Глава 22
По приезде домой Том отправился в салон и уже на месте выбрал, что хочет видеть на своей голове в этот раз. Это всегда был сложный выбор, наверное, потому так редко ходил стричься. Увидев его по возвращении из салона, Оскар первым делом подошёл и провёл ладонью по волосам, вновь ставшим непривычно короткими, пропустил уложенные прядки через пальцы; против роста взъерошил волосы на затылке, кажущиеся жёсткими и колкими из-за малой длины. В этот раз Том постригся коротко как никогда, решил немного поэкспериментировать. На макушке и спереди волосы остались более длинными, а на затылке острижены до четырёх миллиметров на манеру тех мужских стрижек, что не выходят из моды уже который сезон, но в более щадящем варианте; благодаря искусным рукам мастера переход длины был плавным до незаметности.
Том передёрнул плечами от щекотного ощущения, пославшего по телу мурашки, и через плечо скосился к Оскару.
- Нравится?
- Непривычно, - ответил Шулейман и ещё раз провёл ладонью по остриженным волосам Тома. – Большую часть времени, что я тебя знаю, ты ходил обросший, как бездомное пугало.
Том вопросительно выгнул бровь и затем произнёс:
- Комплименты это не твоё.
- Если ты думаешь, что это оскорбление, то это камень и в мой огород тоже. Я же увлёкся этим бездомным чучелом, - с хитрой и чертовски обаятельной ухмылкой сказал Оскар и обнял Тома одной рукой за талию, привлекая к себе.
Стараясь противостоять волнительному чувству от соблазнительного голоса, изгиба губ и близости, Том закатил глаза и покачал головой.
- Нравится? – повторил вопрос, на который ему необходимо было знать ответ. Хотелось знать, что нравится, что привлекателен в глазах Оскара.
- В целом мне без разницы, что у тебя на голове, - отвечал Шулейман, - брюнет, блондин, с короткими волосами, с длинными... Главное, в рыжий не красься, не люблю рыжих.
- Почему? – удивился Том.
- Не знаю, - пожал плечами Оскар. – Я никогда не выбирал рыжих, не привлекают они меня. Даже с лысой у меня как-то было, а с рыжей ни разу.
Вновь удивившись, Том выгнул брови. Ничего не имел против женщин, которые выбирают для себя не традиционные длинные волосы, в частности против лысых по своей воле или нет, но ему сложно было представить Оскара в постели с такой неординарной дамой. Потом вспомнил кое-что и мотнул головой:
- Подожди, Бесс же рыжая?
- Это она сейчас рыжая, - поправил его Шулейман, - а раньше была шатенкой, а в самый первый наш раз блондинкой. К слову, блонд ей совершенно не шёл.
- Зачем ты с ней спал, если она тебе не нравилась? – спросил Том, совсем отойдя от темы разговора.
Шулейман вновь пожал плечами и просто ответил:
- Я спал со всеми подругами.
- Я так понимаю, те твои подруги, которых знаю я, это далеко не все? – зачем спрашивает?
Том сам не знал, зачем ему эта информация. Но, услышав про конкретные былые похождения Оскара, не мог не зацепиться и не захотеть узнать больше. Это смесь мазохизма, истины «сила в знании» и простого любопытства.
- Да, - подтвердил Шулейман. – Например, ты не знаешь легендарную Адель, но оно и к лучшему. Я и сам её не видел с девятнадцатого года, она тогда на волне очередного передоза окончательно поехала крышей и прописалась в психиатрической клинике.
- И ты её ни разу не навещал? – спросил Том с другим изумлением, неприятным.
Он-то как никто хорошо знал, каково это, когда к тебе никто не приходит, никому нет до тебя дела, а ты лежишь в клинике, разменивая поры года, и смотришь в окно.
- А зачем? – произнёс в ответ Оскар. – Она в нашей тусовке была отрывной девкой для общего пользования, которая сама кайфовала от такого расклада и образа жизни.
- Оскар, нельзя так говорить о подруге. Это низко.
Том были неприятны резкие, унижающие слова Оскара. Уже забыл это ощущение.
- Дай-ка я объясню, - Шулейман снова обнял его за талию. – У меня есть подруги-подруги, те, кому я тоже могу сказать что угодно, но с кем нас связывают годы дружбы, и кого я как-то уважаю. С большинством из них ты как раз знаком. А есть подруги-знакомые, девушки из тусовки вроде Адель, с которыми можно разделить отрыв в компании, но которые не входят в мой личный круг.
Том понял его, но не до конца отпустило.
- Всё равно я думаю, что так нельзя. Неправильно цинично делить людей на «первый» и «второй сорт».
- У кого-то нимб прорезается? Ангелок, уймись, а?
Том расценил его слова как намёк на то, что не ему что-то говорить, потому что он сам не святой – совсем не святой. И если все плохие черты и поступки Оскара выставлены на показ, он их никогда не скрывал и не скрывает, то его собственное зло от глаз скрыто и потому является худшим вариантом. Он закрыл тему и с обидой вернулся к вопросу, на который так и не получил ответа:
- Так нравится или нет?
Шулейман резко развернул его лицом к стене и придавил за затылок, прижимая щекой к твёрдой поверхности.
- Так понятно? – проведя по щеке Тома разомкнутыми губами, царапнув зубами, спросил над ухом.
- По-моему, тебя всё-таки возбуждает насилие, - заметил в ответ Том, но сам прогнулся, теснее прижимаясь задом к бёдрам Оскара.
- Меня возбуждает то, что я могу брать тебя, когда и как захочу, - с откровенной усмешкой на губах произнёс Шулейман. - Думаю, лет на двадцать этого запала хватит.
