Франкфурте-на-Майне увидел кареглазого мальчика, которому помог появиться на свет, и в ту же тревожную сентябрьскую ночь, под покровом темноты вслух назвал его Томом.
Том не знал, как было на самом деле, и какая погода стояла в ту ночь, когда его жизнь перевели на совершенно другие рельсы. Не мог этого помнить. Но он представлял, как это могло быть, и как будто видел и себя новорожденного, беспомощного, не способного осознать, что происходит, и Феликса, склонённого над ним, свёртком, лежащим на переднем пассажирском сиденье автомобиля, и любовно шепчущего: «Томми».
Феликс обещал сыну, что не отпустит, что они ещё встретятся, и исполнил данное слово. Конечно, Том не мог знать того, что происходило задолго до его рождения, но он полагал, что что-то подобное вполне могло иметь место быть. Это была его версия истории, и он писал её так, как считал нужным, как чувствовал, документальная точность вовсе не обязательна там, где только и остаётся, что слушать воображение и сердце.
Феликс. Человек, совершивший преступление, которое нельзя ни понять, ни простить, но которое можно и понять, и простить, если знать историю изнутри. Написав начало своей истории, Том окончательно убедился в том, что не держит на Феликса зла, вовсе ничего не чувствует. Как бы там ни было, Феликс был и останется его отцом, тоже отцом, и Том был ему благодарен за своё неправильное, но всё-таки счастливое детство, благодарен за безграничную безусловную любовь, которой был окружён, чем бы она ни была продиктована и какой бы больной ни являлась. Если ты был счастлив, неважно, насколько твоё счастье неправильно. Том считал, что его детство, несмотря ни на что, было счастливым. У него было то главное, что не каждому дано ощутить – уверенность, что тебя любят безгранично и ни за что, настолько сильная и глубинная, что о ней не приходится задумываться, даже не приходит в голову мысль задуматься и усомниться.
Феликс причинил ему немало зла, не позволил развиваться как нормальному ребёнку, нормальной личности, но Том его не винил. Вероятно, думал бы и чувствовал иначе, если бы остался в том состоянии, в котором оставил его Феликс, был потерянным, расколотым надвое ребёнком вне зависимости от возраста, не знающим, кто он и как ему жить в огромном мире, в котором он чужой. Но он далеко, бесконечно далеко ушёл от того мальчика. Того мальчика больше не существовало, он прошёл долгий и тернистый путь, чтобы быть там, где он есть.
Сейчас Том оглядывался назад и видел, какая пропасть между ним, открывшим глаза в центре более семи с половиной лет назад, и тем, кто он есть на данный момент. Небо и земля. Тот мальчик казался кем-то из другой жизни, как и вся та жизнь казалась жизнью прошлой, которую помнит душа. Он сгорел как феникс, чтобы восстать из пепла в новом качестве. Сгорел полностью. Но не совсем.
Особенное, калечащее, если говорить без прикрас, воспитание Феликса по-прежнему аукалось в том смысле, что в настоящем, будучи взрослым, состоявшимся человеком с фантастически устроенной жизнью, о которой большинство могут лишь мечтать, Том оставался социальным инвалидом, он по-прежнему лишь учился выстраивать отношения, разные личные отношения с другими людьми. И неизвестно, сколько ещё лет должно пройти, чтобы этот пробел заполнился, чтобы он перестал понимать, что всё-таки не такой, как люди в толпе, альтернативной дорогой шло его развитие. Вполне может быть, что этого не будет никогда. Ведь для всего самого важного, основополагающего в жизни человека и любого живого существа есть сензитивный период развития, когда определённое умение развивается легко и правильно, а если не научишься в срок, велик риск никогда не наверстать упущенное и остаться неполноценным. Умение ходить, разговаривать, взаимодействовать с социумом от малого к большому – для каждого умения отведено своё время. Сензитивным периодом выработки и развития социальных навыков является детство и подростковый возраст. Том пропустил оба.
Даже со всех сторон идеальный и прожженный Джерри был не таким уж идеальным в этом плане. Джерри был гениальным манипулятором и мог добиться своего от кого угодно, но в плане личных, искренних отношений он был таким же неопытным ребёнком. Он преследовал другие цели. В нём действительно было что-то от психопата, правильно Ян Бакюлар с первого взгляда поставил ему диагноз. А значит, и в нём, Томе, эта нездоровая и опасная сторона тоже есть.
Но и за это Том не винил Феликса. Он мог ослушаться и взбунтовать, как происходит у всех подростков, и сделал это. Никто не виноват в том, что тот единственный раз закончился трагедией. Нельзя перекладывать на родителей ответственность за все свои проблемы.
Феликс был больным, несчастным человеком – и самым лучшим отцом для мальчика Тома, который не знал, что может быть иначе.
