Глава 9.
— Что? — он едва не взлетел с кровати, мои слова словно ударили его током.
Я, скрестив руки на груди, наблюдала за представлением. Глаза его расширились, в них плескался страх — первобытный ужас от перспективы лишиться привычной кормушки.
— Я подаю на развод. Завтра иду в мечеть к имаму. Обсудим детали.
— Скажи, что это шутка, — пробормотал он, качая головой, словно отгоняя наваждение. — Зачем тебе развод?
Усмешка тронула мои губы. Мне было смешно... до истерики.
— Даже не знаю, почему мне может хотеться развода, — издевательски пожала я плечами, вкладывая в жест весь смысл, который он отказывался видеть. — Может, потому что тебе ни разу не пришло в голову спросить, отчего я просыпаюсь в холодном поту, с криком, каждую ночь? Или потому что намаз ты совершаешь только в моем воображении?
— Я совершаю намазы.
— Правда? А коврик, когда я возвращаюсь домой, лежит точно так же, как и утром, после моей молитвы. Ты даже не прикасаешься к нему.
— Я молюсь в гостиной! — взревел он, взъерошивая волосы в показном отчаянии. — Ты просто не видишь.
— Хорошо. Но я все равно хочу развод.
— Я — мужчина! Только я могу дать тебе развод. Ты не имеешь права, — он мигом сменил амплуа, превратившись в доморощенного шейха, вещающего о религиозных догматах. — Женщина не может требовать развода без согласия мужа. Забудь об этом.
Да, в исламе именно мужчина должен трижды произнести слово "талак", чтобы развестись с женой. В этом, несомненно, есть своя мудрость. Это не ущемление прав женщины, ведь у неё тоже есть свои права, своя защита. Брак – это переплетение прав и обязанностей. Главная обязанность мужчины – обеспечивать безопасность и благополучие семьи. Женщина же дарит миру новую жизнь и заботится о потомстве. И в этом тоже есть своя мудрость, ведь религия Ислам – это слово Того, Кто знает о нас всё. Того, Кто нас создал. Того, Кто знает нас лучше, чем мы сами. Одно из имён Аллаха – Аль-Адль, Справедливый. Тот, Кто назвал себя справедливым, не может быть несправедливым.
— Я могу обратиться к имаму. Я расскажу ему, как ты днями напролет пялишься в телевизор, заставляешь меня вкалывать на износ и постоянно упрекаешь...
— Хорошо, прости, — взмолился он, жалко поджав губы, словно собирался расплакаться. — Ты это хочешь услышать? Я был не прав. Больше не буду. Давай дадим нашему браку еще один шанс. Я изменюсь, клянусь.
Я расхохоталась. Больше не могла сдерживать этот рвущийся изнутри крик отчаяния. Мне казалось, еще секунда — и я сорвусь, начну рвать на себе волосы.
— Ты говорил это пять месяцев назад. Обещал искать работу, когда я слегла с депрессией, не в силах пошевелиться. Депрессией, вызванной твоим бездействием и моей бесплодной борьбой за то, чтобы хоть как-то погасить долги. И что ты сделал?
— Это был единственный способ заплатить за квартиру.
— Ты взял кредит, и мне пришлось пахать как проклятой целый год, без выходных и праздников, чтобы расплатиться с долгом, который рос как на дрожжах! — я не выдержала.
Слеза обожгла щеку, и он это видел. Маска жалости и раскаяния мгновенно слетела с его лица. Оно стало тяжелым, чужим, ледяным. Взгляд прожигал меня, заставляя стыдиться самой себя. И слова, сорвавшиеся с его губ, заставили меня усомниться в его человечности.
— И что ты собираешься делать после развода? Думаешь, кто-то станет содержать тебя, бесплодную? Тебя, с лицом привидения, лишённым всяких эмоций?
— Кто в этом виноват? — прошептала я. — Ты.
— Я не виноват, что ты до конца дней останешься одна, бездетная. Это твоя кара за то, что обманула меня. Взяла мои деньги на лечение своей сестрички, а теперь подаёшь на развод. Бог тебя наказал.
Я молчала. Внутри всё горело огнём. Хотелось закричать, выплеснуть всю боль, обрушить на него свой гнев. Но... ему плевать. Плевать, что я возвращаюсь домой в кромешной тьме, окоченевшая от страха. Плевать, что меня мучают кошмары. Плевать, что мои мечты обратились в пепел. И всё из-за него.
