Глава 21
Слёзы на глазах, чувства на замок,
Вечно юн и вечно одинок,
Самый лучший друг взрослых и детей
Маленький мышонок в темноте.
Винтаж, Микки©
- Оскар, а ты умеешь играть в видеоигры?
- Раньше играл, - ответил Шулейман и, поставив локоть на спинку стула, повернулся к пришедшему к нему Тому. – А что?
- Поиграешь со мной? – вытащив из-за спины беспроводной игривой джойстик, робко попросил Том, что выглядело невероятно мило. – Я приставку нашёл.
Не сводя с него взгляда, Шулейман тихо усмехнулся – и просьбе Тома, и тому, с каким видом он её излагал, и спросил:
- Где ты её откопал?
- В кладовке. Я иногда заглядываю туда, когда просто прохожу мимо, или в поисках чего-нибудь интересного.
В кладовках, которых в квартире Оскара была не одна штука, действительно можно было найти много интересного. Туда сгружались вещи редкого пользования вроде праздничных украшений и всё, что не попадало в разряд «больше не нужно», но перестало быть востребованным. В разряд «больше не пользуюсь» попали и игровые приставки, которые некогда составляли часть досуга Оскара, в том числе последняя купленная.
- Я её лет пять не видел, - произнёс Оскар, который вообще забыл, что у него где-то есть игровые консоли, поскольку видеоигры давно вышли из круга его интересов.
- Поиграем? – вкрадчиво повторил вопрос Том.
- У тебя всё никак детство в известном месте не успокоится? В детстве не наигрался?
- Я никогда не играл в видеоигры, - просто поделился Том.
Не видел ничего слишком необычного в отсутствии геймерского опыта в своей жизни (в сравнении со всем остальным). Но Оскара его признание удивило:
- Ты серьёзно? – не поверил он, ему сложно было представить такое. – Все дети играют, а в нашем детстве консоли были на пике популярности.
Том чуть пожал плечами:
- У меня не было приставки. Я хотел, но Феликс не купил её. Они были слишком дорогими для нас, или тот Том, его сын, не играл, поэтому он не хотел, чтобы это делал я. На самом деле, я не знаю причины. Своего компьютера у меня тоже не было, только у Феликса был ноутбук, но он не давал его мне, а я и не просил, я не знал, что посредством него можно как-то развлечься.
- Полный мрак, - выразительно заключил Шулейман.
- Из всего тебя поражает именно это? – усмехнулся Том и взглянул на него.
- Меня поражает то, что твоё печальное детство ещё способно меня удивить. Не могу поверить, что ты в жизни не играл ни в какие электронные игрушки. Мобильного телефона, я так понимаю, у тебя тоже не было?
- Не было, - вновь пожал плечами Том. – Он не был мне нужен, я же никуда не выходил без Феликса, только по нашей улице мог гулять и обратно. А насчёт игрушек... Я любил смотреть фильмы, в которых были моменты, показывающие, как друзья играют в приставку перед телевизором, соревнуются и веселятся. Это заменяло мне приставку, когда я понял, что её у меня не будет. Да и друзей у меня не было, с которыми я мог поиграть, не думаю, что это было бы так весело.
- Чем ты вообще занимался целыми днями? – в недоумении спросил Шулейман.
Том рассказывал ему отдельные моменты своей жизни с Феликсом и в целом Оскар представлял, в какой форме проходило его детство. Но никогда не задумывался над деталями, над тем, что это была целая жизнь, проходившая с рождения до четырнадцати лет в особенных условиях, в которых не было многого, что является нормой для всех.
- Смотрел телевизор, играл сам с собой или с Феликсом, - буднично начал перечислять Том. – По мере взросления я всё больше выбирал первый вариант. Бегать мне было нельзя, но когда я был совсем маленьким, то играл в прятки...
- С папой-психом? – перебив его, уточнил Оскар.
Том не обиделся на оскорбительное, но всё же справедливое высказывание и ответил:
- Нет, сам с собой. – Том прикусил губу и, чуть улыбнувшись, добавил: - С Джерри. Он был моим воображаемым другом.
Шулейман красноречиво закатил глаза, покачал головой и подтолкнул Тома к продолжению рассказа:
- Ещё как развлекался?
- Смотрел в окно, это было одним из моих любимых занятий. Я наблюдал за другими детьми на улице, за соседями. Наш дом стоял в конце улицы, за ним располагалась автобусная остановка, и все, кто не ездил на машине, должны были проходить мимо нас, чтобы, например, поехать в школу. Я наблюдал, как школьники возвращаются и расходятся по домам, знал всех с нашей улицы и с соседних, только не знал, по каким адресам живут дети с соседних улиц, потому что не мог видеть, куда они заходят, когда скрываются за поворотом. Часто я специально просыпался пораньше, чтобы проводить их в школу. А летом можно было открыть окно и слушать, о чём говорят прохожие, это было моим любимым временем, - Том улыбнулся своим воспоминаниям, пропитанным лёгким тёплым ветерком, запахами цветущих растений и счастливым чувством от того, что почти причастен ко всем тем людям на улице.
Понимал, что всё это ненормально, неправильно, но не так ясно и остро, как другие. Потому что иначе не жил, для него это была единственная прожитая норма. Человек может привыкнуть и считать нормой что угодно, если не знает альтернатив и не может сравнить.
- Да ты реально почти Маугли, - высказался Оскар, - с той лишь разницей, что умел ходить на двух ногах, разговаривать и есть за столом при помощи вилки и ножа. Хотя последнее не точно, ты всё время стремился утащить еду в какую-нибудь нору. Неудивительно, что ты царапаешься и кусаешься.