Незадолго до свадьбы Том снова ездил в Морестель, на кладбище, где похоронен Феликс, и пригласил Оскара поехать с ним. Захотел разделить с ним этот личный момент, что не пришло на ум в первую поездку домой, дозрел. Оскар не подходил слишком близко к могиле, стоял, сунув руки в карманы, а Том стоял на могиле на коленях, протёр простенькое надгробие, прибрался на всеми забытом участке, потом сидел на голой земле и разговаривал с нагретым солнцем могильным камнем. Странно выглядели не слёзы на могиле, не скорбь и даже не воспоминания, а разговор как с живым и слова благодарности за настоящее, которого не было бы без прошлого.
Тогда ему позвонил Кристиан, и Тому стало очень неудобно, впервые думал не отвечать, потому что не хотел говорить, где он, но и лгать тоже не хотел. Кристиан был прекрасным отцом, Тому было стыдно за то, что он был не единственным; за то стыдно, что вопреки всему Феликс оставался важной его частью, оставался его отцом. Никогда он не говорил с Кристианом о своём отношении к Феликсу и не собирался говорить. Если бы его ребёнок (не мог себя представить в роли родителя, но всё же) сказал, что ещё кого-то, тем более умершего человека, с которым невозможно соперничать, считает отцом, Тому бы было неприятно, обидно, больно. Он не хотел, чтобы папа-Кристиан испытал нечто подобное.
В повествовании не было ни одного «я», данное местоимение встречалось исключительно в прямой речи. Том писал себя [Джерри] со стороны, таким образом, чтобы оставалось только гадать, что у него на уме. Фантазировал о мыслях Паскаля и о том, какими могли быть их с Яном разговоры, которых он не слышал.
Интересно было вновь видеть себя ребёнком, пусть сам всё это сочинял и излагал. Интересно и необычно было видеть Паскаля живым, оживлять его силой мысли на страницах книги. Том удивлялся тому, что не испытывал ужасающего, неисчерпаемого чувства вины за то, что своими руками лишил жизни Паскаля, этого хорошего, добрейшей души человека, и смерть его была напрасной, потому что ничего не изменила, не спасла. Возможно, когда дойдёт до того момента повествования, придёт и вина, и бесполезное сожаление, но сейчас Том писал как автор, бесстрастный, всезнающий человек, который находится над ситуацией, видит её будто бы сверху и не спешит раскрывать все карты, а не как тот, кто был главным героем описываемой фатальной истории.
Том сидел поперёк сиденья дивана, поставив перед собой ноутбук, и печатал, не замечая неудобства ссутуленной позы, которая казалась комфортной, и ничего вокруг. Телевизор не работал, ему лучше работалось в тишине, чтобы ничего не отвлекало.
«- Как ты относишься к тому, чтобы и эти выходные провести вместе?
- От таких предложений не отказываются, - юноша звонко посмеялся и тут же добавил: - Шучу. Конечно, я согласен, прошлые выходные мне очень понравились.
- Я рад, что ты согласился...
- Ещё бы чувством юмора мне не блистать, когда не нужно... - как бы сам себе сказал Джерри, не дав Юнгу договорить и переведя взгляд в окно. Хихикнул. – Ну вот опять!
А Паскалю это показалось таким до невозможности милым, что вновь охватило труднопреодолимое желание обнять его, прижать к груди – потому что лучик света! Но он удержал себя в руках и, только сдержанно, но искренне улыбнувшись, ответил:
- А мне нравится твой юмор, очень разряжает обстановку. Нельзя же всё время быть серьёзным? А сдерживать эмоции вредно, это я тебе как психолог говорю.
Джерри откликнулся улыбкой, подсел чуточку, всего на полтора сантиметра ближе, но и это было очень показательно...».
Найдя Тома в гостиной, Оскар сел позади него и заглянул через плечо в экран ноутбука:
- Что пишешь?
- Ничего, - Том мельком обернулся к нему и поспешил прикрыть крышку ноутбука.
- Ты что-то писал.
Том хотел повторить, что ничего не писал, но это было бы глупо, Оскар своими глазами всё видел.
- Это личное, - ответил он, вновь, нормально, обернувшись к Оскару.
- Личное? Очень интересно. Покажи, - сказал Шулейман и, опередив реакцию Тома, забрал ноутбук и поставил его себе на колени.
- Оскар! Отдай! Это моё! – вскрикнул Том и попытался отнять свой компьютер.
- Тем интереснее, - ответил Оскар, не дав ему забрать ноутбук, и пытливо сощурился. – Что там такое, что ты так нервничаешь?
- Это личное, - повторил Том, сев на пятки и положив ладони на колени. – Мой дневник.
Кажется, глупость сказал. Но не придумал ничего другого личного, что можно писать и не хотеть, чтобы это прочли. Был шанс, что уважение к настолько личному пространству остановит Оскара. Его бы остановило, как бы ни было любопытно. Наверное.
