часть 3
Прошлое, 9 лет назад.
На кухне было душно. Не потому что жарко — хотя лето, действительно, стояло знойное — а потому что окна почти не открывались: одно заело, второе проминалось под рамой, и мать боялась, что стекло выпадет наружу. Поэтому воздух застревал в помещении, обволакивая стены тяжёлым запахом масла, стирального порошка и табака. Тишину время от времени прорывал свисток чайника, но никто не обращал на него внимания.
Часы на стене тикали неровно. Стрелка дёргалась, будто уставала двигаться вперёд. Старая мебель скрипела от каждого прикосновения. Пол — деревянный, тёплый от солнца, которое светило сквозь щель между двумя шторами. Свет ложился косыми полосами на облезлый обеденный стол, покрытый клеёнкой с вишенками. В уголке — дырка, затянутая прозрачным скотчем.
На табурете сидела мать. Сутулая, с опущенными плечами, с руками, пахнущими чистящим средством и хлоркой. Она медленно нарезала огурец, как будто каждое движение давалось через силу. Ни одного слова. Только скрежет ножа по пластиковой доске.
Кадзуха стоял у раковины. Он пытался помыть чашку, но вода текла тонкой струйкой, и мыло почти не пенилось. Он был тогда ещё ребёнком — лет десяти. Светлые волосы падали на глаза, майка висела на плечах, будто на вешалке. Он выглядел тонким, как стебель. И таким же хрупким.
— Мам, — позвал он, не оборачиваясь. — Ты слышала про профессора, который сделал мост из бумаги?
Молчание.
Он продолжил:
— Если всё правильно рассчитать, бумага выдерживает больше, чем кажется. Там главное — не испугаться слабости.
Мать ничего не сказала. Только чуть вздрогнула. Огурцы уже лежали в миске, но она продолжала резать — по воздуху. Нож царапал доску.
Кадзуха вытер руки о штаны, подошёл ближе. Осторожно положил ладонь на её плечо. Тепло, костлявое. Она не отстранилась, но и не отреагировала.
— Я буду строить мосты, мам, — сказал он. — Чтобы они не падали. Никогда.
И тогда, впервые за долгое время, она посмотрела на него. Глаза были серыми и очень уставшими.
— Построй, — прошептала она. — Только не забудь, откуда вышел.
В этот момент дверь в комнату открылась с глухим стуком — отец. Он ходил босиком, шлёпая по полу с какой-то нарочитой тяжестью. Сигарета торчала из губ. На футболке — пятно от соевого соуса, на носке — дырка.
Он ничего не сказал. Просто взял пиво из холодильника и сел в кресло у окна, развалившись так, будто это было его королевство. Телевизор включил сразу на громкость 35. Какая-то передача — кто-то кричал, смеялся, спорил.
Кадзуха вернулся к раковине. Из коридора в кухню вбежал маленький мальчик — младший брат, Харуки. Он был копией Кадзухи, только с более круглыми щеками и растрёпанными волосами. На нём были шорты с жёлтым медвежонком и футболка в пятнах от мороженого.
— Кадзу! Кадзу! — закричал он. — А давай сходим на детскую площадку?
— Сейчас?
— Да! Там дядя Син говорит, что поставили новую горку!
Кадзуха посмотрел на мать. Та кивнула еле заметно. Её ладонь вяло сдвинулась по столу, как будто отпуская их.
— Только недалеко, — тихо сказала она. — И к пяти домой.
Харуки подпрыгнул от радости и побежал искать сандалии. Кадзуха вымыл руки, вытер их о старое полотенце, висящее на ручке духовки, и надел кеды — с надранной пяткой и выцветшими шнурками.
Дверь закрылась за ними с долгим скрипом. На лестничной площадке пахло сыростью и стиральным порошком. Соседская кошка, старая серая, дремала на половичке. Харуки прошептал «мяу» и поцеловал её в ухо. Та недовольно дернулась.
На улице пахло асфальтом, который за день успел раскалиться под солнцем. Воздух дрожал над дорогой, как будто мир стал зыбким, как в калейдоскопе. Песок у подъезда был сухой, будто мука, и хрустел под подошвами.
Харуки сразу бросился вперёд, на полшага впереди брата, будто вся улица принадлежала только ему. Он махал руками, будто разгонял комаров, и что-то напевал вполголоса, забывая слова.
— Харуки, стой. Сказали же — недалеко, — Кадзуха поправил кеды, отставший шнурок бил по пятке.
— Мы быстро! Только до площадки! — отозвался младший и ткнул пальцем на перекрёсток. — Смотри, дядя Ёсио!
У крыльца соседнего подъезда стоял пожилой мужчина с веником. Ёсио, бывший электрик, всегда был синим от пыли и разговаривал так, будто у него во рту был гвоздь. Он поправил кепку, посмотрел на мальчиков.
— Ну куда это вы, а? Горка — это дело серьёзное?
— Новая, дядя Ёсио! — Харуки выпятил грудь, как будто ему вручили медаль. — дядя Син сказал, что она из пластика!
— Ха! Из пластика? В наше время всё было железное, и если падал — сотрясение тебе в подарок! — Ёсио засмеялся сипло, хлопнул веником по земле и пошарил по карманам. — Ладно, героям — по награде.