— Я ухожу, — прошептала я с камнем в горле, задыхаясь от обиды.
Я знала, если не уйду сейчас же, он заметит мою слабость, увидит слёзы. Но я не покажу ему, как мне больно. Я покажу ему, насколько я сильна.
***
Первой предательской мыслью было сожаление о только что оплаченной аренде ненавистной квартиры, моей квартиры. Ключи туда больше не вернутся, это решено.
Нетрудно было догадаться, что единственным человеком, кто не отправит меня обратно к мужу, будет Сара. И пусть это выглядит как наглое вторжение, как злоупотребление добротой, но другого выхода у меня не было. Мама, узнав, просто захлопнет дверь, а то и вовсе выставит за порог.
Я трижды громко постучала в её дверь, зная о проблемах Сары со слухом. Внутри послышались торопливые шаги, и вот, наконец, она появилась в коридоре, где я смирно стояла, собираясь с духом перед своей речью.
Сара окинула взглядом мои чемоданы, и нахмуренные брови тут же разгладились в горделивой улыбке.
— Неужели развелась с ним?
— Собираюсь, — прошептала я дрожащим голосом. — Можно я у тебя останусь на несколько дней, пока не найду что-нибудь...
— Даже не обсуждается, девочка. Будешь жить здесь, — она, слегка прихрамывая, подошла ко мне и обняла так крепко, словно я выиграла олимпиаду по биологии. Даже мама никогда не обнимала меня так сильно. — Я так тобой горжусь! Наконец-то ты избавилась от этого придурка.
— Я сама не знаю, как это вышло, — пожала я плечами, сквозь радостную улыбку проступали слёзы, которые тут же стали неконтролируемым потоком. Я зарыдала, уткнувшись в плечо старушки, а она шептала успокаивающие слова.
Когда буря немного утихла, мы уселись пить чай с конфетами, чтобы успокоиться.
— С ромашкой и апельсином, как ты любишь, — сказала Сара, наблюдая, как я делаю первый глоток ароматного напитка.
— Спасибо, — прошептала я и, погрузившись в себя, стала молча наблюдать за танцем пузырьков в чашке.
Мысли были заполнены словами Давида, его реакцией, его эмоциями. Мне отчаянно хотелось вернуться и высказать все те фразы, которые я придумывала в голове. В итоге я просто выпила успокоительное и провалилась в сон.
Пробуждение наступило только в обед. Никогда еще я не спала так безмятежно. Пробуждение в доме Сары давно стало привычным, поэтому милые картинки на стенах и причудливые вазы не вызвали у меня тревоги.
Несколько минут я просто лежала, глядя в потолок, пока, наконец, не встала, чтобы осмотреться. Схватив телефон, я прошла в скромную гостиную, направляясь на кухню, манящую запахом вкусностей.
Проверив уведомления, я осознала, что мама писала и звонила десятки раз. И только тогда ко мне пришло осознание необратимости случившегося. Это не сон, это мои собственные, отчаянные действия. Я разведусь с Давидом. Наконец-то. Не верится, что я набралась смелости. Но... вместе с триумфом внутри росло подобие чувства вины. Не перед Давидом, а перед мамой, которой я клялась, что никогда не сделаю ничего, что могло бы её огорчить. Именно она все эти годы не давала мне решиться на развод. Поэтому я ощущала эти противоречивые чувства.
— А, ты проснулась, — произнесла Сара, как только заметила меня в дверях кухни.
— Прости, что потревожила, — виновато почесала я затылок.
— Не могу поверить, что ты это говоришь. Как ты можешь мне помешать? Разве ты не видишь, что твое присутствие здесь озаряет моё одиночество?
— Ты это говоришь, чтобы я не чувствовала себя неловко? — скривилась я, но напряжённые плечи чуть опустились.
— Нет, говорю, потому что это правда, — отмахнулась она. — К тому же медсестра всегда рядом, на случай, если я забуду принять лекарство от давления и упаду замертво.
— Не говори так, — упрекнула я.
— Я просто радуюсь, — рассмеялась она и принялась доставать из духовки противень, на котором подрумянивались имбирные печенья.
С этими ароматными печеньями мы выпили ещё чаю и принялись обсуждать моё решение. Сара всячески поддерживала меня, сказав, что почти всю жизнь ждала этого момента, а я всё не могла отделаться от мысли, чем заслужила такую замечательную старушку в своей жизни.