- Дневник? – переспросил Шулейман. – С каких пор ты ведёшь дневник?
- Незадолго до свадьбы начал, - слегка качнув головой, без заминки, совершенно естественно солгал Том. – Я хотел лучше разобраться в себе, чтобы у нас всё было в порядке, и привык писать. Ведение дневника хорошо помогает упорядочить мысли.
Упс, кажется, переборщил, нужно было остановиться после первого предложения. Но поворачивать назад поздно. На секунду закусив в смятении губы, Том потянулся к ноутбуку и уже мягко попросил:
- Отдай, пожалуйста. Там нет ничего интересного, только мои мысли и констатация повседневных фактов.
- Не думаю, что там есть что-то, чего я не знаю, - сказал в ответ Оскар, но тем не менее вновь не отдал ноутбук, отвёл его в сторону от Тома.
- Вот видишь. Отдай, - продолжая милую тактику, вкрадчиво проговорил Том и снова потянулся к ноутбуку.
Но Шулейман снова отодвинул от него компьютер:
- Я всё-таки почитаю, - сказал и поднял крышку ноутбука.
- Оскар, нет! – Том вцепился в парня, обхватив обеими руками за плечи, поперёк груди. – Там не только описание настоящего, но и будущее, мои планы в отношении тебя.
- В таком случае я тем более хочу это прочесть.
- Нет, не хочешь. Там мои планы определённого толка, - заговорщическим тоном, многообещающе произнёс Том и куснул за мочку уха. – Ты испортишь себе сюрприз.
- Не люблю сюрпризы, - стойко отмахнулся Оскар и хотел начать читать, но Том схватился за ноутбук.
- Пожалуйста, не читай.
- Ты в курсе, что не переубеждаешь меня, а только больше разжигаешь интерес? – взглянув на Тома, поинтересовался Шулейман.
- В курсе. Но я прошу тебя. В конце концов – это мой ноутбук, не трогай его.
- Ага, - только и сказал Оскар и перевёл взгляд к экрану.
Просмотрев первые попавшиеся строки, он нахмурился, потому что написанное мало походило на дневник, по крайней мере, дневник, в котором описывается настоящее время.
- Я не понял, ты пишешь от имени Джерри? – произнёс Шулейман и посмотрел на Тома.
- Да, пишу, - поняв, что его припёрли к стенке, ответил Том и, увидев, что Оскар вопросительно поднял брови, вздохнул и сознался: - Это не мой дневник. Я пишу свою историю, историю моего расстройства.
Шулейман ещё раз посмотрел в экран и, повернувшись обратно к Тому, произнёс:
- У меня один вопрос: на кой чёрт ты пиздишь?
Резануло, немного покоробило. Вспомнилось, как в ответ на какую-то его речь, когда Том ещё был нежным и ранимым, Оскар сказал одно ёмкое слово «пиздишь».
Том неровно пожал плечами и повинно опустил глаза. У него не было ответа. Оно само получалось. Слишком привык лгать, привык к необходимости что-то утаивать. Не удовлетворившись таким ответом, Шулейман поднял лицо Тома за подбородок, заставляя посмотреть в глаза.
- Не надо меня пытать, - сказал Том и отодвинул от себя руку Оскара. – Мне нечего сказать. Но я признаю свою неправоту и я стараюсь.
- В чём ты не прав? – для закрепления результата спросил Оскар.
- В том, что солгал, - вздохнув, ответил Том. – С тобой я должен быть честным. Но я всё равно не хочу, чтобы ты читал, - добавил и потянулся забрать ноутбук.
- Шутишь? – усмехнулся Шулейман. – Я не могу упустить возможность от первого лица узнать, что было в голове у Джерри.
Предприняв ещё одну не увенчавшуюся успехом попытку вернуть себе ноутбук, Том шустро влез меду спинкой дивана и Оскаром, обвил парня руками и ногами.
- Оскар!
- Ты проиграл, смирись. Я всё равно прочитаю, можешь не напрягаться, - фыркнул Шулейман и прокрутил бегунок к первой странице текстового файла.
- Не читай! Художники не показывают незаконченные работы! – выпалил Том.
- Ты не художник, а это не картина, - резонно отбил его слова Оскар.
- Я фотограф, почти художник. А это книга – тоже творчество.
- Это мемуары, - оглянувшись к Тому, заметил Шулейман и повернулся обратно к экрану ноутбука.
- Оскар!.. - протянул Том и не придумал ничего лучше, чем укусить за лопатку.
- Ай! – Оскар дёрнул плечом и вновь обернулся к нему. – Зараза кусачая, вот что мне с тобой делать?
- Не доводить, - совсем не раздражённо ответил Том.
- Это ты меня доводишь, причём весьма активно.