Он протянул два засахаренных леденца. Один — в обёртке с корабликом, другой — с клубничкой.
— Спасибо, — Кадзуха взял только один. — Один нам хватит.
— Ты всегда такой вежливый, Кадзу. Берите оба. А то растаете от жары.
Харуки вцепился в леденец, уже развернув фантик, облизал его с радостным шлёпом.
— Спасибо, дядя Ёсио!
— И идите уж. Пока солнце не съело площадку.
Они пошли дальше. Двор был знаком до последней трещинки на бордюре. На старой скамейке спала чья-то кофта, и над ней кружила оса. За гаражами слышались голоса — ребята постарше гоняли мяч, выкрикивали имена, и где-то звенела железная банка, которую сбивали вместо ворот.
Харуки остановился у клумбы.
— Кадзу, смотри, жук!
— Это бронзовка. Не трогай, она полезная.
— Блестит! Как игрушка.
— Ага.
Он положил ладонь брату на голову, чуть пригладив торчащие волосы. Рука соскользнула, и он поймал себя на том, что улыбается — не фальшиво, а по-настоящему. Это был редкий момент.
Они дошли до сквера — не парк, а пятачок с ржавыми качелями, облезлой горкой и четырьмя деревьями, которые вечно пылились от проходящих рядом машин.
Харуки уже карабкался наверх, леденец зажат в кулаке, ноги скользят по скобам. Кадзуха присел на корточки у края площадки, наблюдая. Ветер трепал листья, и в этот момент всё казалось таким... обычным. Приятным.
— Эй, Кадзу! А ты не пойдёшь?
— Я тут. Смотрю за тобой.
— Я сам могу! Я же уже взрослый!
— Знаю.
Он снова улыбнулся. На мгновение — всё стало светлым. Летним.
Но через пару минут, пока он отвлёкся — достал из кармана блокнот и начал что-то рисовать — на заднем плане мелькнула чёрная машина. Медленно. Почти беззвучно. Потом — крик.
Кадзуха обернулся.
— Харуки?
Пусто. Площадка — пуста. Только его блокнот слетел на землю, ветром перелистнуло страницу.
Сердце сжалось. Он встал. Сначала просто так — растерянно. Потом — быстрее. Побежал.
— Харуки?!
Крик врезался в тишину.
Он выбежал за площадку. Оглядывался по сторонам. Леденец лежал на земле, уже облепленный пылью.
Вдали — чёрная машина поворачивала за угол.
— ХАРУКИ!
Он сорвался с места, бег — панический, бессмысленный. Плечо задело прохожего. Тот что-то выкрикнул вслед. Асфальт под ногами казался зыбким. Он видел, как Харуки тянет руку к заднему стеклу машины. Там мелькнули глаза — испуганные, полные ужаса.
И всё.
Машина исчезла.
***
Годы прошли, как мутная вода — без перерыва, без шанса оглянуться. Лето, в котором исчез Харуки, стало для Кадзухи точкой отсчёта. С того самого дня дни сливались в одно большое «потом».
Отец, потеряв последнюю ниточку, начал пить. Работы у него и раньше не было толком, а теперь он перестал даже делать вид, что ищет. Вскоре пропали его долгие разговоры по вечерам и ворчание о телевизоре — он стал молчаливым, тяжёлым, как чугунная печь, которую нельзя сдвинуть, только терпеть.
Мать — угасала. Тонкая, как тонеткань, она сначала пыталась держаться. Писала заявления, звонила в полицию, ночами плакала на кухне, думая, что сын не слышит. Потом она перестала. Исчезла надежда — и с ней исчезла часть её самой.
Кадзуха рос в тишине. Учился, потому что надо. Потому что, если остановиться — захлебнёшься. Он не разговаривал о брате. Не плакал. Только иногда, в слишком тихих снах, где всё ещё пахло мятными леденцами, просыпался с криком. И снова молчал.
Школа прошла будто в дымке. Учителя знали, соседи знали — но не спрашивали. Жалость была хуже любых побоев. Он поступил в университет, в другой город, почти в другую жизнь. Переехал, съехал, исчез с их радаров.
Он взрослел, но внутри будто застрял в одиннадцати годах. В тех самых — с машиной, пылью и липким страхом в груди. Он так и не простил себя.
Сейчас он девятнадцатилетний парень, второй курс, худой, с вечно неуложенными волосами и глазами, которые иногда смеются. Он держится на расписании, на рефератах, на учебниках и кофе из автомата. Он не живёт — он двигается.
Но память — как старый шкаф, в котором хранятся куклы без глаз и фотографии с вытертым углом. Иногда её не открыть. А иногда — она распахивается сама.
И когда-нибудь — это должно будет прорваться.
--------------------------
Все опять привет
Так так. Мне нужно было расписать патронажа а потому я решила не жалеть и отдать одну из глав на флешбек из его детства, чисто чтобы показать что он пережил. Это желательно сейчас запомнить так как в будущем я буду упоминать эти события, персонажей и все такое. Надеюсь всем нравится.
Пока и удачи 👋🏻