Спустя час раздался звонок. Елена, сиделка Армана, дрожащим голосом сообщила, что подопечный обезумел и требует моего немедленного прибытия. Сердце оборвалось. Быстро собравшись, я поцеловала и поблагодарила Сару, выскользнув на улицу под ледяное дыхание зимы.
Автобус. Зловещей тишины не было. Но в усталых масках пассажиров вдруг мелькнули знакомые глаза — лектор. Вначале я даже не заметила его в переполненном салоне. Я села рядом с женщиной, прижимавшей к себе ребёнка. Взгляд коснулся их, и губы тронула улыбка, полная надежды и отчаяния. Только я отвернулась, как какой-то мужчина рядом со мной начал браниться на незнакомом языке, кажется, испанском. Он размахивал руками, указывал на женщину рядом со мной и обращался исключительно ко мне. Наконец, гнев прорвался на понятном:
— Ты не смеешь смотреть на неё! Почему ты смотришь на мою жену?
Женщина испуганно озиралась, бросая на меня недоверчивый взгляд, будто ожидая, что я встану и уйду.
Я предпочла молчание, надеясь, что он оставит меня в покое. Но, как и следовало ожидать, тишина лишь подлила масла в огонь. Он схватил меня за локоть, пытаясь отвести взгляд от своей жены, хотя я даже не поворачивалась в её сторону. Я попыталась высвободить руку, и паника ледяной хваткой сдавила горло. Передо мной стоял разъяренный великан, а я снова ощущала себя маленькой и беспомощной, как в кошмарном сне. О Аллах, дай мне сил выстоять!
И тут появился он. Лектор. Я знала, что он не останется в стороне. Чувствовала это каждой клеткой.
Он молниеносно перехватил кисть руки, сжимавшей моё предплечье, и сдавил её так сильно, что мужчина взвыл от боли, а я при этом спряталась за спиной Лектора, раздумывая о следующем плане действий.
— Ведите себя адекватно в общественном месте.
— Она смотрит на мою жену! — взревел оскорблённый муж.
И в этот момент в сознание, словно осколок стекла, вонзилось воспоминание из сна. Точно так же! Сначала Лектор спасает меня от нападения, а потом убивает сам. Инстинктивно напряглась, наблюдая за каждым его движением, даже стоя за его спиной, словно за щитом. Бдительность не помешает. Да и его имя... Лектор...
— Десятки мужчин бросают взгляды на вашу жену, но ваш гнев обрушился лишь на эту хрупкую девушку, — парировал Лектор.
— Она — изгой! Ей не позволено дышать одним воздухом с нами...
Не успел он договорить, как Лектор нанёс удар. Я застыла, оцепенев от ужаса и странного, почти садистского удовлетворения. Удар пришёлся в ухо — именно туда, куда он бил во сне.
Но тем не менее, я всегда рада, если кто-то затыкает рот исламофобу, чтобы он не предъявлял полные нелогичности и злобы аргументы, которые стыдно таковыми называть.
Автобус резко затормозил. Лектор наклонился к поверженному, вцепившись в воротник его куртки, и прорычал ледяным тоном:
— У тебя есть пять секунд, чтобы бежать, прежде чем я вышвырну тебя отсюда.
Он покинул автобус, как и его жена, что-то бормоча на своём языке, но при этом выглядя такой униженной.
Время замереть в тревоге. Во сне мужчина тоже уходил, а потом начиналось самое страшное. Лектор доставал нож... Нельзя допустить, чтобы это повторилось в реальности.
Я похолодела, когда Лектор повернулся ко мне, словно безмолвно спрашивая: «Как ты?». Нельзя выдать свой страх, высказать сумбурные мысли: «Я боюсь, что ты сейчас меня зарежешь, но всё равно спасибо, что за меня вступился». Раньше никогда не испытывала ничего подобного. Нужно сохранять дистанцию, ловить каждый звук, выискивать в тишине леденящий душу щелчок.
— Спасибо, — прошептала я.
В ответ он коротко кивнул.
Вокруг на нас все смотрели, поэтому Лектор решил вернуться на свое место, но я остановила его своим неожиданным вопросом:
— У тебя есть карманный нож?
Я не знаю, что на меня нашло. Это как неконтролируемый порыв.
— Зачем спрашиваешь? — уклонился он от моего вопроса.
