Глава 12.
Она ударила меня по щеке, точно в место того самого пореза. Боль вспыхнула огнем, щека горела, рана заныла с новой силой. В ответ я лишь стиснула зубы, напрягая всё тело, готовясь к потоку обвинений.
— Ты совсем обезумела? Тебе совсем меня не жаль после всего, что случилось с твоей сестрой?
— Я не буду оправдываться, — прошептала я, из последних сил сдерживая слезы.
Мама плакала. Глаза опухли от слез, лицо осунулось, под глазами залегли зловещие тени. При виде ее сердце сжималось от обиды за то, что у нее такая дочь, и одновременно с этим меня наполняла гордость за свой поступок.
— Теперь я должна тебя жалеть? – вспыхнула мама, а затем, словно одёргивая себя, добавила: — За что ты мне досталась? За что?
— Я сделаю все ради тебя и сестры, но жить с ним в одном доме я больше не могу, пойми меня, — произнесла я, чувствуя, как слезы предательски потекли по щекам.
— Я просила лишь об одном: чтобы ты жила с ним в мире и согласии, чтобы не позорила меня. А что ты сделала взамен? Стыдно должно быть, — мама вытирала слезы, глядя на меня так, будто я совершила смертный грех.
С разбитым сердцем и опущенной головой я молча слушала ее. Слушала, потому что сейчас мне было не до споров. Трудно признаться, но после того случая я скучаю по ней. Тогда мне казалось, что я умру, оставшись в ссоре, и я решила, что буду мириться с ней любыми способами.
— Прости, я... — начала я, но мама резко меня оборвала.
— Ты неблагодарная дочь, каких свет не видывал! Даже чужой человек сжалился бы, видя мое состояние, а ты... как ты могла так поступить со мной?
— Мама, не преувеличивай, — я отвернулась, чтобы скрыть новый поток слез.
Я изо всех сил боролась с желанием захлопнуть калитку и убежать к Саре, лишь бы не слушать эти слова, не разбивать свое сердце окончательно.
Я почти поверила, что ее слова больше не вызывают во мне жалость и вину, но следующая фраза вонзилась прямо в сердце, раздробив его на осколки.
— Лучше бы я родила камень вместо тебя.
Я резко обернулась, ошарашенно глядя в ее заплаканные, но твердые глаза, в которых, однако, мелькала и тень жалости. Я знала, что она импульсивна, особенно после потери отца и сестры. Я – единственное, что у нее осталось, и мой поступок она воспринимает как предательство и неповиновение. Но... заслуживаю ли я таких слов? Совершила ли я что-то настолько чудовищное, чтобы услышать такое? Может, мое бесплодие – расплата за мое отношение к матери? Я понимаю, что какой бы она ни была, мать – это святое. Выше отца, выше других родственных связей. И какой бы ни была мать, она не заслуживает твоего гнева. Поэтому я прикусила губу, чтобы ничего не сказать. Раньше, когда я огрызалась, меня немедленно начинала грызть вина, хотя я и понимала, что мама была не права, когда выдавала меня замуж. Но она – мама...
— Ты не знаешь, что говоришь. Прошу, уходи, – прошептала я.
Но вдруг позади раздался гневный голос Сары:
— Как вы можете так говорить своей дочери? Что это за слова?!
Она шагнула вперед, опираясь на трость, но в ее глазах пылала враждебность. Меньше всего на свете я хотела, чтобы из-за меня случилось что-то непоправимое.
— Сара, прошу, зайди в дом, на улице холодно, – сказала я, подходя к ней.
— Плевать мне на холод, когда творится такая несправедливость! – Она оставалась на безопасном расстоянии, а я с каждой секундой напрягалась все сильнее, молясь, чтобы все это поскорее закончилось.
Я была готова снова пережить нападение, лишь бы не слышать всё это.
— Что вы хотите сказать? – надменно произнесла мама.
— Хочу сказать, что о такой дочери многие мечтают, а вы бросаетесь такими словами, полными неблагодарности, – осуждающе покачала головой Сара. – Если уж вы так решили, то я заберу вашу дочь к себе, а свою отдам вам. Вот тогда вы начнете ее ценить!
Я знала, что у Сары поднялось давление, и потащила ее в дом. Мама, к счастью, поняла, что не стоит спорить со старушкой и, поэтому молчала, глядя в землю. Бросив на нее последний взгляд, я схватила Сару под локоть, чтобы она не упала, и зашла в ее дом, запирая за собой калитку, пока она продолжала свою гневную речь:
— Нельзя разбрасываться такими фразами, полными неблагодарности!