- Я царапаюсь и кусаюсь только в одной ситуации, - поправил его Том, выразительно намекая на секс.
- Не надо тут заливать! – весело и пренебрежительно воскликнул Шулейман. – Ты впервые укусил меня, когда трёх слов внятно связать не мог, не то что заняться сексом.
Том не совсем понял, о каком случае он говорит, но уверенно ответил:
- Ты меня спровоцировал.
- Ты мог отмахнуться от меня, ударить, но нет, почему-то ты впился в мою руку ногтями, а потом зубами, - парировал Шулейман.
Вспомнил. Оскар говорил о том случае, когда пришёл в его спальню злой, потому что Том ослушался, схватил за волосы, ударил по лицу за укус и всё-таки вытащил из комнаты, в гостиную к Эванесу. Неприятное воспоминание, тёмное, безысходное и болезненное. Сейчас сложно было поверить, что тот жёсткий, местами жестокий несдержанный человек, и тот, с кем сейчас Том живёт, кого любит, с кем делит постель, это один и тот же человек. Как будто два разных. Том не связывал причинённую боль с настоящим Оскаром, потому что давно простил. Но он помнил – сейчас вспомнил – и понимал, что все те некрасивые поступки принадлежат Оскару, человеку, с которым связал жизнь, с которым жизнь связала необъяснимым образом, а не кому-то другому, ныне не существующему.
Том свёл брови и сказал в ответ:
- Мне было страшно и больно, и я боялся ударить.
Оскар уловил перемену его настроения и похлопал себя по бёдрам:
- Иди сюда.
Несколько секунд Том колебался между желанием [надобностью] показать характер и готовностью послушаться и, выбрав второе, подошёл, сел Оскару на колени и обхватил его одной рукой за шею.
- Не скажешь, что я виноват и не должен был так поступать? – поинтересовался Шулейман через паузу, в которую Том ничего не сказал.
- Не в этот раз, - качнул головой Том и лукаво улыбнулся губами. – Я хочу поиграть с тобой.
- Иди ты! – преувеличенно возмутился Оскар и спихнул его с колен, но не слишком резко и сильно, так, чтобы Том не упал, а смог встать на ноги.
Том встал, прошёл пару шагов по инерции и обернулся к нему.
- Ладно, давай поиграем, - сказал Шулейман, хлопнув себя по коленям, и поднялся со стула. Поинтересовался: - Ты готов проигрывать, или мне поддаваться?
- Не надо поддаваться. Я хочу честно поиграть, посмотреть, как это.
- Окей.
Они прошли в гостиную, куда Том уже перенёс все части приставки, и Шулейман спросил:
- Во что хочешь поиграть?
- Не знаю. Я не разбираюсь в играх, выбери ты.
Выбор игр у Оскара был не слишком велик, так как он не понимал прелести большинства жанров, в самые распространённые стрелялки и бродилки не играл, они ему не были интересны, а любил порубиться исключительно в гонки и иногда выбирал квесты. Включив одну из гонок, Шулейман забрал второй джойстик и пошёл к дивану, в то время как Том сел перед телевизором, скрестив ноги по-турецки.
- Джойстик до дивана добивает, - подсказал Шулейман.
- В фильмах, которые я смотрел, показывали, как дети и подростки играли, сидя на полу, - обернувшись к нему, произнёс в ответ Том. – Я хочу так же.
Оскар вновь закатил глаза, но, пробурчав: «Чёрт с тобой, один раунд можно провести так», пересел с дивана на пол. С очаровательной сияющей улыбкой предвкушения Том подлез поближе к нему.
- Объяснишь мне правила?
Шулейман объяснил необходимый минимум правил, показал, куда нажимать, чтобы выполнить то или иное действие, и запустил игру. Том затормозил сразу на старте, не понял, что машина не поедет сама. Неудивительно, что он не смог догнать Оскара, который виртуозно гонял как в жизни, так и в игре, зад его машины, дразня, маячил где-то далеко впереди.
Впрочем, второй раунд Том тоже проиграл и далее проигрывал. Игра требует определённой мелкой моторики, которая тоже легко развивается в детстве, механических движений, а он впервые держал джойстик в руках и учился на ходу. Но Том не расстраивался, ему была важна не столько победа, сколько сам процесс игры, соревновательный момент, полный весёлого адреналина.
Они так и остались на полу. Оскар, которого в жизни не посещала, просто не посещала мысль сидеть на полу, поскольку не привык он к такому по уровню воспитания, отметил, что играть так тоже удобно. Войдя в раж, Том отклонялся из стороны в сторону, вторя поворотам автомобиля на экране, взвизгивал, вскрикивал от эмоций, как настоящий ребёнок, которому впервые дали поиграть в качественную захватывающую игрушку.
Спустя час игры, пролетевший незаметно, Шулейман всё-таки поддался так, чтобы это не было заметно. Сдал перед самым финишем, и Том, с которым они шли практически вровень, первым пересёк черту и увидел на экране надпись: «Победитель!».
- Я победил! – ещё не совсем веря, воскликнул Том. – Победил!
Подскочил на ноги и, победно вскинув руки вверх, начал попрыгивать на месте, повторяя: «Я победил! Победил! Победил!». Оскар смотрел на него, улыбаясь набок, и думал, что иногда проигрыш того стоит, особенно для тебя он не принципиален. Том и до этого был счастлив, а сейчас, вкусив сладкий вкус победы, светился радостью настолько, что от него можно было зажигать лампочки.
Сев обратно на пол, Том снова вскинул руки над головой и завалился на спину:
- Я победил!