— Просто хочу кое-что проверить, — пожала плечами.
— Не понимаю, — он покачал головой.
— Как и я, — часто заморгала я, осознавая абсурдность ситуации. Чтобы прекратить этот странный диалог, я прошептала: — Спасибо, что заступился.
Он кивнул, окинул меня взглядом, полным невысказанных вопросов, и отошел к окну, проверяя время на своих часах. Я ждала свою остановку, отгоняя кровавые видения с участием Лектора. Как только автобус остановился, я выскочила наружу и, только когда он тронулся, унося прочь моего потенциального врага или защитника, выдохнула с облегчением, пытаясь унять бешеное сердцебиение.
Не теряя ни секунды, я направилась к Арману.
***
Я распахнула дверь его комнаты, прервав истерику Елены. Она жаловалась на то, что ей все надоело, но в ее глазах плескался не только гнев, но и неподдельный страх.
— Что с вами происходит? — с возмущением спросила я, уперев руки в бока. — Вы же не ребенок, чтобы так капризничать.
— Прошу, закрой дверь и присядь, — взмолился старик.
Я часто заморгала, пытаясь поймать его взгляд, и когда мне это удалось, я поспешила выполнить его просьбу, потому что он казался таким отчаянным, каким я его никогда не видела. Под озадаченным взглядом Елены я закрыла дверь перед ее носом и вернулась обратно, присев на край кровати.
— Я ничего не вижу, — прошептал он, подняв руку, надеясь, что я возьмусь за нее.
В его голосе были какие-то странные нотки, будто он уже смирился со своим положением и ждал... исхода.
— Я позвоню в больницу, чтобы... — начала было я, но старик меня прервал.
— Нет, не нужно, я лишь хочу, чтобы ты осталась в последние секунды моей жизни вместе со мной. Чтобы я не ушел один, — грустно произнес он, стеклянным взглядом устремившись в потолок.
Я схватила его за руку и шепотом произнесла:
— Не говорите так, все наладится, если я...
— Разве ты можешь отменить мою смерть? — спросил он в ответ.
Я покачала головой, ощущая безысходность в груди, которая давила на плечи тяжелым грузом. Мне хотелось сделать все, чтобы этот старик не страдал, чтобы человек, которого я лечила, о котором я заботилась, у которого выпала нелегкая судьба, не умер в агонии и в одиночестве.
— Это невозможно.
— Только Бог может изменить это, но я не хочу, чтобы Он что-то менял. Я хочу отправиться к своей дочери в тот свет. К своей малышке, — улыбнулся мужчина, а из глаз его потекли слезы.
Я поджала губы, сдерживая свои, которые отчаянно хотели вырваться и покатиться по щекам. Ком застрял в горле, но все изменилось, когда Арман сильнее сжал мою ладонь и тихо, но уверенно произнес:
— Когда я лечился в той больнице, где ты работала, я среди ночи видел, как многие умирают с душераздирающим криком, в судорогах, и тогда я понимал, что эта болезнь мучает не только тела, но и души людей, — сказал он.
Я не посмела его прерывать, но хотелось отчаянно потрясти его за плечи, чтобы он перестал вести себя так и вернулся к прежнему Арману, который шутил, пока я делала ему капельницу или измеряла давление.
— Но однажды ночью ты подошла к одному из таких пациентов, и... — он остановился, чтобы откашляться, и, казалось, его легкие опустели. Он кряхтел, но, несмотря на это, продолжил: — Ты что-то шептала ей, и она сразу же успокоилась. Минуту назад она кричала, а потом... она успокоилась, взяла тебя за руку и умерла... без криков и без страха.
Я помню тот случай. Женщина просила меня произнести шахаду, потому что была мусульманкой, а сама не могла вспомнить или что-то такое, поэтому я начала читать шахаду, а она повторяла за мной. И в итоге все смотрели, как женщина, которая истошно кричала в агонии из-за боли и болезни, сменилась спокойствием после моих слов.
— Я хочу принять ислам, — произнес старик с тоской в голосе и с какой-то робкой надеждой, почти стесняясь, добавил: — Это же не поздно? Или твой Господь меня не примет?
— Он примет каждого, кто приходит к Нему с искренней надеждой, — сказала я, чувствуя, как грудь рвётся от надвигающегося плача. — Он так милосерден и прощающ, что Его любовь кажется невозможной, пока не коснёшься её сам.