Оскар повернулся корпусом, хотел показательно, как котёнка, вытащить Тома за шкирку, но тот вцепился клещом, и ничего не получилось – и не очень-то активно Оскар старался. Плюнув на это дело, он вернулся к ноутбуку и, прежде чем продолжить чтение, сказал:
- Подвинь-ка ногу, твоя ступня находится в опасной близости от моих гениталий.
- Сюда? – изобразив непонимание, лукаво спросил в ответ Том, подвинув ногу выше, аккуратно упёр пятку Оскару между ног.
- Хочешь устроить мне стимуляцию ногами? – посмеялся Шулейман. – Из такого положения у тебя вряд ли что-то получится, йог недоделанный.
- Почему недоделанный? Я очень гибкий, - возразил Том.
- Я в курсе.
- Тогда почему сказал?
- Потому что я так думаю.
На пойманной игривой волне Том захотел продемонстрировать свои способности, поставил босые ступни Оскару на колени и медленно, протягивая по джинсам, повёл в направлении паха. Но неподготовленные мышцы подвели: свело судорогой правое бедро. Чтобы не вскрикнуть, Том инстинктивно заткнул себе рот – снова впился зубами Оскару в лопатку.
- Да ты издеваешься?! – дёрнувшись, возмутился Оскар.
Том разжал зубы и уткнулся лицом ему в правую лопатку, замычал сквозь зубы, потому что боль не отпускала сведённые мышцы, а он не видел причин сдерживать эмоции.
- Ты решил не только доставить удовольствие, но и получать его? – поинтересовался Шулейман, обернувшись к нему. – Чего стонешь?
- Ногу свело, - сдавленно пожаловался Том.
- Где?
- Правое бедро.
Вывернув руку, Оскар вдавил пальцы в бедро Тома, массируя отвердевшие от спазма мышцы. Том вскрикнул, потому что в первые мгновения воздействия боль усилилась.
- Ай! Ой!..
Но после боль начала стремительно отступать, и восклицания Тома сменились приязненными стонами. Он прижался щекой к спине Оскара и наслаждался.
- И почему я не уложил тебя в постель раньше? – как бы сам себе произнёс Шулейман. – Твоя экспрессия вне всяких похвал.
Оскорбившись данным справедливым замечанием, Том поднял голову и ударил Оскара ладонью по многострадальной лопатке.
- Ты знаешь, почему не сделал этого, - сказал он.
- Уверен, у меня получилось бы тебя приручить и приучить, если бы постарался, - обернувшись к Тому, проговорил Шулейман с беззвучной, обнажающей клыки усмешкой на губах. - Но я был глупый, не замечал, что под боком такое сокровище.
Том запутался, что он чувствует больше и что должен чувствовать: злость от того, что Оскар так самоуверенно, без оглядки на известные обстоятельства утверждает, что сумел бы его тогда приручить; или растроганность тем, что Оскар так прямо и открыто назвал его сокровищем. Поморщился через улыбку. Было ещё третье чувство: неприятное грязноватое ощущение собственной дешевизны и сопутствующая ему обида за то, что Оскар привязывает его ценность к его поведению в постели. Но об этом Том подумал после, когда эмоции сошли.
- У тебя бы не получилось, - качнув головой, сказал в ответ Том. – Или тебе пришлось бы постоянно кормить меня теми таблетками или насиловать.
- Будь у меня машина времени, я бы доказал тебе, что прав, но её ещё не изобрели, - без капли сомнения ответил ему Шулейман.
- Ты излишне самоуверен, - подметил Том очевидное.
- Моя самоуверенность называется адекватной самооценкой, - Оскар вновь обернулся к нему, приблизился своё лицо к его лицу и добавил с соблазнительной, безупречно самонадеянной ухмылкой наглеца: - Сомневаешься?
- Я уверен, - также без сомнений, спокойно ответил Том. – У меня были глубинные проблемы с психикой. Ты помнишь, как последним летом перед объединением я расплакался от простого поцелуя?
- Я и не говорю, что это было бы просто – это было бы очень сложно и долго. Но я бы смог.
Том только покачал головой: с Оскаром невозможно спорить, это давно уже аксиома.
- Вот и не спорь, - истолковав верно его реакцию, сказал Шулейман, - и вообще закрой рот, не мешай читать.
Не простив помыкательства, Том снова ударил Оскара по спине.
- Имей в виду, рано или поздно я могу ударить в ответ, - предупредил Шулейман.
- Не ударишь, - Том вновь обнял его, прижался щекой к лопатке, потом поставил подбородок на плечо. – Меня нельзя бить.
- Тебя раньше нельзя было бить, и то это весьма спорный вопрос, ответ на который мне известен.
Том предпочёл не отвечать, не развязывать новый спор и потянулся к ноутбуку, от которого Оскар благополучно отвлёкся. Том так думал. Но Шулейман хлопнул его по руке:
- Куда руки тянешь?
