глава 2
Звенеть будильник начал в 07:10.
Именно начал — потому что сам Кадзуха его не услышал. Или услышал, но не осознал.
Пальцы нащупали телефон где-то в складках пледа, нажали “отложить” и отдали себя обратно сну. Тот — не сон, даже не дремота — мутное марево, в котором путается прошлое и вторник, лица снов и лицо психолога, её голос и голос матери, и почему-то запах бензина.
Открыл глаза он в 08:13.
Проклял себя. Потолок. Всю жизнь.
Подскочил, не включая свет — солнце само уже заползло в комнату сквозь занавески, и так лениво, что хотелось выругаться даже на него.
На сборы ушло девять минут.
Из них три — на безуспешные поиски второго носка, одну — на короткое “да пофиг” и натягивание другого, с полосками. Завтрак состоял из хлеба — тонко намазанного маслом, прям поверх крошек со вчерашнего ужина. Ел на ходу, зажав бутерброд зубами, пока тянул молнию на рюкзаке и втыкал наушники.
На лестнице пахло чем-то свежим, мокрым и раздражающим.
— Осторожнее, малыш! — это соседка с первого.
Женщина лет шестидесяти, в халате с геометрическим принтом, и вечно с мокрой шваброй. Он чуть не сбил её, подскользнувшись на ступеньке.
— Извините, — прокричал он уже снизу, выскальзывая во двор.
Шнурок развязался. Кроссовок хлюпал. Неважно.
Университет встретил гулом. Пыльный асфальт перед входом был усыпан желтовато-коричневыми листьями, как будто деревья забыли, что до осени ещё месяц.
На входе — толпа. Кто-то в дымчатых очках, кто-то с огромным кофе, один парень в ярко-жёлтом худи с надписью “i’d rather be sleeping” зевал так громко, что Кадзуха почти ему позавидовал.
Аудитория, куда он забежал, была уже почти полной. История.
Преподавательница в очках — седая, с острым взглядом и вечной папкой в руках — не удивилась опозданию. Она просто взглянула:
— Раньше вы были собраннее, Каэдэхара, — тихо, как будто прощание.
Места достались на последнем ряду. Возле батареи. Возле окна. Возле равнодушия.
Никто не обернулся. Никто не кивнул.
Это было привычно.
Лекция лилась как радио на заднем фоне. То ли про Рим, то ли про Византию. Пальцы автоматически записывали даты, но мысли — нет. Мысли были в коридоре. В небе. В том, как шнурок всё ещё болтался, и как в рюкзаке что-то хрустнуло — возможно, конфета, которую он оставил ещё весной.
После пары никто его не ждал. Никто не позвал в столовку. Никто не окликнул.
Парень спустился по лестнице и вышел на улицу. Солнце стало ярче, но не теплее.
Мини-кафе у универа было почти пустым.
Пахло сахаром, подгоревшим тостом и карамелью. Бариста — парень с пирсингом в носу и причёской как у подростка в 2013-м — кивнул в знак приветствия. Он, похоже, узнавал всех, кто сюда приходил чаще двух раз в неделю.
Кадзуха выбрал столик у окна. Прямо возле батареи. Те же батареи, что и в универе. Те же окна. Те же люди за стеклом — у кого-то солнцезащитные очки на голове, у кого-то — на лице. Кто-то шёл с пачкой бумаг, кто-то с кофе. Движение. Поток. А он — в паузе.
На нём были слегка потёртые джинсы с тёплым серо-синим отливом, свитер бледного цвета с растянутыми манжетами, и чёрная куртка с капюшоном, от которого давно оторвались две пуговицы. Кроссовки когда-то были белыми. Теперь — скорее серо-бежевые. Шнурки — разные.
Кадзуха не любил хвастаться своими вещами. Да и не мог.
С детства живя с родителями в съёмной квартире, парень проклинал отца за то, что тот не мог устроиться на нормальную работу и обеспечивать семью, как это делают другие отцы — любящие своих детей и жен. Тогда это казалось очевидным: не работает — значит, не старается. Не старается — значит, не любит.
Но когда Кадзуха переехал в другой город, поступив в университет мечты, всё стало… другим.
Он понял, что сильно ошибался.
Зарабатывать деньги — это не “пустяки”. Это постоянная борьба. С собой. С людьми. С невозможностью. С молчаливыми очередями и голосом в телефоне, который говорит “нам не нужен ещё один студент без опыта”.