- А потом? – Том скосил к нему глаза.
- Потом мне будет за пятьдесят и мои сексуальные потребности в любом случае снизятся.
Вечером Том додумался до одной интересной идеи и утром, ничего не сказав Оскару, воплотил её в жизнь. Пошёл и перекрасился в рыжий, в насыщенный и глубокий медный цвет с переливами. Удивительным образом новый цвет волос изменил цвет глаз, оттенил шоколад так, что он обратился осенью, наполнился золотыми искрами.
Оскар встал на пороге, разглядывая Тома, в одних низко сидящих штанах восседающего на краю стола и покачивающего ногой в воздухе. Теперь один в один – демон. Или лиса. Точно – демон с воплощением в образе лисы.
- Теперь ты точно демон, - подойдя к Тому, озвучил Шулейман свои мысли, и провёл ладонями вверх по его голым бокам.
Том приластился к его руке, оказавшейся у лица, прихватил зубами оголённое запястье, бросив взгляд из-под ресниц.
- И зачем ты в лису перекрасился? – вопросил Оскар, не получив никакой словесной реакции на свою предыдущую реплику.
Том поймал его руку, которую Оскар хотел убрать, снова коснулся губами запястья и глянул из-под ресниц томно и непонятно. Ему на редкость хорошо удавался лисий образ, и он был в этом образе хорош. Шулейман не мог не отметить этого про себя.
- Нет, - с опозданием, просто и невинно ответил Том, отпустив руку Оскара.
- Вчера я сказал, что мне не нравятся рыжие, а сегодня ты перекрасился. Совпадение?
- Твои слова натолкнули меня на мысль попробовать такой цвет, - пожал плечами Том, продолжая придерживаться невинного тона и вида. Немного лукавил.
- Я пытаюсь и не могу понять твою логику: то ты из кожи вон лезешь, чтобы нравиться мне, то нарочито делаешь то, что меня не привлекает, - проговорил Шулейман.
На самом деле он и не пытался понять, потому что уже давно принял за аксиому, что – это Том, понять, что происходит у него в голове, подчас невозможно.
- Я не преследовал цель разозлить тебя, - сказал в ответ Том.
Правду сказал, не стремился позлить, а хотел проверить реакцию на своё вызывающее преображение. И ещё чего-то хотел... Не сформулировал.
- Разозлить? – усмехнулся Оскар. – Ты думаешь, я на рыжеволосых реагирую как средневековая инквизиция? Они меня всего лишь не привлекают.
Том тоже посмеялся, представив себе такую карикатурно яркую реакцию Оскара, и сказал:
- Главное, чтобы сжечь на костре меня не захотел.
- Когда-то у меня была такая мысль, - отвечал Шулейман, задумчиво выводя прямые линии у Тома на груди и смотря туда же. – Но я почему-то от неё отказался, а сейчас, видимо, уже поздно что-то менять.
Том остановил его руку и отстранил от себя.
- Значит, наволочка на голову?
- Интересные у тебя фантазии, - Оскар показал клыки в усмешке и, взяв Тома за затылок, притянул к себе и поцеловал.
Очень быстро они оказались на ближайшей кровати и не разменивались на долгую прелюдию. Том двигался верхом на Оскаре, упираясь руками в его живот.
- Кажется, мне всё-таки нравятся рыжие, - произнёс Шулейман, держа Тома за бёдра и встречая его движения.
- Тебе нравлюсь я, - небывало смело отрезал Том.
- Да, - отрывисто признал его правоту Оскар, неотрывно смотря тем пылким восхищённым взглядом, от которого обычно Тому становилось неловко.
Но не сейчас. Сейчас Тому было приятно, что Оскар так на него смотрит. Зажмурившись от наслаждения, что ещё больше распаляло обожание и желание в глазах Оскара, он запрокинул голову и двигался быстрее и резче.
Через две недели, когда стали заметны отрастающие тёмные корни, Том вновь пошёл в салон и перекрасился в родной цвет. Но перед этим успел сделать и опубликовать несколько фотографий в рыжем цвете, чем вызвал шквал отклика подписчиков и восторженный писк подруг Шулеймана.
***
С приходом календарной весны Оскар «обрадовал» Тома новостью, что восьмого числа, всего через неделю, они идут на официальный приём.
- Оскар, зачем мне идти туда? – надеясь отвертеться, задал Том вопрос, который задавал перед прошлым и единственным своим выходом в высший свет.
- Потому что ты мой муж, и твоя обязанность сопровождать меня на подобных мероприятиях.
- Без этого никак?
- Никак, - отрезал Шулейман. – Это единственное твоё обязательство в нашем браке, к слову, не самое сложное. Будь добр исполнять и не ныть.
Том не огрызнулся, что прежде Оскар говорил, что его единственное обязательство быть живым и в порядке, потому что мысли были заняты другим. Он обнял себя одной рукой, потёр плечо и сказал:
- Оскар, мне не очень хочется идти туда, я чувствую себя неуютно от этой необходимости. В прошлый раз моё присутствие на приёме закончилось плохо.
Ведь именно на приёме произошла та стычка, которая стала последней точкой разрыва между бывшими друзьями и побудила Эванеса совершить низкий показательный поступок. Не будь там его, Тома, Эванес бы не начал к нему цепляться и унижать, Оскар не вступился за него и не было бы повода для обиды. Вероятно, Эванес бы и не подошёл к Оскару, будь он один, и между ними продолжилось длившееся годами непонятное другим молчание.