- Оскар, зачем тебе это читать? – снова, с оттенком отчаяния спросил Том.
- Потому что хочу. И мы оба знаем, что я прочту.
Том мог бы вскочить, схватить ноутбук и убежать, спрятать его где-нибудь – бегает он быстро, каждый закуток квартиры знает, - но не из того положения, в котором сидел. Резко не получится, а сила не на его стороне, в лучшем случае они разобьют компьютер, а этого Тому не хотелось. За техническими новинками он не следил, не видел смысла обновлять девайсы по мере того, как выходят новые модели, и любил этот свой ноутбук – первое, что купил на деньги, которые заработал сам, в качестве фотографа.
Прочтя три страницы, Шулейман утомился художественным текстом, в котором не нашёл ничего увлекательного для себя, и прокрутил бегунок к последней странице. Просмотрел текст от конца к началу, ища кое-что конкретное. Не найдя так интересующий его момент, Оскар вбил своё имя в поиск по тексту и, увидев, что совпадений нет, нахмурился и произнёс:
- Не понял, а я где? Или ты меня как-то не по имени обозвал? – он обернулся к Тому.
Том улыбнулся:
- До тебя ещё далеко. Здесь описываются мои пятнадцать лет и немного более раннего прошлого.
- Твои? – не поняв, переспросил Оскар.
- Джерри, - конкретизировал Том, вспомнив, что Оскар путается, когда он говорит «я», рассказывая о том, что было с отдельным Джерри.
- Так и говори, - раздражённо фыркнул Шулейман, ещё раз посмотрел в экран ноутбука и переставил компьютер на стол. – Ладно, потом почитаю. Скажешь, когда дойдёшь до нашего с тобой знакомства. Я хочу узнать, каким ты видел меня, что думал.
- Зачем? Я тебе о тебе и так могу рассказать. Я был от тебя в ужасе, - сказал Том и, улыбнувшись, добавил: - Но не в таком сильном, как от всех остальных.
- Не в таком? А вот это обидно, - усмехнулся Оскар.
- Может, и в более сильном, - ответил Том, снова, только губами улыбнувшись, и подпёр кулаком щёку. – Я до сих пор не определился. Наверное, я не успевал испугаться, потому что с первых минут находился в состоянии шока, ты постоянно вводил меня в ступор своими словами и поведением. Ты подходил близко, вторгался на мою территорию – садился на мою кровать, хватал. У меня не было возможности не привыкнуть к тебе быстро, в противном случае у меня бы от ужаса остановилось сердце. Ты вёл себя кошмарно и совершенно непрофессионально, но, пожалуй, именно благодаря этому я смог подпустить тебя к себе, ты не оставил мне выбора.
- Я никогда и не сомневался, что мои методы работают, - коротко посмеялся повернувшийся к нему Шулейман и также подпёр щёку кулаком.
Том пожал плечами, прикрыл глаза ресницами, погружаясь в то далёкое странное время, изменившее его жизнь. Продолжил рассказывать:
- Я доверял тебе и не боялся. Не совсем верно сказано. Но я мог сидеть с тобой на одной кровати и не быть в панике и не плакать. Знаешь, - Том смущённо улыбнулся самому себе, своей памяти и заправил волосы за ухо, - я часто украдкой разглядывал тебя, когда ты сидел в телефоне и не видел. Твои татуировки, телефон, рваные джинсы. Всё это казалось мне интересным и ярким, как картинка. Мне очень хотелось потрогать, но я бы никогда не решился это сделать.
- А ты спорил со мной! – весело и довольно воскликнул Оскар. – Ты и так доверял мне и готов был пойти на контакт, так что, задайся я такой целью, у меня бы стопроцентно получилось научить тебя не бояться секса. По крайней мере со мной.
Том хотел возразить, открыл рот, но вспомнил кое-что, что не позволило быть уверенным. Вспомнил, что чувствовал и как вёл себя, когда Оскар принудил его к сексу. Ему было страшно и не хотелось настолько, что тряслись поджилки, но он даже не заплакал, не молил не трогать его, когда Оскар пришёл за «долгом». Той же зимой в ситуации с Эванесом, когда Оскар сделал вид, что собирается отдать его, Тома, ему на поругание, Том просто лишился от ужаса чувств.
Возможно, Оскар действительно смог бы его приручить задолго до объединения. Потому что в его отношениях с Оскаром было кое-что до невозможности важное, чего в таком виде больше не было ни с кем – доверие, непонятная, подчас абсурдная уверенность, что он не причинит вреда; даже в машине с родным папой Том однажды запаниковал, а в машине Оскара жался к дверце и втягивал голову в плечи, но в целом сидел спокойно, поехал с ним, по сути, едва знакомым человеком, далеко, к нему домой, просто доверил ему свою жизнь. Это очень показательно.