Два года он жил не лучше, чем с родителями.
Та же съёмная квартира. Те же стены, в которых слышно, как кашляет сосед. Никакой нормальной одежды. И единственное, что его спасало — стипендия. Если бы не она, он, несомненно, давно был бы отчислен из университета, и лежал бы на дорогах, прося милостыню с протянутой рукой.
В какой-то степени он был даже благодарен — за то, что до сих пор может просто жить. Есть хлеб. Пить воду. Дышать.
Это и было его постоянной мотивацией по жизни. Жить — значит идти. Пока можешь.
Он раскрыл ноутбук.
Пальцы на секунду повисли в воздухе, прежде чем коснуться клавиш.
В голове не было ничего, кроме тишины и механического голоса исторички, всё ещё звучащего где-то на подкорке.
Прохожие мелькали за стеклом.
Один мужчина с газетой в кармане куртки спорил по телефону. Девочка в слишком большом рюкзаке подскакивала на одной ноге, будто играла сама с собой. Пожилая женщина несла в руках кленовые листья, аккуратно сложенные в связку.
Кадзуха смотрел на них — и почти ничего не чувствовал. Почти.
Иногда взгляд цеплялся за мелочи.
Залатанная сумка. Тень от антенны. Сломанный зонт, забытый у урны.
Мир жил в деталях.
А он… просто жил.
Первая строчка реферата появилась спустя минуту.
“Влияние политического устройства Римской республики на структуру современного государства…”
Слишком скучно.
Удалил.
Начал заново.
И снова — писать. Хоть что-то.
***
Очередь тянулась медленно. Как и всё в этом дне.
Кадзуха стоял у окошка — маленький киоск с выдачей документов в студенческом центре. Что-то вроде “возьми талон, подожди двадцать минут, потом узнай, что пришёл не туда”. Ему нужно было просто поставить печать — пять секунд, но вокруг было человек десять.
Он скользнул взглядом по толпе — почти неосознанно.
Слева — девушка с красными наушниками, смотрела в экран, беззвучно двигая губами. Парень в спортивной куртке подпрыгивал на месте, будто музыка внутри его тела была громче, чем снаружи. И чуть поодаль стоял кто-то с чёрно-синими, почти фиолетовыми волосами. Странно… будто тень от неба упала на пряди. И глаза. Цвет… как у грозы. Глубокий, чужой, вырезанный из стекла.
Кадзуха задержал взгляд. Мгновение.
Отвёл.
Незнакомец выглядел… чистым. Не в смысле опрятности, а иначе. Как будто весь этот день к нему не имел отношения. Как будто он существовал вне рутины. Вне серости.
Но дальше ничего не последовало. Кадзуха получил бумагу, сунул в рюкзак, застегнул молнию. И просто пошёл.
Так же, как всегда.
***
Дверь в квартиру скрипнула, когда он вошёл. Замок заклинивало, и приходилось нажимать на него с боку.
Тесно. Узко.
Съёмная однушка на четвёртом этаже старой хрущёвки. В прихожей — узкое зеркало, мутное, с трещиной в углу. Полка с обувью, над которой всегда висел его шарф. Он не любил шарфы, но тот — подарок от матери. Не выбрасывал.
Кухня — два шага в длину. Маленькая плитка, только две конфорки, одна из которых не работала. Раковина, под ней — пластмассовое ведро, а над ней — старый кафель с цветами.
Комната — одно окно, тюль, слегка пожелтевший. Кровать — старая раскладушка, диван с пятном на обивке. Стол — деревянный, шатающийся. Настольная лампа с наклонённой "шеей", будто уставшая.
Кадзуха переоделся, бросив одежду на стул.
Решил — пора сесть за алгебру. Не любимая, но обязательная.
(Алгебра была — у них шла как часть расширенной математики, наравне со статистикой. Университет же технический.)
Он разложил тетради, ручку, включил лампу. Свет был тёплый, тусклый, чуть моргал. В голове гудело.
Он открыл тетрадь, посмотрел в формулы — и не успел заметить, как веки потяжелели.
***
…Они смеялись.
Трое. Двое спереди, один сзади.
— Эй, нищий! Тебе чего, форму никто не купил? —
Кто-то толкнул плечо.
Кадзуха прижался к кирпичной стене. Узкий проулок за школой. Здесь не проходили учителя. Здесь можно было делать всё.
— Может, пожертвуем ему? У меня как раз пять рублей завалялись!
— На хлебушек!