У Тома не болело, он не боялся панически. Но, как бы там ни было, изнасилование стало для него травмой и оставило внутри след, иначе быть не может. С тех пор прошло чуть больше года, и он всё прекрасно помнил. Помнил гадкие слова Эванеса непосредственно на приёме и потом, наедине; помнил боль, унижение, отвратительный момент, когда проснулся, а его уже имеют; и самое главное и страшное - душащее, разъедающее нервы чувство собственной беспомощности.
Нежелание возвращаться в предшествовавшие травме обстоятельства иррационально, поскольку виновато не место, не ситуация, а человек. Но иррациональность потому и иррациональна, что с ней сложно и порой невозможно бороться разумом.
Поняв, что Том не капризничает, а обосновано боится повторять выход в свет, Шулейман сказал:
- Не бойся, Эванеса там не будет. А если вдруг появится, его к нам не подпустят, охрана предупреждена.
- Я не боюсь встретить его или того, что он мне что-то сделает, - ответил Том. – Едва ли он настолько сошёл с ума, чтобы кидаться на меня при стольких уважаемых высокопоставленных свидетелях. В прошлый же раз он тоже ничего не сделал непосредственно на приёме. А после него я не ожидал подвоха. – Вздохнул, потёр лицо и посмотрел на Оскара. – Я не хочу потом ходить и бояться и оглядываться. Лучше меня не светить, чтобы не провоцировать людей.
Шулейман сел рядом с ним, широко расставив колени, и обнял за плечи.
- Во-первых, все, кто может желать мне, а соответственно и тебе зла, и так знают про тебя. Во-вторых, ситуация с Эванесом не повторится, потому что теперь ты всегда находишься под охраной.
- В смысле? – не понял Том.
- Я очень стараюсь придумать второй смысл выражения «находиться под охраной», но не могу, - сказал в ответ Шулейман. – В прямом смысле.
Позабыв о том, что его тревожило минуту назад, Том повернулся к Оскару.
- Как это? – спросил с расширившимися глазами. – Я никогда никого не замечал.
- То, что ты никого не замечаешь, означает не отсутствие охраны, а её качественную работу, - усмехнувшись, чётко объяснил Оскар.
- То есть за мной следят, когда я встречаюсь с Марселем или просто гуляю? – уточнил Том, у которого в голове переворачивалась картина мира.
- Да.
- И докладывают все тебе?
- Когда происходит что-то, о чём мне лучше знать, вроде того случая с твоим потерянным кольцом, да. В остальном нет, я не давал такого распоряжения.
Том не сознавал, что его лицо перекосило, будто откусил лимона. Его неприятно поразила, да просто шокировала открывшаяся информация о том, что за ним, оказывается, следят. Только-только он начал смиряться и сживаться с оковами, символ которым обручальное кольцо, а тут ещё и это. Не жизнь, а карцер без права на любую свободу.
Как ни пытался, он не мог вспомнить ни машину, следовавшую за ним, ни людей, и от этого делалось окончательно не по себе. Он хуже преступника. Потому что преступник в тюрьме знает, куда ему можно идти, куда нельзя и свою зону безопасности, а он куда ни пойдёт, везде будет под наблюдением. Так получается?
- И давно у меня есть охрана? – напряжённо спросил Том.
- Со свадьбы.
Том не мог поверить, не мог осмыслить то, что на него вдруг свалилось, что шло вразрез с тем, что он думал о себе, какой видел свою жизнь. Восемь месяцев, целых восемь месяцев он жил как обычно и не подозревал, что за каждым его шагом вне дома наблюдают.
- Отмени её, - сказал Том.
- Нет. Перед свадьбой я тебя честно предупреждал, что наша и в частности твоя жизнь претерпит некоторые изменения, ты сказал, что всё понимаешь, и тебя всё устраивает.
- Ты не говорил, что меня везде будет сопровождать охрана, - крутанув головой, возразил Том.
Дыхание сбивалось от переживаний. Для него это был действительно важный и острый момент – его свобода передвижения, его право на инкогнито, всё то, чего его лишили.
- Потому что это очевидно, - развёл руками Шулейман, для которого данный момент и был таковым.
Перед свадьбой у них был не один разговор по поводу того, что необходимо сделать до неё и что будет после. В одном из них как раз упоминалось про охрану, разве что прямо не было сказано: «К тебе будет приставлена личная охрана». Да и до этого, ещё в то время, когда Оскар только готовился официально занять место отца, он провёл с Томом серьёзный разговор по поводу точных и возможных изменений в связи с его новым статусом, в котором также говорилось про усиление охраны. Том его слушал и слышал, но, как выяснилось, не понимал.
- Для меня не очевидно, - вновь крутанул головой Том. – Ты вообще собирался мне об этом сказать?
- Если бы ты спросил, я бы сказал в тот же момент, - просто ответил Оскар.
Всё у него просто. Но Том так не думал.
- Не надо делать меня виноватым, - сказал Том и поджал губы.
- И не пытаюсь. Я вообще не понимаю, в чём смысл данного разговора.
- Смысл в том, что я не хочу, чтобы кто-то следил за каждым моим шагом. Зачем мне охрана?
- За тем, что я не хочу, чтобы с тобой что-то произошло. Личный враг у меня только один, но, по словам папы, все его враги теперь мои. Конечно, я не собираюсь впадать в такую паранойю, как папа, но тоже считаю, что лучше перестраховаться. Ты моё слабое место, я тебе это уже объяснял, поэтому тебя должны охранять едва не больше, чем меня. Если кто-то захочет чего-то от меня добиться или проучить меня, то будут бить именно по тебе. Да и без моих недоброжелателей предостаточно неприятностей, которые могут с тобой произойти.