Может быть, в таком случае его выздоровление случилось бы раньше, не потребовалось бы пройти тот сложный и кровавый путь, который прошёл. Посмотрев на Оскара, Том попытался представить, как это могло бы быть. Как Оскар неделями, месяцами приучал бы его к прикосновениям, постепенно увеличивая их интимность; как впервые целовал бы в губы, шею, плечо; как спустя год раздел бы в первый раз...
Сейчас было сложно достоверно представить, как бы реагировал, потому что в его голове слишком многое изменилось с тех пор. Но в одном печальном моменте Том был уверен: даже если бы смог отдаться Оскару по доброй воле, смог получать удовольствие, не было бы никаких гарантий, что в любой энный раз его не перемкнёт и не придётся остановиться.
- Возможно, ты прав, - почесав лоб, признал Том. – Я смог целоваться с тобой, мог спать в одной постели, ни с кем другим я и подумать о подобном не мог без истерики. Если бы кто-то другой заставил меня переспать, я бы, наверное, что-нибудь с собой сделал, а с тобой я чётко сознавал, что выдержу, что смогу это пережить. Но у тебя бы не хватило терпения возиться со мной, - заключил без претензии. – Зачем бы тебе тратить на меня столько времени и сил, если ты по щелчку пальцев мог получить любую и любого?
- Скорее всего, - не стал приукрашивать себя Шулейман. – Я никогда не стремился выбирать заведомо сложные пути. – Он выдержал выразительную секундную паузу и добавил: - Пока не влюбился в тебя.
Том дёрнул губами в новой смущённой, растроганной улыбке.
- Что ещё поведаешь? – поинтересовался Оскар, не дав ему полностью прожить свои ощущения от его слов и что-то сказать.
Том пожал плечами:
- Я могу долго-долго рассказывать. Но ты и так всё знаешь, по мне всё было видно.
- Я не знал, что ты на меня поглядывал, - не согласился Шулейман.
- Не поглядывал, а разглядывал, - важно поправил его Том.
- Признай уже, что я всегда вызывал у тебя интерес, и закроем вопрос, - ухмыльнулся Оскар, не сомневаясь в себе и своей правоте, как и всегда.
Склонив голову набок, Том спросил в ответ:
- Откажешься от желания почитать?
- Нет, - разбил Шулейман его надежду. – Уверен, из твоих мемуаров я узнаю много чего интересного. В первую очередь меня интересует та часть, где уже есть я, но потом, наверно, и всё остальное прочитаю.
Том вздохнул, прикрыв глаза, и попросил:
- Пожалуйста, не читай, не требуй у меня дать тебе прочесть и не лезь сам.
- Почему ты так против? Ты там планируешь записать какие-то секреты, которые мне ни в коем случае нельзя знать?
Том провёл зубами по нижней губе. Потому не хочет, что пишет для себя, так, как он видит, а нацеленный на читателя текст в любом случае будет другим, будешь задумываться: «А как он отреагирует на этот момент, а на этот?». Неважно, что Оскар и так всё знает, что не осудит – а вот некорректно прокомментировать или посмеяться может. Том всё равно будет излагать свои воспоминания с оглядкой на то, что Оскар их прочтёт, неосознанно будет стараться написать красивее. Вдобавок в его истории были моменты, до которых ещё очень и очень далеко, но которые рано или поздно будут описаны, если не бросит это дело, что вряд ли. Оскару лучше не знать, что он к нему ничего не чувствовал долгое первое время их отношений, и любил саму мысль «любить Оскара», по крайней мере, считал так; что подставлял на место Оскара других и приходил к заключению, что ничего не изменилось бы.
Вздохнув, Том потёр ладонью глаза и сказал как есть:
- Я не хочу, чтобы ты читал, потому что, зная, что ты увидишь этот текст, я буду стараться писать лучше, не разочаровать и произвести на тебя хорошее впечатление.
- Не парься. Я многого от тебя не жду, так что ты меня никак не разочаруешь.
Том вопросительно вздёрнул бровь. Не определился, как реагировать на заявление Оскара: то ли успокоил он, то ли принизил.
- Я не понял: ты меня успокаиваешь или оскорбляешь? – спросил он.
- Успокаиваю, - кивнул Шулейман. – Успокоился?
- Думаешь, это так работает?
- Шанс есть всегда, - Оскар пожал плечами и добавил: - Думаю, что буду успокаивать тебя ровно столько, сколько буду жить.
- Думаешь, мы будем вместе так долго? – не подумав, спросил в ответ Том и в прямом смысле этого слова прикусил язык – прикусил кончик языка.
Зажмурившись, он мотнул головой:
- Я не это хотел сказать.
Оскар, до этого несколько секунд внимательно смотревший на него, махнул рукой:
- Да ладно, в этом смысле я тоже не жду от тебя многого.