Отодвинувшись назад, Оскар прислонился спиной к дивану и, поставив локоть на сиденье, подпёр кулаком щёку, с полуулыбкой наблюдая за ним. Просто произведение искусства! И правда, как мало нужно, чтобы сделать Тома счастливым. Ирония в том, что он, Оскар, может сделать для него всё, всё, что можно каким-либо образом купить, но этого не требуется, Том в равной степени радуется как впечатлениям от дорогостоящего люксового отдыха, так и совершенно бесплатным вещам вроде игры в приставку или прогулки по городу. Удобно, на самом деле, можно не тратиться и не напрягаться. Но Оскару был понятнее материальный мир, в котором всё продаётся и покупается, а бесплатная романтика являлась для него тёмным лесом, в который не возникало желания сунуться. Он с рождения жил в прагматичном мире, где не поют серенад.
- Как же легко тебя порадовать, - высказал свои мысли Шулейман. – Что же с тобой будет, если тебя отвести в парк аттракционов, вообще в обморок упадёшь?
Том перестал восклицать и смеяться и приподнялся на локтях, по внимательному и любопытному взгляду было видно, что услышанное его заинтересовало.
- Или ты был в парке? – добавил Оскар.
- В начале модельной карьеры у меня была съёмка в заброшенном парке аттракционов. Но это, наверное, не считается.
- Не считается, - подтвердил Шулейман.
- Значит, не был, - качнул головой Том и грустно улыбнулся. – Для меня детские площадки были несбыточной мечтой, Феликс запрещал мне на них играть и даже близко подходить. Помню, в Хельсинки, когда в первый раз поехал к семье, я вызвался выгулять собаку и набрёл на самые обычные качели. Я сел на них, начал раскачиваться всё выше и чувствовал себя настолько счастливым, что готов был расплакаться; чувствовал, будто сейчас взлечу.
- Жесть, - заключил Шулейман. – Не удивлюсь, если у тебя проявится ещё какое-нибудь расстройство, твоё детство идеальная почва для психопатий.
Том выгнул бровь:
- Тебе недостаточно одного расстройства в моём анамнезе?
- Более чем достаточно. Но я готов ко всему.
Том закатил глаза и покачал головой – сколько можно ездить по этой теме? – и снова посмотрел на Оскара.
- Так поедем в парк аттракционов? – вернувшись к первоначальному вопросу, поинтересовался тот и сразу добавил: - А лучше в Диснейленд. Насколько я знаю, все дети мечтают там побывать.
- Ты вправду отвезёшь меня в Диснейленд? – округлив глаза, выдохнул Том. Это было донельзя мило.
Шулейман усмехнулся, поведя подбородком, и ответил:
- Отвезу, если хочешь. Хочешь? – сощурился пытливо.
Том задумался, отведя взгляд в сторону и немного наклонив голову набок. Про сейчас не сомневался, но ему казалось необходимым вспомнить, что думал и чувствовал по этому поводу в детстве, когда самый сказочный парк развлечений в мире был ему недоступен, как и всё прочее, что происходит за пределами дома. Конечно, он хотел посетить Диснейленд, все дети об этом мечтают, правильно заметил Оскар. Но Феликс сказал «нет», и Том с первого раза понял и больше не просил.
- Однажды я увидел по телевизору рекламу Диснейленда, и мне показалось, что это самое чудесное место в мире. Я просил Феликса, чтобы мы туда съездили, но он ответил отказом и объяснил, почему мы не можем поехать. Больше я не просил и не говорил об этом и со временем забыл, что мечтал туда попасть. Даже когда был в Париже, не вспомнил, что там есть такое место.
Он и вправду забыл, на долгие годы забыл про ещё одну свою детскую мечту, которой запретили сбываться.
- Съездим, - утвердил Шулейман и спросил: - В который ты хочешь?
Том не знал, в каких городах находятся все Диснейленды, что есть в мире. В детстве у него не было возможности поинтересоваться, а потом забыл об их существовании. Подумав немного, он ответил:
- Наверное, в Парижский, он ближе всего.
Вытащив из кармана мобильник, Оскар погуглил и сказал:
- Поедем в Токийский. Пишут, что он самый красивый и «взрослый» из всех, то есть взрослым там тоже должно быть интересно.
У Тома глаза снова распахнулись шире и загорелись по-детски неверующим и радостным огнём.
- Правда?
- Да, - усмехнувшись, вновь подтвердил серьёзность своего предложения Шулейман.
- Ты поедешь туда со мной? – никак не мог поверить Том. – Тебе же не будет интересно в детском развлекательном парке.
- Думаю, поездка в Диснейленд это то, что я смогу вытерпеть. В крайнем случае буду пить.
Завизжав от радости, Том бросился Оскару на шею и свалил его на пол. Лёг на нём, облокотившись на грудь.
- У тебя очень острые локти, - выказал недовольство Шулейман и перевернул их.
Том не издал ни звука несогласия, лежал под ним с согнутыми и разведёнными коленями – эта открытая, принимающая поза уже вошла в привычку, и ничуть не тянуло закрыться. Несколько секунд смотрел в лицо, а потом прикрыл веки, пряча глаза за ресницами, и немного отвернул голову. Оскара снова дёрнуло неприятным ощущением, что Том убегает от него. Он терпеть не мог такие моменты, когда Том весел и говорлив, а потом вдруг замолкает, и проще расшибиться в лепёшку, чем понять, что происходит у него в голове.
Шулейман запустил пальцы Тому в волосы, сжал и потянул, поворачивая его голову обратно прямо, к себе. Том поддался, но глаза не открыл полностью, по-прежнему молчал и смотрел на него из-под опущенных ресниц, что Оскар различал по проблескам глаз. Дурацкий момент. Почему он замолчал и о чём молчит? О чём думает? Что чувствует? Даже самый опытный физиогномист не сумел бы дать ответы на эти вопросы, потому что по выражению лица Тома в подобные моменты нельзя было понять ничего, кроме того, что за ним кроется целый океан.