Том не находил слов для ответной реплики. Чувствовал, будто его душат, душат, душат, а ему отчаянно необходим кислород! Разомкнутые губы дрожали в немом крике, толкающемся в груди: «Я не хочу! Отпусти мои крылья!».
- Может быть, мне логичнее никуда без тебя не выходить? – произнёс он.
Неосознанная провокация. Попытка добиться от Оскара заявления, которое даст моральное право на взрыв и яростное сопротивление.
- Так было бы проще, - кивнул Шулейман. – Но из того, что ты будешь привязан к дому и ко мне, ничего хорошего не выйдет, потому я изначально отказался от такого варианта.
Провокация не удалась. Оно и к лучшему, потому что скандал и истерика – это дорога в никуда. Том хотел не поддаваться эмоциями и вести разговор конструктивно, но он просто не понимал, как обсуждать острый для него вопрос, не ударяясь в крик и бегство. Хотел кричать и убежать. Как всегда хотел убежать, чтобы всё неприятное прошло без него, ситуация изменилась, и потом вернуться. Но Том уже усвоил, что нельзя каждый раз сбегать, и старался бороться с собой, с криками на эмоциях дело обстояло сложнее, они неуёмно вертелись в груди и подкатывали к горлу, как приступы рвоты.
Том сглотнул и сказал:
- Я не вижу большой разницы между невозможностью куда-то выйти в одиночестве и тем, что за каждым моим шагом следят, и будут следить.
Реакцией на последние произнесённые слова внутри всё поднялось в диком бессильном протесте, раздулось подобно воздушному шарику, грозящемуся оглушительно взорваться.
- Следят не за тобой, а за твоей безопасностью, - прояснил ситуацию Оскар и пристально посмотрел на Тома. – Чувствуешь разницу?
- Нет, - ответил Том, не уходя от его взгляда.
Он считал себя правым и имеющим право на те негативные чувства, которые испытывал.
- Как я и предполагал: проблема не в обстоятельствах, а в твоей голове.
- Нет, проблема не в моей голове, - яро возразил Том. – У меня тоже есть личная жизнь, и я хочу, чтобы она у меня осталась, а у меня отняли на неё право.
- Так-то твоя личная жизнь это я, - напомнил Шулейман. – Или я чего-то не знаю?
- Ты это понятно, - наискось кивнул, махнул головой Том. – Но у меня есть и другие стороны жизни, за пределами наших отношений. У меня есть...
Запнулся. Хотел сказать «друзья», но это было бы неправдой, потому что настоящий друг у него всего лишь один.
-...друг, - договорил Том через заминку. – Встречи с Марселем – это моё личное время, моё личное пространство, я не смогу чувствовать себя уютно, зная, что за нами ежесекундно наблюдают. В конце концов, я люблю бесцельно гулять в одиночестве, и не хочу, чтобы кто-то следил за мной в это время и оценивал! – голос всё-таки подскочил, выдавая то, какая буря чувств происходит у него внутри, и каких усилий ему стоит оставаться на месте.
- Никто тебя не оценивает. Что за вздор? – фыркнул Шулейман.
- Конечно оценивают. Все всех так или иначе оценивают, тем более что следить за мной – это их работа. Они будут сидеть и думать, какие глупые у меня развлечения и когда же я пойду домой, чтобы они могли отдохнуть.
- Даже если так, разве тебе есть дело до этого дело? Ты в любом случае никогда не узнаешь, о чём они думают и о чём говорят между собой, уж извини, думать я им не могу запретить, - Оскар развёл руками, искренне не видя проблемы в том, о чём говорит Том.
- Мне есть дело. Даже если я никогда не узнаю, мне достаточно того, что я об этом думаю.
- И вот мы снова упёрлись в то, что проблема таки в твоей голове.
- Нет, не в моей! – Том всё же повысил голос, но крик его звучал не агрессивно, а потерянно и отчаянно. – У меня больше нет свободы, вот, что самое главное! У тебя она есть, ты можешь поехать куда угодно без моего ведома; можешь отправиться без меня на одну из этих деловых встреч, и я никогда не узнаю, что там происходило; да даже взять твой ноутбук, твой телефон – это запретная для меня территория, я и предположить не могу, что у тебя там за тайны. А у меня ничего этого нет. Это как минимум несправедливо.
- Я тоже не лажу по твоим гаджетам, - для справедливости заметил Шулейман.
Том качнул головой и с горечью сказал в ответ:
- Ты не трогаешь их, пока они не представляют для тебя интереса. В противном случае ты берёшь и смотришь, и ничего тебя не останавливает, - припомнил недавний случай со своими мемуарами, которые не смог убедить не читать ни мольбами, ни хитростью.
А ещё был случай, когда Оскар без спроса и без ведома хозяина залез в ноутбук Джерри и увидел портеры. Раньше Том не задумывался над этим, но это действительно несправедливо: Оскар выстраивал границы для него, но сам не признавал никаких границ.
- Я бы сказал: «Окей, бери, смотри», но я не просто так тебя от этого ограждаю, - произнёс Шулейман.
- Знаю. Ты сказал: «Нельзя», и я всё понимаю и не претендую, я не тупее собаки, - поубавив эмоций, ответил Том. – Я говорю о том, что у нас с тобой разное положение. Снова. У тебя есть свобода, личное пространство, свои секреты. А я не могу никуда пойти и ничего сделать, чтобы ты об этом не узнал. Это ставит меня на низший уровень по отношению к тебе, на уровень домашнего животного, которому обеспечивают все блага, но взамен полностью контролируют.