Смех.
Толчок в живот. Не сильный. Не больно. Но обидно. Глухо. Давяще.
Он не отвечал. Смотрел в землю.
И знал, что если сейчас заплачет — будет хуже.
Кто-то дёрнул за рюкзак из за чего уронил все книги.
Он молчал. Говорит было нечего.
***
Он проснулся резко. Сердце грохотало, как будто кто-то бил в его грудную клетку изнутри, требуя воздуха. Комната всё та же — маленькая, тёмная, с золотистым ореолом от настольной лампы, который не спасал от одиночества.
Руки дрожали. Пальцы были липкими от пота. Он посмотрел на них, как будто не свои — тонкие, чуть бледные. Ногти обкушены, на большом пальце — заусенец.
Сначала он сидел. Просто дышал. Тихо. Медленно.
Потом, нащупав телефон на столе, разблокировал экран. Там было несколько пропущенных уведомлений, но взгляд зацепился за одно имя.
Асука.
Он вспомнил, как уже несколько дней собирался ей написать. Всё откладывал. Всё не знал, как. И зачем. Что сказать. С чего начать.
Они были близки, почти как брат и сестра. Он не хотел, чтобы она узнала от кого-то ещё.
«Ты же обещал себе, что не будешь это прятать», — подумал он и открыл диалог.
Кадзуха: Привет. Прости, что давно не писал… Я тут подумал. Можем завтра встретиться? В парке у вокзала. Утром. Есть кое-что важное.
Он почти сразу получил ответ.
Асука: Эй, конечно. Ты в порядке?
Кадзуха: Расскажу. Завтра. Спасибо.
Когда экран погас, он положил телефон на грудь и закрыл глаза.
А внутри... как будто что-то заболело. Не остро — глухо. Тянуще. Где-то под рёбрами. Может, от усталости. Может, от тревоги.
***
Утро было солнечным, но прохладным. Ветер гулял по щекам, подхватывая светлые волосы, и солнце щурилось между кронами деревьев.
Кадзуха пришёл первым. Он стоял у деревянной лавки, рядом с которой кто-то нарисовал мелом непонятные знаки. Рюкзак был на плече, и внутри — плотно сложенный конверт с результатами. Он не планировал её пугать бумагами, но держать при себе— тоже не мог.
Асука пришла, как всегда, с кофе в руках. В джинсовке и с чуть спутанными волосами. Её голос — тёплый, домашний:
— Ты выглядишь, как будто не спал.
Он усмехнулся. Фальшиво.
— Не спал.
— Плохо?
— Кошмары.
Они пошли по аллее, не торопясь. Разговаривали обо всём: о новом преподавателе, который путает имена; о девушке, которую Асука встретила в магазине; о плейлисте, который она недавно сделала и назвала «по пятницам плачем». Кадзуха слушал, кивал, изредка смеялся. И всё ждал момента.
Потом они остановились у пруда. Вода была мутной, но солнечные блики делали её будто живой.
— Слушай… — начал он. — Я был в больнице.
Асука обернулась. Сразу.
Он замолчал. Подбирал слова.
— Ты помнишь, я тебе жаловался, что у меня долго болела спина?.. Ну, я думал, это из-за рюкзака. Но потом начали сбиваться ритмы в сердце. Я… сдал анализы.
Она не перебивала.
— Диагноз не смертельный. На ранней стадии. Но лечение нужно. Серьёзное. Регулярное. И долгое.
Тишина. Только ветер и плеск воды.
— Почему ты мне раньше не сказал?
— Я не хотел… — он сжал пальцы. — Не хотел, чтобы это выглядело, как жалость. Или как крик о помощи. Я просто… хотел сказать. Потому что ты — ты всегда рядом.
Она ничего не сказала, только обняла его. Не словами — руками. Крепко. Тепло. Настояще.
-------------------
Держите подгончик!
Если будут ошибки в чем то простите сразу🛐
Некоторые персонажи не соответствуют реальным персам их геншина, это мои старые Ос, надеюсь такое не будет мешать, но Асуку вы встретите ещё очень много раз, поверьте.
К скарамучче мы перейдем где-то с главы 4-5, так как мне хочется побольше раскрыть Кадзуха именно этой вселенной (хз как сказать это), но тут будут важные моменты его жизни, прошлое, и все такое. Надеюсь всем пока что все нравится, если хотите что-то от себя добавить не стесняйтесь пишите мне в тг: @Sigma_0231