- Почему ты так неравнодушен к моим волосам? – первым заговорил Том.
- Понятия не имею, - пожав плечами, честно ответил Оскар и начал накручивать на пальцы непослушные завитки. – Пора постричься, - заметил он чуть позже. – Или ты решил отращивать гриву до пояса?
- Нет. Я и сам вижу, что пора, просто никак руки не доходят. Нелюбовь у меня с парикмахерскими, - сказал в ответ Том и улыбнулся, потому что это и так очевидно.
В последний раз стригся он полтора года назад, когда работал над своей серией фотографий «Двое» и готов был приступать к части с образом Тома. На данный момент волосы уже отрасли до плеч.
Приставка осталась включенной, горела яркой заставкой на широком экране телевизора, а парни перебрались на диван. Некоторое время молчали, Том сидел, смотрел на Оскара и наконец озвучил одну из блуждающих в голове мыслей:
- Знаешь, я пришёл к мысли, что, когда или если у меня начнут везде отрастать волосы, я, наверное, снова удалю всё. Я уже привык, что ничего нет. Что ты об этом думаешь, как лучше?
- Я думаю, что тебе в обязательном порядке необходимо удалить волосы на лице, потому что борода это точно не твоё. С остальным делай что хочешь.
- То есть если у меня будет борода, я перестану тебе нравиться? – улыбнувшись легко и лукаво, задал вопрос Том.
- Если у тебя будет борода, ты однажды проснёшься без неё.
Том хотел возмутиться тем, что Оскар за него решает, поспорить и дать понять, что он не может так делать, но передумал. Подпёр голову рукой, поставив локоть на спинку дивана, и спросил:
- А во всех остальных местах тебя не смущают волосы? Мне всегда казалось, что ты привык к ухоженным партнёрам.
- Когда мы с тобой впервые оказались в постели, у тебя всё было а-ля натюрель, как ты помнишь, меня это не оттолкнуло и не остановило, - ответил Шулейман и усмехнулся: - А, точно, ты же не помнишь.
- Я немного помню начало. Чуть-чуть, - возразил Том.
Снова хотел огрызнуться, потому что Оскар вспомнил тот неприятный случай в своей обычной неуважительной манере, но передумал. Помолчал немного, подумал и вместо этого улыбнулся и сказал:
- Здорово, что теперь мы оба можем посмеяться над тем эпизодом.
- Согласен, это гораздо лучше, чем когда ты при любом самом отдалённом упоминании секса кричал: «Я не хочу ничего об этом слышать!», - сказал в ответ Шулейман, перекривлял прошлые реакции Тома.
- Я не кричал, а просил тебя не говорить об этом, потому что мне неприятно, - поправил его Том, но не с обидой, а с лёгкой улыбкой.
- Вначале да, - согласился Оскар, - но потом, когда я тебя не слушал, начинал кричать.
- И кто в этом виноват?
- Ты, - без заминки и сомнения бессовестно ответил Шулейман.
Том ударил его ладонью по плечу, а Шулейман схватил его за запястье, дёрнул, уложив животом себе на колени, и умело, жгуче шлёпнул по попе. Том издал возглас от удивления и боли, а через пятёрку секунд замер, потому что Оскар не нанёс второй удар, что было ожидаемо, а начал весьма недвусмысленно мять его ягодицы. Или недвусмысленным это казалось только самому Тому, который не мог не реагировать на такие прикосновения. Он прислушивался к себе и к Оскару, но тот совсем ничего не говорил, с чувством жамкал его пятую точку, забрался рукой под футболку, раздражающе провёл по голой спине вверх, поднимая майку к подмышкам.
Том взбрыкнул, поднялся, одёрнул футболку и снова сел рядом с Оскаром на пятки. Подпёр голову рукой и устремил на него взгляд, не скрывая, что в целом не против, но не сейчас. Сейчас ему хотелось поговорить, хотя и не знал, о чём именно, в голове крутилось множество вопросов, привязанных к реальности и абстрактных, над которыми можно рассуждать часами. Хотел взаимодействия вне сексуальной физической близости.
- Оскар, а каково жить, зная, что у тебя больше денег, чем ты когда-либо сможешь потратить, и тебе никогда не надо о них беспокоиться? – озвучил Том один из вопросов, неважный, но ответ на него тоже было интересно узнать.
- Ты тоже можешь ответить на этот вопрос, - сказал в ответ Оскар.
Том улыбнулся губами с лёгким незлым укором и склонил голову набок.
- Оскар, что бы ты ни говорил, твоя деньги никогда не станут моими. И мне интересно – каково так жить с рождения? Я этого в любом случае никогда не узнаю.
- По поводу «каково так жить с рождения» мне нечего сказать, я по-другому не жил. Единственное, что могу сказать – это круто, лично мне всегда нравились мои неограниченные возможности. Можешь спросить у наших детей, когда они вырастут, может, они ответят более полно. У них же будешь ты, хотя бы по рассказам они будут знать, каково жить за чертой бедности.
Том на секунду замешкался, потому что хотел сказать сразу две вещи. Первое - что не жил за чертой бедности. Второе - что его пугают, напрягают размышления Оскара об их общих детях, тем более во множественном числе; напрягает столь отдалённая перспектива в его словах, что дети будут уже взрослыми, а они всё ещё будут вместе, без вариантов. В этом был его парадокс: хотел быть с Оскаром до конца, но боялся слова «навсегда» и всего, что за ним скрывается: безысходности отсутствия альтернативы, ответственности.
Решил озвучить только первую мысль, безобидную.
- Я не жил за чертой бедности.