Он улыбнулся — устало и по-детски одновременно. Его мутные глаза по-прежнему смотрели в трещинку потолка. Его ладонь была тонкой, морщинистой, но тёплой — казалось, она держится за жизнь последним усилием.
Пальцы его дрогнули, дыхание стало сложнее; он часто моргал. Не теряя ни секунды, я шёпотом начала:
— Ашхаду...
Он застыл, словно принимал одно из важнейших решений в жизни. Сосредоточенно, без страха повторил он:
— Ашхаду.
— Алла, — прошептала я.
— Алла, — ответил он тихо.
— Иляха, — продолжила я, голос подрагивал.
— Иляха, — сказал он, губы шевелились всё слабее.
— Илляллах.
— Илляллах.
Слёзы лились по моим щекам; тело сотрясало рыдание, но вместе с болью в груди вдруг ворвалась странная светлая радость — будто надежда раскрыла крылья. Я всхлипнула и шмыгнула носом:
— Ва ашхаду...
— Ва ашхаду, — прошептал он, и в ответе зазвучала тихая, детская вера — как мелодия, которую он давно искал.
— Анна Мухаммадан, — выдавила я через слёзы.
— Анна Мухаммадан, — чуть слышно повторил он, рот едва шевельнулся, но смысл был ясен.
— Абдуху ва Расулюх, — прошептала я, сжимая его ладонь до стука косточек.
Он замер; дыхание редело, глаза медленно закрывались, тело подёргивалось. Я наклонилась и, прижав губы к его уху, тихим, твёрдым шёпотом повторила:
— Абдуху ва Расулюх.
Его рука стала мягче в моей, и в ту же секунду в комнате будто воцарилась тишина — не пугающая, а благословенная.
В моём голосе было и отчаяние, и мольба, и какая‑то хрупкая уверенность. Его дыхание стало тихим и редким; ладонь, сжимающая мою, остывала по секундам. Я сжала её ещё сильнее, будто могла удержать в себе мельчайшее тепло.
— О Аллах, — прошептала я в отчаянии, крепко сжимая его ладонь, будто верну его и заставлю повторить последнюю строчку.
В этот же момент, едва слышно, как выдох, Арман прошептал последний раз:
— Абдуху ва Расулюх.
И в этот момент его рука ослабла; она опустилась, стала мягкой, как одеяло, голова наклонилась в сторону, и глаза закрылись с таким покоем, какого я не видела раньше. Слёзы снова потекли по щекам, горячие и долгие. В голове пронеслось всё: его лучезарная улыбка при первой чашке чая, рассказ про молодость, который он пересказывал каждый раз, будто она случилась вчера, хриплые ноты старой песни, которую он напевал себе под нос, аккуратно сложенная фотография его дочки в книжке — всё это ожило и тут же растворилось в горькой сладости прощания.
Под моими ладонями его пальцы казались теперь хрусталём — холодными, непривычно бесстрастными. В голове мелькали образы: он у окна с чашкой чая, он, склонившийся над детской фотографией, его морщинистое лицо, полное любви к умершей жене и ребёнку, о котором он так часто говорил. Эти образы вклинивались друг в друга, делая утрату острой, как нож.
Я встала на ватных ногах, и в дверной проём вбежала Елена — вся дрожащая, с распахнутыми глазами, в полунакинутом шарфе. Она застыла, увидев неподвижное тело, и её лицо исказилось от ужаса; потом она захлебнулась в рыданиях и, дрожа, набирала номер телефона.
Опустошённая, словно из меня выкачали всю силу, я вышла на холодный воздух и села на выступ лестницы. Небо было серое, и дыхание превращалось в мелкие белые облачка; холод прорезал сквозь пальто, но я ничего не чувствовала, кроме тяжести в груди. Я уткнулась в согнутые колени, обхватила их руками и заплакала так, как не плакала давно: без стеснения, без расчёта. Слёзы лились сами собой, как будто их источник был где-то внизу, под поясницей, и поднимался волной. В груди сжалось и радостное облегчение — он ушёл с молитвой — и горькая пустота — ведь теперь поле его историй, его шуток и тихих признаний останется навсегда пустым. Вместе с этим вдруг пришло уведомление на телефон от ежедневного приложения:
«Аллах – Покровитель тех, которые уверовали. Он выводит их из мраков к свету» (2:257).