- Твои возможности делать что-то втайне от меня не стали меньше, - парируя, объяснял Оскар. – Повторю – мне не докладывают о том, что ты делаешь и где бываешь. Я сразу сказал охране – мне не нужны отчёты. Потому что меня не волнует, чем ты занимаешься без меня, для меня главное, чтобы ты вернулся.
- Но тебе доложили о том, что я оставил в кафе кольца, - возразил Том. – Значит, доложат, и если я сделаю что-то другое важное, что могу захотеть от тебя скрыть.
- Если ты сделаешь что-то, что будешь хотеть от меня скрыть, я надеюсь, что ты сам мне об этом расскажешь, - выразительно проговорил Оскар.
- Расскажу, - уверенно ответил Том. – Но я хочу сам так решить, а не понимать, что ты уже всё знаешь, и бояться идти домой.
- Ты меня слышишь? – вопросил Шулейман. Их диалог действительно походил на разговор тупого с глухим, потому что Оскар не понимал чувства, которые пытался выразить Том, а Том его не слышал. – Окей, давай покажу на примере. После нашей свадьбы ты бывал у Марселя дома?
- Да, бывал, - ответил Том, немного напрягшись, потому что не понимал, к чему этот вопрос.
Оскар дал ответ:
- А я не знал об этом. Поэтому если ты захочешь снова загулять не по-дружески с Марселем или с кем-то другим – а это первое, что приходит на ум при мысли, что ты можешь делать вне дома и хотеть от меня скрыть – я об этом не узнаю от охраны. Как минимум потому, что они наблюдают за тобой только на улице, не умеют видеть сквозь стены, и у них нет цели следить за тобой – только за твоей безопасностью. А даже если бы у них был такой приказ, уверен, тебе бы удалось их провести, раз уж ты смог держать в неведении меня.
Немного помолчав, обдумав всё сказанное Оскаром и свои чувства, Том вздохнул и покачал головой:
- Оскар, дело даже не в том, что, что мне неприятно, что у меня нет приватности и возможности иметь какие-то секреты. Меня коробит сам факт, что за мной наблюдают, следят. Это как в детстве «сюда не ходи», «будь в зоне видимости». Я не хочу снова так жить, - голос сочился горечью, фундаментальной болью травмы маленького запертого человека.
- Это две совершенно разные вещи. Никто не ограничивает твою свободу, - Оскар видел, что лёд тронулся, и говорил серьёзно. – В охране нет ничего плохого, она никоим образом не стесняет. Я так живу всю жизнь.
- Вот именно – ты живёшь так всю жизнь. А я нет. Для твоего мира такие вещи нормальны и привычны, но я из другого мира, я парень из пригорода коммуны на пять тысяч человек, который за всё время ходил в школу не больше года. Для меня подобное чуждо и дико, я никогда к этому не привыкну и не хочу привыкать. Правильно ты сказал недавно: у нас просто разное социальное происхождение. Мне моё не исправить.
- Но ты же привык к другим аспектам моего мира: к моей квартире, личным самолётам, лучшему отдыху, отсутствию необходимости работать ради денег? Охрана – это необходимость.
Оскар выдержал паузу, внимательно смотря на Тома, проверяя, понял ли, и накрыл ладонью его руку, накрыл пальцами трепещущее пульсом тонкое запястье.
- Послушай, - добавил он. – Ты до сегодняшнего дня хоть раз замечал сопровождение?
- Нет.
- И впредь не будешь.
- Но теперь я о них знаю, - возразил Том.
- А ты забудь и не накручивай себя. К сопровождению привыкаешь гораздо быстрее, чем может показаться.
Том смотрел на него напряжённо, недоверчиво. Видно – прислушался, хочет услышать и сделать шаг навстречу, но готов сорваться в любой миг, возможно, прочь, на волю, как птица в открытое окно.
Шулейман обнял его, встряхнул за плечи и привёл самый убедительный аргумент:
- Вспомни ситуацию с Эванесом прошлой зимой. Будь у тебя тогда личная охрана, ты бы отделался испугом. Разве не лучше быть в безопасности?
Том потупил взгляд, потирал большим пальцем правой руки тыльную сторону левой ладони. Конечно, он бы предпочёл избежать тех событий, той боли и унижения изнасилования, которые ему пришлось пережить повторно. Но то был единичный случай, так сложились звёзды, что Эванес точил на него зуб и выбрал его для показательного отмщения за своё публичное унижение. Том не понимал, кому ещё он может быть нужен. Сколько бы Оскар ему ни рассказывал и ни объяснял, Том не мог его понять, всё упиралось в ту самую банальную разницу социального происхождения, из которого проистекает мировоззрение. В его мире никого не похищают потому, что он или она приходится близким человеком кому-то богатому и влиятельному, это что-то из области фантастики, из кино. Том никак не мог усвоить, что живёт в этом кино. Три эпизода похищения в его жизненном опыте не научили этому, поскольку каждый из них имел некий другой смысл.
- Лучше быть в безопасности, - признал Том, ощущая, что перегорел, не осталось в нём сил и запала для продолжения спора и переживаний на разрыв. – Но...
- Лучше без «но», - перебил его Шулейман, но Том всё равно сказал.
- Я и сам могу себя защитить.
- Можешь, не спорю, - согласился Оскар. – Но есть ситуации, в которых тебе необходима помощь. На случай возникновения таких обстоятельств к тебе и приставлена охрана.