- Для меня жил, - просто ответил Оскар.
- Мы уже женаты, а ты продолжаешь меня оскорблять, ты когда-нибудь перестанешь? – выразил Том свою обиду, в этот раз его задело, потому что Оскар был неправ, и было неприятно, что его детство называют нищим и убогим.
- Я тебя не оскорбляю.
- Ты думаешь, что нет, но на самом деле да.
- Окей, корректность не моя фишка, но ты всегда это знал. В чём претензия?
- В том, что ты можешь говорить что угодно по существу, про меня, но ты не можешь говорить плохо о том, чего не знаешь.
- Я не понял – ты защищаешь Феликса? – довольно пренебрежительно спросил Шулейман.
- Я защищаю своё детство и образ себя, - серьёзно ответил Том. – Я не хочу, чтобы ты думал, что моё детство было нищим, и убеждал в этом меня, потому что это не так. У меня было на бесконечность меньше денег, чем у твоей семьи, но я уже говорил тебе и повторю ещё раз – это не делает меня хуже тебя.
Оскар повернулся к нему корпусом, тоже поставил локоть на спинку дивана и подпёр кулаком висок.
- Если ты думаешь, что я извинюсь, то не дождёшься, - сказал он. – С точки зрения моего жизненного опыта твоё детство выглядит бедным, с твоей нет. Так что всё это полемика, продиктованная разницей нашего социального происхождения, а не повод для обиды.
Том две секунды смотрел на него и вдруг безо всякого наезда и вызова спросил:
- Почему ты так боишься извиниться?
- Что? – не поверив своим ушам, ярко усмехнулся Шулейман.
- Когда ты понимаешь, что поступил неправильно или плохо, то исправляешь ситуацию поведением, не делаешь так больше, но никогда не просишь прощения. Почему?
- Ты решил в качестве мести устроить мне сеанс мозгокопательства?
- Нет, просто интересно, почему тебе так трудно произнести эти слова.
- Мне не трудно и я не боюсь.
- Тогда почему не говоришь? Никогда.
Цокнув языком, Оскар выразительно вздохнул и ответил:
- Если я скажу, почему не извинялся перед тобой раньше, ты реально на меня обидишься.
- Обещаю, что не обижусь, - честно дал слово Том. – За прошлое не обижаются.
- Ладно, - кивнул Шулейман. – Я никогда не извинялся перед тобой, потому что считал, что ты не тот, перед кем стоит извиняться.
- А потом, когда ты влюбился в меня и бегал за мной, ты тоже считал меня недостойным? – высказал Том крайне умную мысль. - У тебя был когнитивный диссонанс, что я абы кто, а ты меня так сильно хочешь?
- Ты взрываешь мне мозг, - не поддавшись на провокацию, сказал Оскар.
Том тоже не отступил:
- Причина твоего поведения не в том, что ты сказал. Я догадываюсь, в чём.
- Оставь эту информацию при себе. Ладно? Мне в детстве хватило общения с психотерапевтом, это лютая фигня.
- Хорошо, - смягчившись, согласился Том.
Перевернулся, лёг спиной Оскару на колени, выгнулся, сладко разминая мышцы, и поднял руки, неторопливо и бессмысленно двигая кистями и перебирая пальцами в воздухе. Потом посмотрел на Оскара:
- Ты можешь рассказать мне всё, я никому не скажу, что ты умеешь чувствовать.
С его убийственного высказывания Шулейман рассмеялся так сильно, что Тома подкидывало, и после сказал:
- Я так-то и не скрываю, что чувства мне не чужды.
- Но ты весь такой крутой, тебе не по статусу испытывать «чувства слабых», быть неправым, виноватым и просить прощения.
- «Чувства слабых»? – вздёрнув бровь, повторил за Томом Оскар. – Твои высказывания бывают гениальны.
Том открыл рот, чтобы ещё что-то сказать, но Шулейману надоело его слушать и вести этот разговор. Он наклонился к Тому, что было неудобно в таком положении, и заткнул ему рот поцелуем. Ещё Джерри доказал на практике, что этот способ прекратить неудобный разговор или действия работает, а затем к данному хитрому трюку начал прибегать и объединённый Том.
Отстранившись, Шулейман заглянул в лицо Тома, и тот сказал:
- Так нечестно, не пытайся меня отвлечь.
С первого раза не всегда срабатывает, но при достаточном количестве повторений метод работает безотказно, Оскар не по своей воле не раз проверял это на себе. Он снова поцеловал Тома, держа его за подбородок, потом также сам прервал поцелуй. Подействовало. Взгляд у Тома стал расфокусированным, и глаза забегали, было похоже, что он не очень-то помнит, о чём шла речь.
- Стыдно это признавать, но у Джерри было чему поучиться, - с хитрой ухмылкой сказал Шулейман.
- Так нечестно, - повторился Том, - это моя фишка.
- Почему это?
- Потому, что Джерри – моё второе я, а ты не имеешь к нам никакого отношения, - вызывающе ответил Том.
Но Оскара так просто не пробить, что он и доказал своим контраргументом:
- Очень даже имею. Я имел вас обоих и продолжаю иметь, если вспомнить об объединении.
У Тома глаза вспыхнули от такой бесстыдной наглости, он открыл рот, втягивая в лёгкие побольше воздуха для ответа, но Шулейман не стал слушать – вновь завалил его, едва приподнявшегося, и впился в его рот поцелуем. Том сопротивлялся, бил ладонями по плечам, показывая своё недовольство его поведением, но недолго. Через пять секунд, не более, сам обнял за шею, растворяясь в приятнейшем поцелуе. Но ударил Оскара по руке, когда тот полез ему в штаны:
- Я спросил ещё не всё, что хотел!