— Пожалуйста, не стоит так переживать, – я обняла ее в безмолвной благодарности за то, что она столько раз заступалась за меня.
— Да ты даже не представляешь, насколько я серьезна, – возмущенно сказала она.
— Пойдем домой, я измерю тебе давление. У тебя снова лицо красное, – покачала я головой, ведя ее в дом.
Если бы не Сара и ее слова, я бы окончательно провалилась в бездну, где чувствовала бы не боль, а лишь всепоглощающую вину. Но в этот раз я не жалела. Я была рада, что скоро избавлюсь от Давида, пусть даже ценой материнских истерик.
***
Днем того же дня я наконец-то выскользнула из дома после всего случившегося, только чтобы увидеть Давида. Слова тех отморозков о том, что они «навестили» и его, не давали мне покоя. Я хотела встретиться с ним не ради злорадства, а чтобы предупредить: пусть не вздумает перекладывать на мою мать свои грехи. Он постоянно твердит ей, что развод невозможен, ведь операция, которую сделали сестре, была оплачена его деньгами.
Снова уложив Сару спать, я поплелась на автобусную остановку. Ни одного знакомого лица, да и поездка прошла на удивление спокойно, что не могло не радовать. Хотя я шарахалась от каждого чужого движения в мою сторону. Во мне все перемешалось. Раньше я чувствовала исходящую опасность только от подозрительных типов, теперь же даже ребенок казался потенциальным убийцей с ножом в рукаве. С моей головой явно что-то не так...
Как только я добралась до знакомой многоэтажки, на меня тут же нахлынула унылая серость, всегда царившая внутри меня именно здесь. Это как триггер для панической атаки. Видишь место много раз, привыкаешь, хоть иногда и становится трудно дышать, но после долгого отсутствия разум окрашивает его самыми мрачными красками, и при каждом новом взгляде во мне просыпается отторжение. Отторжение к возвращению сюда.
Подойдя к двери, я инстинктивно нашарила в сумке старые ключи, но тут же опомнилась. Вместо этого я постучала. Прошла минута, никто не открывал. Я уже собралась повторить, как дверь распахнулась, и передо мной предстала разбитая физиономия Давида.
— Решила вернуться?
Я внимательно оглядела его: большой синяк под глазом, разбитая губа, опухший нос. На щеке и шее виднелись такие же рваные раны, как и у меня. Получается, те преступники возвращались после визита к нему. Они не солгали.
— Я хочу предупредить, чтобы ты больше не связывался с моей мамой и не жаловался ей на мое поведение. Я не ребенок. Хочешь что-то обсудить – говори мне, а не настраивай её против меня.
— Я никогда не настраивал её против тебя, — сказал он и потянулся ко мне.
Я отшатнулась, дернулась точно так же, как и от других людей по пути. Я больше никому не доверяла.
— Просто... – Он отчаянно взъерошил волосы, опустив взгляд на пол, словно собираясь с мыслями и отгоняя нахлынувшие чувства. Я понимала, что это не игра на публику, он был в полном отчаянии. – Я люблю тебя. С самой первой встречи. Ты мне нужна. Просто дай мне шанс прийти в себя, я снова начну зарабатывать. Когда ты в первые дни вышла за меня, ты ведь чувствовала себя принцессой, верно? Потому что я работал ради тебя. Я обещаю, что буду пахать так же, как и раньше. Дай мне шанс.
— Я... – естественно, я хотела отказать, но Давид прервал меня, прекрасно понимая, каким будет мой ответ:
— Подумай об этом. Неделю или больше, если потребуется, но, прошу, не бросай меня. Мы созданы друг для друга.
Если смотреть правде в глаза, Давид красив – той красотой, что ослепляет и обжигает. Как он сам любил говорить, до своего падения он был безумно красив: точеная фигура – отголоски спортивного прошлого, да и сейчас в нем не угадывался лентяй, просиживающий штаны перед телевизором. Но вся эта внешняя оболочка – лишь позолоченная клетка для пустоты внутри. Он щедро раздает обещания, а потом с наслаждением наблюдает, как я лечу в пропасть. К чему мне его смазливое личико, подтянутое тело и былое богатство, если он не может подарить мне ощущение безопасности? Это единственное, что мне нужно. По крайней мере, сейчас, когда я распадаюсь на части.