Том не стал спорить. Да, он может за себя постоять в столкновении с уличной шпаной, смог выбраться из клетки маньяка-психопата. Но Стен истерзал его, прежде чем он смог одержать над ним победу. И он ничего не сумел сделать, когда его по поручению Эванеса схватили и затолкали в машину, а уже в едущей машине остаётся только умом пользоваться, но на изворотливость не слишком приходится надеяться, когда тебя за каждое слово каменными кулаками бьют по рёбрам.
- Как меня сопровождают, пешком или на машине? – повернув голову к Оскару, спросил Том, тем самым давая понять, что смирился, по крайней мере, пытается.
- На машине.
Несколько секунд Шулейман внимательно смотрел на Тома и, лукаво блеснув глазами, широко ухмыльнулся:
- В том, что ты именно сейчас узнал об охране, есть плюс – ты больше не паришься и не ноешь по поводу предстоящего мероприятия.
- Я не могу переживать одновременно по двум поводам, - угрюмо ответил Том.
- Странно, я всегда думал, что ты многозадачный в этом плане.
Метнув в Оскара убийственный взгляд исподлобья, оскорбившийся Том порывисто поднялся на ноги, но Шулейман, громогласно скомандовав: «Сидеть!», дёрнул его за руку, возвращая на место. Оригинально отсылая к своим словам, что не желает быть в роли домашнего животного, в частности собаки, Том весьма натурально гавкнул, звучно клацнув зубами.
- То ли кот, то ли хрен знает кто, и вот ты снова – неведома зверушка, - задумчиво изрёк Шулейман.
- Я могу и обидеться, - серьёзно заметил в ответ Том.
- Не обидишься.
- Я обидчивый.
- Но отходчивый, - с фирменной самоуверенной ухмылкой сказал Оскар, подавшись ближе к Тому.
Поставил точку. Невозможно с ним спорить.
- Ты невыносим, - только и сказал Том.
Шулейман взял его за плечи, завалил на спину и навис сверху.
- По-моему, у тебя стресс, - произнёс, однозначно намекая на то, что стресс необходимо снять, чему он с радостью посодействует.
- Вот именно, у меня стресс, - не поддавшись, сказал в ответ Том и выбрался из-под Оскара. – Мне нужно подумать.
Как это обычно бывало, переживания накатывали на Тома волнами. То отпускало знание о новой навязанной части его жизни, уходило на второй план, и казалось, что всё в порядке, это ничего не значит и не изменит, он сможет с этим жить. То вновь обуревали чёрные эмоции вплоть до жгучего отчаяния, и в груди снова и снова клокотал беспомощный, душащий, немой крик: «У меня отняли волю!». Три дня Том не выходил из дома, скованный собственными мыслями, но на четвёртый день решил прекратить добровольное заточение и пойти гулять. Хотел кое-что проверить.
Солнцезащитные очки Том не носил со времён модельной карьеры, со времён Джерри, но сегодня перед выходом из квартиры надел, позаимствовав без спроса одни, широкие и непроглядно чёрные, из коллекции Оскара. Выйдя на крыльцо, он, не ворочая головой, из-под прикрытия тёмных очков метнулся внимательным, ищущим взглядом по улице и почти сразу нашёл машину охраны.
И как раньше её не замечал? Конечно, по центру Ниццы ездило немало представительных автомобилей, но чёрные, наглухо тонированные Мерседесы или Порше высокого класса, являющиеся служебными автомобилями у Шулейманов, всё ж бросались в глаза. Сейчас Том заметил последний, их становилось всё больше. Заняв место главного, Оскар заявил, что не будут его люди ездить на Мерседесах и начал пересаживать всех на Порше. В ответ на просьбы папы и Эдвина не пороть горячку и их главный аргумент, что у Порше нет бронированных автомобилей, необходимых на случаи, когда перевозить будут лично его или Пальтиэля, он распорядился закупить несколько Кадиллаков с высокой степенью защиты и продолжил гнуть свою линию.
Никто не знал, почему Оскар питает неприязнь к самой известной немецкой марке автомобилей. Никакой конкретной причины и не существовало, он просто не любил Мерседесы и не желал иметь с ними дело. В осознанном взрослом возрасте он всего один раз сел в Мерседес, когда вместе с Томом поехали к месту казни его насильников.
Задержав взгляд на чёрной машине, Том развернулся и пошёл вверх по улице. Через пять минут на ходу достал из сумки складное карманное зеркальце и сделал вид, что проверяет свой внешний вид, а сам направил его немного вбок, проверяя, что происходит за спиной. Машина сопровождения следовала за ним, подтверждая то, что он не ошибся. Со щелчком захлопнув зеркальце, Том убрал его в сумку и продолжил путь.
Миновав магазин с длинной, всегда начищенной до блеска витриной и следующее за ним кафе с плетёной мебелью, Том свернул в узкий проход между двумя зданиями, куда никакой машине было не проехать. Пройдя меньше половины сквозного тенистого закутка, он прижался к стене и обернулся, наблюдая, как мимо проезжает машина охраны, чтобы обогнуть здания и найти его с противоположной стороны.
Выждав немного, Том вернулся на улицу тем путём, которым зашёл. Ему удалось провести охрану, но праздновать победу рано, потому что они наверняка быстро поймут, что он не ушёл на следующую улицу, а вернулся. Рассчитав, что охране будет проще не разворачиваться, а объехать здания, и что им потребуется на это секунд тридцать без учёта остановки на светофоре, Том бегом бросился в противоположную сторону. По диагонали пересёк пешеходный переход, где светофор так удачно горел зелёным цветом, свернул на параллельную улицу и снова нырнул в укромный закуток, чтобы окончательно потеряться для своих секьюрити. Как раз в этот момент машина сопровождения свернула на улицу, где всё началось, но Том уже не мог их увидеть, а они издалека не успели заметить его. Том так много гулял, что прекрасно знал как минимум центр Ниццы, и у него было преимущество перед охраной на машине – он мог пролезть в самый узкий проход.