- То есть затыкаться ты не собираешься?
- Ты сам когда-то хотел, чтобы я говорил. Наслаждайся. Или страдай. Тебе решать, - сказал Том, пожав плечами, и поднялся и с Оскара, и с дивана.
Но самоуверенность его и стервозность закончились тут же. Обернувшись к Оскару, Том серьёзно, с внутренним напряжением спросил:
- Тебе не нравится, когда я болтаю?
- Да нравится, нравится, - на «отвали», как умел, успокоил его Шулейман и дёрнул за руку обратно на диван. – О чём ты там хотел поговорить?
Том вновь поставил локоть на спинку дивана, на некоторое время задумался, глядя на Оскара, и, став серьёзным, спросил:
- Оскар, что ты будешь делать, если я решу больше не заниматься сексом?
- А что, тебе уже надоело? – осведомился в ответ Шулейман.
Том качнул головой:
- Нет. Но это вполне возможно, поскольку такой секс для меня неестественен.
Подумав пару секунд, Оскар пожал плечами:
- Ничего не буду делать. Как я тебе однажды уже говорил, остаётся ещё оральный секс и стимуляция руками, опять же, я могу иногда выступать в принимающей роли, чтобы был полный контакт. А если станет совсем невмоготу без полноценного секса, буду брать кого-нибудь, чтобы тупо трахнуть.
- Ты изменишь мне? – выдохнул Том, чувствуя, что дыхание замирает в груди и сердце сжимается.
- Это не измена, я просто поимею чьё-то тело, имени которого не буду спрашивать. Что мне ещё остаётся, терпеть и страдать, пока не слечу с катушек и не изнасилую тебя или кого-то? Да и для здоровья это вредно. Ты сможешь сам выбрать, с кем я буду снимать напряжение, если тебе так будет проще.
Опережая топкую и тёмную печаль разочарования, заволакивающую глаза Тома, Шулейман добавил:
- Но этого не потребуется. Знаешь, почему?
Наклонившись к лицу Тома, он с ухмылкой произнёс:
- Потому что ты не откажешься от секса со мной. На моём члене ты испытываешь самый большой кайф. Ты тащишься от этого.
Яркая, с открытым буквой «о» ртом мимическая реакция Тома выражала возмущение самодовольным похабством Оскара, но это не делало его умозаключение менее справедливым. Трудно отказаться от того, что приносит столь сильное удовольствие, сколь бы противоестественным оно ни было.
***
Лорет, которого Оскар назначил главой своей личной службы безопасности и перевёл поближе к себе в Ниццу, благоразумно и великодушно решив оставить Эдвина папе, мягко говоря, был не в восторге от посещения Шулейманом-младшим вместе со своим супругом Диснейленда, поскольку там толчея, много людей в костюмах и масках, под которыми может скрываться кто угодно, и сложно контролировать ситуацию. Он пытался отговорить Оскара от поездки, но переубедить его не удавалось ещё никому и никогда. Пришлось смириться с посещением парка развлечений и со своей стороны делать всё для соблюдения безопасности в том рискованном месте.
В тихом ужасе, граничащем с паникой, были и телохранители, которым предстояло сопровождать Оскара и Тома в этой поездке. Потому что мало того, что они должны были обеспечивать безопасность Шулеймана, в том числе вести полный контроль окружения, чтобы никто не проверенный и подозрительный не дай Бог не подошёл слишком близко к нему, так им ещё и поступил наказ от самого главного начальства в лице Оскара – присматривать за Томом, чтобы не потерялся, не попал в беду и далее по списку. Хоть разорвись.
Между собой мужчины решили, что двое из тех, кто должен непосредственно сопровождать чету в парке, будут сосредоточены на Шулеймане, а третий берёт на себя присмотр за Томом. Тот, кому достался Том, был несчастлив. В службе безопасности не очень-то любили Тома, когда дело касалось его личной охраны или сопровождения Оскара вместе с ним. Потому что он порывистый, лазит где попало, не имеет ни малейшего понимания принципов поведения под охраной и в качестве важного объекта и может долго, долго, бесконечно долго гулять и Оскара подбивает на это.
Охранять Шулеймана-младшего, это, конечно, более серьёзная и важная задача, требующая большего напряжения. Но он знает, как вести себя в случае невыдуманной опасности, а гораздо проще спасать того, кто хотя бы не мешает, чем того, от кого вообще непонятно, чего ожидать, и кто вполне может повести себя как курица без головы. А отвечать-то им, если не досмотрят и допустят трагедию любой степени непоправимости.
Ответственный за Тома мужчина бурчал, что решение вынесли нечестно, голосования не было, и товарищи по команде всё решили между собой. На что товарищи посмеялись, похлопали его по плечу и в качестве успокоительного аргумента выдали «ценный совет»: «Зато, если всё будет совсем плохо, Тома можно просто взять в охапку и перенести в правильное место». И прозвали нянечкой. Гады.
Том впал в восторг ещё на подлёте к Токио, от открывающихся в иллюминаторы видов, а в Диснейленде вёл себя, как котёнок на оживлённой трассе. Кидался туда, сюда, вперёд, в стороны, подбегал обратно к Оскару и брал его под руку, боясь отойти на шаг и потеряться, и всё повторялось сначала. Был оглушён и дезориентирован обилием звуков, красок, людей и волшебства. Только через два часа Том отошёл от первого шока и начал перемещаться по парку более-менее вдумчиво и организованно, а до того носился и трепыхался, как та самая курица без головы.
Увидев замок Золушки, Том встал как вкопанный и задохнулся, зажатый в тиски восторга. Открыв рот, смотрел на впечатляющее сооружение, точно сошедшее с экрана телевизора, даже ещё более сказочное.