- Оскар, я не это хотел сказать, - качая головой, повторил Том. – Я... - затянул звук и паузу после него, потому что нечего было сказать, не знал, как объясниться. Кивнул. – Хорошо, читай. Но предупреждаю – там будут моменты, которые могут тебе не понравиться. Не принимай близко к сердцу, всё то, что я напишу, уже в прошлом.
Признался во второй причине, почему не хочет, чтобы Оскар читал его мемуары. Почему-то так постоянно происходило: получалось быть откровенным только после того, как провиниться, в качестве искупления.
- Во-первых, я не обидчивый, - сказал Шулейман. – Во-вторых, я и не собирался оценивать твои мемуары. В-третьих, ты меня заинтриговал.
Он выдержал паузу, перебрал пальцами по колену и спросил:
- Ты для себя пишешь или собираешься издаваться?
Том пожал плечами:
- Я не знаю. Пока только для себя. Не знаю, зачем делаю это, но я испытываю потребность написать.
Помолчав немного, он поднялся с дивана. Оскар остановил его:
- Ты куда?
- Сейчас вернусь.
Том не только писал, но и сделал несколько зарисовок отдельных моментов своей истории, всего на данный момент около десяти, точно не считал. Его любимым был рисунок, где он (Джерри) сидит на подоконнике в приютском коридоре и смотрит в окно в ожидании Паскаля, которого выбрал в качестве избавителя от оков муниципальных стен. Было в нём что-то такое подспудно сильное, глубокое.
Собрав сложенные в его бывшей спальне рисунки, сделанные простым карандашом и чёрной ручкой, Том вернулся к Оскару.
- Я сделал несколько зарисовок. Хочешь посмотреть? – предложил не очень уверенно и протянул худую неровную стопку листов.
- Давай.
Шулейман забрал рисунки, разложил перед собой на журнальном столике. Просмотрев семь из десяти, он поднял взгляд к Тому и впечатлённо произнёс:
- Это здорово. У тебя реально талант рисовать людей. Ты меня знаешь, я хвалю редко.
Том только пожал плечами. Не скромничал, но не считал, что у него есть какой-то особенный художественный талант. Он умел рисовать и людей изображал действительно лучше всего, но так многие могут, это не исключительная способность.
- Собираешься включить их в книгу, если опубликуешь её? – поинтересовался Шулейман.
- Вряд ли, - Том сел рядом с ним. – Не хочу, чтобы было понятно, что я рассказываю про себя.
- А так, думаешь, никто тебя не узнает?
- Я могу заменить имена на другие, - вновь пожал плечами Том. – Для меня это не имеет большого значения.
- Если ты назовёшь себя и Джерри как-то иначе, то потеряется ключевой момент истории твоего расстройства, - резонно заметил Оскар.
- Ты прав, - согласился Том. Подумал и сказал: - Но и с оригинальными именами могут не узнать. Про меня знаменитую модель через пару лет все забудут. В качестве фотографа я известен в довольно узких кругах, а со мной твоим мужем едва ли кто-то свяжет такую историю.
- В твоих словах есть логика, - в свою очередь также согласился Шулейман.
Пока Оскар досматривал и пересматривал рисунки, а потом забыл про своё слово и вернулся к чтению, Том придвинулся к нему ближе, поставил подбородок на плечо и тоже заглянул в экран.
- Ути боже мой! – со смехом воскликнул Шулейман, найдя главу, где Том описывал себя пятилетним мальчиком. – Какая милота! Не люблю детей, но на этого мальчика я бы посмотрел, - добавил он с улыбкой-усмешкой и повернул к Тому голову, почти касаясь носом его виска.
- Надеюсь, не в том смысле, в котором на меня посмотрели спустя девять лет после описываемых здесь событий?
- Нет, - с ухмылкой ответил Оскар и, обняв Тома рукой за талию, притянул к себе, прижал. – Я бы дождался твоих восемнадцати лет. Или хотя бы шестнадцати.
- Шестнадцати? – Том вопросительно выгнул бровь. – У тебя же принцип: с несовершеннолетними не спать?
- Если бы мы были знакомы с детства, не факт, что я выдержал бы до твоего совершеннолетия. Я помню, как жёстко хотел тебя, когда ещё не мог получить.
Том подложил под подбородок ладонь и склонил голову набок, зажмурил один глаз.
- Напился бы и начал злостно приставать ко мне маленькому, как это было в реальности?
- Пришёл бы к тебе с дымящимися штанами, завалил на кровать, и ты бы не сказал мне «нет», - ответил Оскар с той же блуждающей, наглой и искушающей ухмылкой. – Более того, ты бы сам меня просил тебя взять, потому что, если бы ты рос рядом со мной, сексуальная сфера не была бы для тебя тёмным и страшным лесом.