По прошествии десяти минут путающих перебежек Том был уверен, что ему удалось оторваться. Но знакомая чёрная машина появилась из-за угла, спутав победные планы спокойно и гордо погулять в одиночестве и надежду, что у него есть возможность уйти от охраны, которую ему очень хотелось иметь.
Том затормозил, когда перед ним остановился нежданно выскочивший из-за поворота автомобиль. Передняя пассажирская дверца открылась, и из машины вышел один из охранников.
- Том, зачем Вы пытались убежать от нас? – приятным голосом вежливо спросил молодой мужчина.
- С чего вы взяли, что я пытался? – вопросом на вопрос ответил Том.
- Потому что именно это Вы и делали. Пожалуйста, сядьте в машину.
Том удивлённо вздёрнул брови:
- Что? Зачем?
- Я должен доставить Вас домой.
- Никуда я не буду садиться.
- Прошу, сядьте в машину, - повторил мужчина, тактично указав обеими кистями в открытую дверцу.
Том проследил его жест и, замявшись на секунду, вызывающе заявил:
- Откуда мне знать, что в эту машину мне безопасно садиться? Я в этом не уверен.
- Мне позвонить Оскару, чтобы Вы убедились?
- Телефонный разговор ничего не докажет, - вздёрнув подбородок, ответил Том, и скрестил руки на груди, показывая, что намерен стоять на своём.
Но и охранник, с которым он разговаривал, не собирался отступать. Том сам толком не понял, как после довольно долгих пререканий со своей стороны оказался в машине. Причём его не сажали в неё силой. Почти. Охраннику пришлось взять его за локоть, чтобы приблизить к автомобилю, а дальше – дело тонкой техники.
- Если ещё раз притронешься ко мне, пожалеешь! – злым котом прошипел Том, когда машина двинулась с места.
Неприкрыто угрожал, что будет жаловаться Оскару, и им не поздоровится. Никогда прежде не пользовался данным весомым аргументом, даже в голову не приходило воспользоваться, и не вёл себя так. Но рассудил, что раз с ним обходятся как с кем-то неполноценным, кто не может за себя отвечать и решать, то и вести себя будет соответствующим образом – как надменная психованная сучка на понтах.
Намеренно сильно и громко хлопнув дверцей, Том вышел на улицу перед домом и, скрестив руки на груди, вопросительно и недружелюбно посмотрел на вышедшего вслед за ним охранника, который уже успел порядком выбесить самим фактом своего существования и конкретно неуместной вежливостью, которая была ответом на всё.
- Пойдёмте, - произнёс мужчина, вновь красиво указав кистью направление. Ему бы не охранником работать, а быть представителем более утончённой профессии.
- Я ещё не хочу домой, - бескомпромиссно сказал в ответ Том.
- В таком случае я постою с Вами, пока не захотите.
- С чего вы взяли, что я хочу стоять перед домом? Я хочу гулять. А вы мне не даёте! – всплеснув руками, наехал на охранника Том.
- Предлагаю Вам прогуляться до квартиры.
- Нет. Я не пойду сейчас домой.
Снова сплетя руки на груди, Том с самым своим непоколебимым выражением лица смотрел охраннику в глаза.
- Подумайте ещё раз, - сказал тот.
- Это вы подумайте – передумайте и отвалите от меня. Я всё сказал.
Мужчина помолчал несколько секунд и произнёс:
- Прошу меня простить.
Том открыл рот, чтобы спросить: «За что?», но не успел, потому что охранник вопиющим образом просто закинул его на плечо и понёс к парадному входу под смех более опытных товарищей по команде, которого не мог слышать.
- Может быть, остановить его, пока не поздно? – предложил один из оставшихся в машине мужчин второму.
- Думаешь, есть смысл? Мы ему говорили с самого начала – не лезь, излишняя инициативность далеко не всегда поощряется. А он что?
- Действительно, - согласился первый мужчина, провожая взглядом молодого товарища с его важной недовольной ношей.
Ничего хорошего от такой выходки ожидать не приходилось, потому что для них не было секретом, как ревностно Оскар относится к своему большеглазому сокровищу, потому оставалось только надеяться, что пронесёт – или хотя бы их не заденет, - и держать за товарища кулаки.
- Жаль. Он мне нравился, - произнёс всё тот же первый мужчина, полагая, что новенькому не простят его слепое следование собственной трактовке должностных обязанностей.
Том впал в полнейшее негодование от такого панибратства, но больше был изумлён.
- Отпусти меня! Немедленно! – отойдя от первого шока, заголосил он.
Этот охранник был не столь внушительных размеров, как некоторые другие, которых видел Том, но обладал потрясающей силой, и вес Тома и его брыкания ничем ему не мешали. Только в лифте, когда съехались двери, он отпустил Тома на пол.
- Что вы себе позволяете?! – зашипел Том, шарахнувшись от мужчины. – Оскару это точно не понравится!
- Извините, но я должен доставить Вас домой и обсудить с Оскаром произошедший инцидент.
- Ябедничать плохо! – запальчиво и капризно заявил в ответ Том.
- Но Вы тоже собираетесь на меня жаловаться, - сдержанно заметил мужчина.
Подловил. Скрестив руки на груди, Том шумно и протяжно выдохнул, сверля мужчину взглядом. Не сумев испепелить непробиваемого охранника взором и вовсе не добившись никакой реакции на свой оправданный праведный гнев, он дёрнулся к панели управления, желая остановить лифт. Но мужчина, который на него даже не смотрел, опередил его, вытянув руку перед рукой Тома.