— Если ты снова позвонишь моей маме со своим нытьем, ты пожалеешь.
Он улыбнулся, наверное, не услышав в моих словах окончательного отказа.
— Я серьезно, — отрезала я, и на этот раз моя серьезность, кажется, отрезвила его.
Развернувшись, я побрела к лестнице, чувствуя, как кислород покидает мои легкие. Ватные ноги едва держали меня, но я все же добралась до выхода и жадно вдохнула морозный воздух, ощущая неприятное покалывание в груди. Тревога и безысходность терзали меня изнутри, заставляя руки и ноги предательски дрожать. А разум, словно назло, подкидывал картины недавнего кошмара, когда я балансировала на краю пропасти.
Чтобы отогнать навязчивые мысли, я присела на корточки и начала шептать молитву, пытаясь ухватиться за ускользающую нить спокойствия. Собрала остатки сил, сделала глубокий вдох и медленный выдох. Снова вдох, снова выдох. Постепенно жар отчаяния отступил.
Казалось, прошла лишь секунда, а на самом деле – целая вечность, и вот я уже снова могла дышать.
В тишине морозного дня раздался знакомый голос:
— Что он такого сказал, что ты в таком состоянии?
Я резко обернулась и увидела Лектора. Он небрежно стоял у входа, прислонившись спиной к стене, и невозмутимо смотрел на меня, словно появление посреди дня – самое обыденное дело.
— Что ты...? – выдохнула я, запнувшись. Не сумев закончить вопрос, я попыталась снова: – Что ты здесь делаешь? Ты... преследуешь меня?
— Хочешь услышать честный ответ? – он сделал паузу, ожидая моего согласия. После моего короткого кивка он добавил: — На самом деле, да. Я преследую тебя. Увидел, как ты идешь сюда, и не смог удержаться.
Я усмехнулась, держась на расстоянии, но тем не менее мне хотелось раскрыть перед ним его ложь. Заставить почувствовать вину, хотя, если я сделаю то, что планировала, то он вполне может наброситься на меня с ножом. Да, я ему по-прежнему не доверяю.
— Знаешь, мы чем-то похожи, — сказала я. — Я тоже однажды тебя преследовала.
Невозмутимое лицо Лектора дрогнуло. Он был удивлен. И я тоже удивилась, поскольку мне удалось вызвать у него хоть какую-то эмоцию. Но вместо того чтобы закончить этот бессмысленный разговор и пойти своей дорогой, я почему-то продолжила:
— Я видела, как ты... откровенничал со своей девушкой. С той блондинкой, — уточнила я, чтобы внести ясность. — Я не знаю, в какую игру ты играешь, но с меня хватит.
Он сделал шаг вперед. Я невольно отшатнулась. Не моргая, не сводя с него взгляда, я поджала губы, готовясь к нападению, хотя каждая клетка моего тела вопила о бегстве.
— И что?
— И что? — передразнила я его невозмутимый тон. — Говорил, что исповедуешь ислам, но встречаешься с девушкой. Ты солгал, к тому же ты совсем не похож на мусульманина.
— А у мусульманина должна быть определенная внешность?
— Нет, но такие, как вы, меня достали. Просто... оставьте меня в покое.
Он задумчиво и медленно провел рукой по своей отточенной линии подбородка, не сводя с меня взгляда.
— Под «вы» ты имеешь в виду таких, как я и твой бывший муж? Тех, кто не родился мусульманином и принял веру по каким-то своим причинам?
— Да, — ответила я. — Во второй раз я на это не поведусь.
— Мне тоже интересно, чего ты хочешь от меня.
— В каком смысле, чего я хочу от тебя? Разве это не ты меня преследуешь?
— Ты призналась, что тоже преследовала меня.
— Ты издеваешься? — возмутилась я. — Ты водишь меня за нос, рассказываешь про какие-то сны, и у тебя... есть девушка.
— Вот именно. Это ты сводишь меня с ума, — он снова шагнул вперед, но на этот раз я осталась стоять на месте, чтобы продемонстрировать свое безразличие. — Почему ты мне снишься?
— Это не зависит от меня, — скрестила я руки на груди.
— То же самое могу сказать о себе. Меня тянет к тебе, и это не зависит от меня. И самое ужасное – мне это нравится. Настолько сильно, что на других мне становится плевать.