Выйдя из ступора и вспомнив о необходимости дышать, Том кинулся к Оскару, схватил его за руку:
- Оскар, он по размеру как настоящий замок! Это невероятно!
- В него ещё и зайти можно, - поделился знанием Шулейман, полагая, что за этим последует взрыв. На то и рассчитывал.
Его забавляло то, как Том от счастья сходит с ума, как носится, будто заведённый – но молодец, всегда остаётся где-то поблизости, в поле зрения. Доставляло удовольствие наблюдать за тем, что Том в своём поведении откатился в пятилетний возраст.
- Пойдём! – разгоревшись ещё больше, распахнув глаза, воодушевлённо воскликнул Том и потянул Оскара за руку к замку.
После «Страны фантазий», вход в которую открывал замок Золушки и где располагались аттракционы, посвящённые диснеевским мультфильмам, вернулись обратно на «Мировой базар», поскольку Том как-то пропустил эту зону, хотя она была первой от входа в парк. Затем отправились в «Мультаун», где всем желающим предоставлялась возможность прокатиться на безумной машине легендарного кролика из одноимённого анимационного фильма «Кто подставил кролика Роджера?» и вообще всё было посвящено данному шедевру кино. Более всего, на взгляд Тома, завораживала Джессика Рэббит, чей образ был воплощён как одной прекрасной молодой женщиной, так и в оформлении обстановки. Но после первого восхищения шикарной мультяшкой, пришлось быть начеку и следить за тем, чтобы Оскар на неё не засматривался. Но беспокоиться ему было не о чем, Шулейман равнодушно отнёсся к вызывающе сексуальной Джессике, кроме того, что машинально оценил очень, очень, очень впечатляющий бюст (всё по канону), который удивительным образом не выглядел комично вкупе с тоненькой талией.
Пока вдоволь насладились всем, что предлагали данные три зоны, подошло время закрытия парка. Поселившись в апартаментах неподалёку, парни вернулись на следующий день и на следующий... Обойти все-все аттракционы и интересные места парка, что занимал площадь в сорок семь гектаров, за один день не получится, об этом предупреждали и путеводители, и отзывы посетителей.
Когда Том наконец отвёл душу и в Диснейленде не осталось ни единого места, которым он не насладился, Оскар решил его добить и предложил, раз уж они здесь, съездить на остров Одайба, где стояло знаменитое колесо обозрения, которое до двухтысячного года считалось самым высоким в мире, а по сей день оставалось самым большим в Азии. От такого предложения Том не мог отказаться. Разумеется, на колесе обозрения он тоже в жизни не катался и не видел его вживую, кроме того раза с небольшим неэксплуатируемым аттракционом где-то на северо-востоке Румынии.
Колесо высотой в сто пятнадцать метров поражало грандиозным размахом. Во время движения Том поднялся со своего места и прошёл по стеклянному полу к дверцам кабины, посмотрел по сторонам, вверх и вниз, и так переполнило чувствами, что горло сдавило и не описать. Всё это: Диснейленд со всеми его сказочными и восхитительными вещами, огромное колесо обозрения, вид на Токийский залив, новые впечатления, эмоции через край, радость, радость, детская радость. Всего этого Том был лишён в детстве, у него в детстве не было никаких аттракционов и весёлых парков, кроме собственных мечтаний, не было даже банальных игр на детской площадке или во дворе.
Том растёр ладонью потёкшие по щекам слёзы и прерывисто вдохнул. Это так грустно и так тоскливо, что чувствами разрывает. У него в детстве не было ничего, и этого уже никогда не исправить. Он никогда не вернётся в свои семь лет или любой другой детский возраст и не пойдёт за руку с папой в развлекательный парк; не поедет на море или на экскурсию в удивительный другой город или страну. Никогда. Он взрослый. И он может восполнить все пробелы, но уже никогда не узнает, каково это могло быть в детстве.
Не сдерживаясь и будучи не в силах сдержаться, Том всхлипнул и закрыл ладонью лицо, расплакался, вздрагивая плечами.
- Ты от счастья плачешь, или я что-то не понимаю? – осведомился Шулейман, совсем не поняв его реакцию.
- От счастья, - надтреснутым голосом ответил Том. Всхлипнул задушено, вздрогнул, растёр соль по лицу. – Я... Я только сейчас понял, что у меня ничего этого не было в детстве. Совсем ничего. Я не то что не катался на аттракционах, даже не видел их вживую...
Оскар встал и усадил Тома обратно на сиденье.
- Тише... - успокаивающе шикнул, укрыв Тома в объятиях, поцеловал в висок. – Можешь составить список, посетим все места, которые тебя интересуют.
Том всхлипнул у него на плече, оттянул как всегда расстегнутую на верхние пуговицы рубашку и вытер ею слёзы.
- Ой, - осёкся Том, перестав плакать.
- Да ладно, - усмехнувшись, махнул рукой Шулейман. – Этот запрет уже не актуален.
- Я не буду сморкаться, - пообещал Том, комкая в пальцах влажную ткань.
- Хорошо бы. Потому что слёзы высохнут, а вот рубашка в соплях это не круто.
Шмыгнув носом ещё раз, постаравшись втянуть всё потёкшее как можно глубже, Том безоружно улыбнулся. Оскар снова сумел найти к нему верный подход, успокоить и даже развеселить на раз плюнуть.
За все невероятные впечатления, радости и исполнение детской мечты Том отблагодарил Оскара прямо в самолёте, как умел и как додумался. Огляделся по сторонам – стюардессы бегали и заканчивали последние приготовления к взлёту – и наклонился к паху Оскара, расстегнул ширинку. Обцеловал и взял в рот член, стремительно увеличивающийся и твердеющий на языке. Воспользовался наблюдением, что Оскар был не против при свидетелях. Пусть будет такой подарок.