- Не нужно этого делать, - произнёс охранник и взглянул на Тома. – Или Вы хотите застрять со мной в лифте?
- Горю желанием, - ощетинившись ещё больше, огрызнулся Том.
Да, он горел желанием, но совсем не тем. Хотел скорее покинуть замкнутое пространство лифта, в котором был заперт с этим выводящим из себя охранником, и навсегда избавиться от его мешающего присутствия в своей жизни.
– И что за намёки? – всплеснув руками, добавил Том.
- Какие намёки? – невозмутимо спросил мужчина.
- Вы предположили, что я хочу застрять с вами в лифте. Это трактуется только одним образом.
На самом деле Том вовсе не оскорбился и притянул данную мысль за уши, но его охватило настоящее бешенство, хотелось нападать на охранника, поставить его на место, отомстить ему за своё испорченное настроение и испорченный день - испортить ему настроение и нервы.
- Кажется, я совершенно правильно поступил, решив немедленно доставить Вас домой, раз Вам чудятся такие намёки, - произнёс в ответ мужчина.
Не уделал, а размазал, ещё и идиотом выставил, озабоченным идиотом. Немного замешкавшись с ответной репликой в шокированном возмущении, вставшем поперёк горла, Том с вызовом сказал:
- Не много ли вы себе позволяете?
- Я всего лишь делаю свою работу.
Не найдя, что сказать в ответ, но очень желая что-то сделать и оставить последний ход за собой – и очень, очень, очень желая вывести из себя, Том окинул охранника взглядом и дёрнул за хвост, в который были аккуратно собраны длинные тёмно-русые волосы мужчины. И запоздало подумал, что если охранник выйдет из себя и даст сдачи, то ему не поздоровится. Но мужчина только сдержанно улыбнулся и сказал:
- Оскару повезло, что он будет растить детей с Вами, у Вас с детьми много общего.
Он был единственным из охраны, кого не передёргивало при сочетании слов «охранять Тома». Наоборот, он испытывал к Тому приязнь, несмотря на его сегодняшнее поведение, и все выпады Тома его забавляли. Три месяца назад в личную охрану Тома его лично порекомендовал Эдвин, сказав: «Вайлдлес верный как собака и такой же самоотверженный», хотя обычно сопровождение не доверяли новичкам, а этот мужчина пришёл в службу безопасности Шулейманов только летом прошедшего года.
Шулейман удивился, увидев за дверью Тома в сопровождении одного из охранников. Вопросительно выгнув брови, он посмотрел на одного, на второго.
- Здравствуйте, Оскар, - прежде всего поздоровался Вайлдлес и озвучил причину своего нахождения здесь. – Том пытался от нас убежать.
Оскар вновь вопросительно выгнул брови и кивнул себе за спину:
- Проходите.
- Он меня трогал! – переводя стрелки, эмоционально пожаловался Том, едва они сели в гостиной.
Всё интересней и интересней. Шулейман перевёл взгляд к охраннику.
- Отнёс на плече до лифта, - не испугавшись, честно и спокойно подтвердил Вайлдлес.
В свою очередь Вайлдлес ничего не сказал о том, как заносчиво и задиристо вёл себя Том, только поведал недолгую, но занимательную историю, как он намеренно пытался уйти от сопровождения. Том его перебивал, вставлял свои комментарии, перетягивая одеяло на себя, пытался выставить охранника виноватым.
Шулейман выслушивал Вайлдлеса молча и на выкрики Тома не реагировал, только переводил взгляд с охранника на Тома и обратно в зависимости от того, кто и что говорил. Все напрягались, когда Шулейман-старший слушал и молчал, смотря внимательным взглядом, а когда так делал младший, обычно громкий и никогда не пропускающий свою реплику, все и вовсе дёргались, не понимали, чего им ждать, и ожидали худшего. Но Вайлдлеса не коробило молчание Оскара, он поступил так, как считал правильным поступить, и готов был получить за это похвалу, наказание или ничего.
Не дав действиям охранника никакой оценки, Шулейман отпустил его и, когда Вайлдлес покинул квартиру, внимательно, ожидающе посмотрел на Тома. Растеряв с уходом охранника всю спесь, Том съежился под взглядом Оскара, повинно опустил голову и проговорил:
- Извини. Я понимаю, что поступил неправильно.
- Отлично, расходимся, - хлопнув в ладоши, неожиданно легко сказал Шулейман и встал с дивана.
Том уставился на него удивлённо и непонимающе.
- Что?
- Ты признал, что поступил неправильно, и, надеюсь, осознал. Это именно то, что я хотел от тебя услышать, - разведя кистями рук, пояснил Оскар.
- Ты даже не поругаешь меня? – Том развернулся к нему; как будто был разочарован.
- А смысл? Если я буду распаляться и ругать тебя всякий раз, когда ты даёшь для того повод, я точно повторю папину судьбу. А я не горю желанием в молодом возрасте становиться завсегдатаем кардиолога.
Том выглядел растерянным и чувствовал себя так же. Шулейман выдержал паузу и осведомился:
- Расстроился, что не удалось довести меня?
Помимо воли Том задумался: а не это ли было глубинным мотивом его поступка, не хотел ли он вывести Оскара из себя?
Нет, не в этот раз. Он хотел дать себе уверенность, что у него всё равно есть возможность быть свободным; что, если очень захочет, может уйти из-под сковывающего присмотра охраны.
- Нет, - без лукавства ответил Том. – Мне не нравится, когда ты меня ругаешь.