- Тебе нужно вести тренинги по непробиваемой самоуверенности, - сказал Том, не став доказывать, что скорее бы шугался Оскара, расти они вместе, потому что это сейчас он терпим, а в более юные годы был совершенно невыносим, и сам Оскар прямо заявлял, что жизнь Тома рядом с ним не была бы сказкой. Равными они бы не были ни в какой вселенной.
- Правильно делаешь, что не споришь.
- А мне есть смысл что-то говорить? – подняв голову, скорее риторически спросил Том и посмотрел на Оскара.
- И снова правильно.
- Ого, ты похвалил меня целых три раза.
- Ты определённо плохо на меня влияешь, - усмехнулся Шулейман и затем кивнул на текст на экране. – Есть ещё что-нибудь про твоё детство?
Том качнул головой:
- Пока ничего. Есть только эпизод из младенчества, но тебе вряд ли будет интересно, потому что это исключительно моя фантазия о том, как могло происходить в реальности.
Через некоторое время он снова поставил подбородок на плечо Оскара, прильнул к нему и, чуть улыбнувшись, поделился мыслями:
- Жаль, что если когда-нибудь по моей истории снимут фильм, я буду не в том возрасте, чтобы сыграть самого себя, я уже не могу играть себя в детском возрасте. Это было бы интересно.
- Скажи, что хочешь, и его начнут снимать уже в этом году.
- Есть что-нибудь, что я скажу: «Хочу», а ты не исполнишь? – с улыбкой спросил Том.
- Есть. Я не пущу тебя участвовать в экспедиции на Марс. Могу только выкупить место, побудешь в списке, но никуда не полетишь. Хотя тебя бы и так не взяли по состоянию здоровья.
- Я здоров, - напомнил Том, понимая, на что намекает Оскар.
- У тебя был диагноз, этого достаточно, я подниму соответствующие документы.
- А если ты полетишь со мной? – с мягкой улыбкой предложил Том.
- Мне и на Земле хорошо.
- А я думаю, на Марсе классно. Должно быть удивительно находиться за пределами нашей планеты, в открытом космосе... - мечтательно произнёс Том.
- Ты помнишь – никаких полётов, - повторил Шулейман. - А будешь вредничать и своевольничать, оформлю тебе недееспособность, и без моего разрешения не сможешь ты вообще никуда выехать.
«Если я захочу уйти, ты всё равно меня не удержишь», - хотел сказать в ответ Том.
Но не сказал. Понимал – не всегда, - где проходит та грань, за которую переходить нельзя, за которой боль и обида, что ни в коем случае не хотел причинять. Ни за что на свете не хотел уйти, не хотел бросить вызов, просто справедливо заметил про себя, что если, то ничего его не остановит, ни запреты, ни реальные стены. Вместо неприятных слов он потёрся щекой об плечо Оскара и вдруг оживился:
- Нужно купить телескоп!
- Зачем? – весьма скептически вопросил Шулейман.
- Чтобы смотреть на звёзды и другие небесные тела, - Том указал вверх и посмотрел в потолок, будто мог увидеть через него небо.
Поднялся с дивана, но Оскар поймал его за запястье и усадил обратно. Том мгновенно разгорелся для игры. Подскочил и перемахнул через спинку дивана, удачно приземлившись на ноги. Отбежал немного и развернулся к Оскару, смотрел на него ожидающе горящим взглядом.
- Хочешь поиграть в догонялки? – поинтересовался Шулейман, вальяжно повернувшись к Тому и не спеша двигаться с места.
- Не откажусь, - игриво ответил Том. - Мне понравилось в прошлый раз.
- А мне не очень.
- Ну и ладно, - вздёрнув подбородок, деланно гордо сказал в ответ Том, круто развернулся, взмахнув волосами, и пошёл к дверям. Обернулся на пороге и подмигнул. – Пойду, погуглю, как записаться на полёт на Луну, раз на Марс нельзя. Он улетел, но обещал вернуться.
Процитировав знаменитую детскую книгу, Том театрально поклонился и выскользнул за дверь. Но быстро вернулся, потому что сейчас ему не хотелось сидеть одному, да и ноутбук остался у Оскара. Сев на диван, Том зажал ладони между бёдрами и внимательно, в ожидании посмотрел на Оскара – то ли ждал его комментария, то ли просто ждал его слов, его действий.
- Быстро ты вернулся, - заметил Шулейман.
Том не ответил. Вместо этого лёг, подогнув ноги, и положил голову Оскару на колени. Шулейман не уследил за собой, его рука совершенно автоматично оказалась на голове Тома, пальцы зарылись в волосы, начали перебирать пряди. А Том тихо дышал и в который раз чувствовал и сознавал, что у него нет никого ближе и роднее Оскара. Эта привычка и необходимость сильнее всего в нём, сильнее разума, логики, страха, изменчивых порывов и даже желания воли.