Шулейман сглотнул и закусил губы, удивляясь нежданному действу, дарующему одурительные ощущения. Тоже метнулся взглядом по салону, цепляясь за двух опешивших стюардесс. Бедные девушки не знали, что им делать: оставаться не казалось правильным, но и всё бросить и уйти они не могли.
- Вы нам не мешаете, - махнул он рукой.
До этого Том не был уверен, что стюардессы всё ещё здесь, в своём положении не имел возможности крутить головой, но подозрение, что они не одни, подтвердилось, и щёки с тройной силой запылали от смущения. И не только. Как бы ни было странно и стыдно себе в этом признаваться, но то, что их видят, на них смотрят – и что его это не останавливает, имело возбуждающий, будоражащий эффект. От вызывающей непристойности происходящего, собственного поведения сердце колотилось, и по венам гулял пульсирующий адреналин, будто прыгнул с обрыва без парашюта, но точно знаешь, что не разобьёшься.
Озарившись внутренним наблюдением, что всегда делает минет тихо, Том решил пойти против собственной системы и начал причмокивать, обсасывая и облизывая ствол и головку, активно показывал, что ему это тоже нравится. Оскар запустил пальцы ему в волосы, отвёл назад занавешивающие лицо пряди и откинул голову на спинку кресла, не мешая Тому стараться.
Приняв в рот сперму, Том ещё немного продолжал ласки, потом отпустил член и, не сглотнув, выпрямился. Взял со столика подготовленный стюардессой пустой бокал, сплюнул в него сперму, наполнил шампанским и сделал глоток, глядя на Оскара. Шулейман сидел в замешательстве, не мог определиться: мерзко это или вау.
- Меня сложно удивить в сексуальном плане, но тебе это таки удалось, - наконец прокомментировал он действия Тома.
- Я не стремился к этому, но всё равно приятно, что получилось, - улыбнулся в ответ Том и, не поморщившись, залпом допил свой «коктейль».
Это уже слишком. Шулейман притянул Тома к себе и поцеловал, забирая часть своего вкуса вперемешку с лёгкой фруктовой сладостью шампанского.
- Кто бы мог подумать, что я полюблю «снежки», - с беззвучной усмешкой на губах сказал Оскара, рассматривая лицо Тома с расстояния в пару сантиметров.
Том свёл брови. Где-то слышал этот термин, но не мог сформулировать определение.
- Грубо говоря, «снежки» - это поцелуи после минета с окончанием, - пояснил Шулейман.
Издав понятливый звук: «А», Том кивнул. Помолчал немного и осторожно спросил:
- Оскар, ты можешь меня отшлёпать?
Шулейман вопросительно выгнул брови, и Том поспешил объясниться:
- Недавно ты несколько раз шлёпнул меня во время секса, и я случайно понял, что это приятно. Но только тогда, когда я уже возбуждён и мне уже хорошо, - важно уточнил и, робея, повторил: - Мы можем попробовать?
- Давай сейчас, - с готовностью отозвался Шулейман и, не ожидая ответа, за руку потащил Тома в спальню.
В считанные секунды избавив Тома от одежды, Оскар повалил его на кровать и перевернул на живот, подсунув ему под живот и бёдра пухлую подушку. Напал на него, целуя в загривок и плечи, покусывая, спускался по позвоночнику, заставляя Тома прогибаться и оттопыривать попу. Порывисто выдавил на руку смазку и, размяв отверстие Тома снаружи, ввёл в него палец и второй, лаская изнутри, оглаживал трепещущие гладкие стенки и, дразня, лишь вскользь надавливал на чувствительный бугорок простаты. А потом резко выдернул из него пальцы и наотмашь хлёстко ударил по ягодице. Том укусил вторую подушку и зажмурил глаза. Если бы можно было сгореть от стыда и удовольствия его преодоления, он бы уже пылал факелом.
Шулейман повторял комбинацию из плавящих ласк и шлепков, всякий раз меняя последовательность действий, не позволяя Тому привыкнуть и подготовиться. Сбросив свою одежду на кровать и на пол, Оскар потянул бёдра Тома вверх и вошёл в его горячее, скользкое от смазки нутро. Том выкинул вперёд руку и упёрся ладонью в изголовье кровати, чтобы как-то удержать равновесие в неустойчивой изломанной позе, и в следующее мгновение застонал, сладко зажмурившись и выгнув горло, потому что Оскар сразу же начал в нём двигаться.
Наслушавшись его первых тягучих стонов, Шулейман оттолкнул Тома, снимая его с себя, и звучно шлёпнул раз, второй, отметив проступившую на бледной коже красноту. Теперь эта комбинация повторялась: дикий секс и обжигающие болью удары, к ней прибавились паузы с ласками и поцелуями. Том окончательно запутался и потерялся в реальности и в своих ощущениях; боль оттеняла наслаждение, точно острая приправа, и делала его ещё более сильным.
Том кончил просто так, безо всякой стимуляции спереди или сзади, в тот момент, когда Оскар в очередной раз вышел из него и шлёпал. Сверзившись с пика удовольствия, он хватал ртом воздух, тщетно пытаясь отдышаться, и диву давался, что его тело способно ещё и на такое.
- Я ещё не закончил, - заговорщически сказал Шулейман, взяв размякшего Тома за плечо.
Том не успел ничего возразить, оставалось только ещё раз получить удовольствие. В какой-то момент показалось, что самолёт качается и падает, а не только он, так его крыло.
Прекрасное завершение прекрасной поездки. Правда, неувязка вышла с совсем не детским итогом исполнения детских мечтаний.