Молчание ножа

Щеки вспыхнули нестерпимым жаром, а тело пронзила дрожь, как от внезапной лихорадки. Часто моргая, я пыталась найти хоть какой-то смысл в его откровенных словах.

— Под "другими" ты имеешь в виду свою девушку? — повторила я, интонацией подражая ему.

— Да. Я просто хочу понять, что происходит, — парень в отчаянии взъерошил волосы, словно пытаясь вытрясти из головы ненужные мысли, но тут же взял себя в руки и, прокашлявшись, добавил: — Я не лгал, говоря, что я мусульманин.

— Значит, ты либеральный мусульманин? — вскинула я бровь, ожидая подвоха.

— Нет, я все еще считаю, что молитва – важная часть жизни и служения Богу.

— Но...

— Но я грешу, потому что даже после принятия ислама продолжаю встречаться с девушкой, — увидев мой озадаченный взгляд, он отвел глаза, будто собираясь с мыслями. И когда ему это удалось, он снова повернулся ко мне: — Я все время отказывался принимать истину, потому что боялся, что стану религиозным фанатиком, что мне придется отказаться от друзей, которые грешат, и, самое сложное, расстаться со своей девушкой. Многие говорили, что я буду так грешить, и если я не готов отказаться от греха, то и ислам я принимаю неискренне. Целый год я буквально не знал, что делать, потому что не мог считать простые отношения с девушкой грехом, но одновременно с этим я понимал, что... я нашел истину.

— Но твои близкие боялись, что ты вступишь в секту, и единственным условием было оставить свое окружение как прежде?

— Именно. Однажды я пришел к другому имаму, и он сказал мне нечто вроде: "Произнеси главную шахаду, и со временем грехи твои отодвинутся. Не позволяй маленькой тьме завладеть большим светом. Сделай это постепенно..." — он надолго задумался, глядя в одну точку, будто жалея о чем-то, и только после того, как часто заморгал и пришел в себя, добавил: — Вот и все. Надеюсь, я ответил на твой вопрос.

— Я поняла, — сказала я, сжимая рукава пальто. — Спасибо, что рассказал, потому что я считала, что ты маньяк.

— Очень приятно, — усмехнулся он, и в уголках его губ мелькнула тень улыбки.

Я фыркнула, почувствовав какое-то облегчение оттого, что он просто рассказал об этом. Получается, он человек, который постепенно отказывается от грехов, ведь грехи Аллах прощает, а вот принять единобожие может быть поздно...

Наступила тягостная пауза, и Лектор вдруг произнес:

— Тебе пора, а то стемнеет.

Я коротко кивнула и прошла мимо него, на этот раз не ощутив той угрожающей энергии. Повернувшись к нему, я поймала его вопросительный взгляд и ради интереса спросила:

— Так у тебя есть карманный нож?

Он нахмурился, будто пытаясь понять, к чему был задан этот вопрос, но я отчаянно ожидала его ответ. Надеюсь, это не складной нож, который открывается с щелчком...

— Нет, — покачал он головой. — Мои кулаки – моё лучшее оружие.

Я прищурилась, проверяя его искренность, и через секунду, не выдержав его мрачного взгляда, отвела глаза и направилась своей дорогой.

На улице стало темнеть, а моими мыслями завладел намаз. Как бы не опоздать. А еще мне было дико страшно идти одной, но... внезапно я почувствовала присутствие Лектора позади. Он шел медленно, соблюдая приличную дистанцию. Я должна была почувствовать приступ паники, учитывая, что кто-то меня преследует, но это, напротив, вселяло в меня смутное чувство безопасности. Сама не понимаю своих чувств, но, по крайней мере, я была благодарна ему за то, что молча проводил меня до дома, даже не давая о себе знать, и если бы я не была внимательной, то даже не поняла бы, что он увязался следом.

Как только я зашла в квартиру, в моем телефоне прозвучал азан. Успела. Волна облегчения накрыла меня с головой, и, не теряя ни секунды, я направилась в ванную, тихо, чтобы не разбудить Сару, которая все еще крепко спала.

Я сняла платок и уставилась на свое усталое отражение. В голове сразу же послышались, как эхо, слова Давида о том, что никто не будет любить и обеспечивать такую, как я, намекая, что я далека от идеала.

И в глубине души, с горечью, я должна была признать его правоту. Рядом с ухоженными блондинками, с их безупречным, дорогим маникюром, я чувствовала себя чуть ли не ведьмой. От этих мыслей становилось тошно, ведь я сама твердила себе слова Давида, которые ненавидела. Бессилие, граничащее с отчаянием, душило меня.

С трудом вздохнув, я вернулась в гостиную, совершила молитву, прочла Коран. Тягучие и острые, как кинжал, мысли медленно отступили. Вскоре я провалилась в беспокойный сон.

Неудивительно, что мне снова снился человек с ножом, ставший до боли знакомым, но от этого не менее опасным.

Всё тот же нож, открывающийся с леденящим душу щелчком.

***

Утром меня разбудила улыбающаяся во весь беззубый рот Сара, что-то показывая в телефоне. Я только задремала после утреннего намаза и собиралась отвернуться, чтобы снова заснуть, но Сара остановила меня:

— Смотри, сколько людей собралось!

— Где? — сонно пробормотала я, протирая глаза. — О чем ты говоришь?

— Да смотри же! — она буквально ткнула экраном телефона мне в лицо. — Твои пациенты наконец взбунтовались.

— Что? — я ничего не понимала. — В каком смысле?

Я выхватила телефон и всмотрелась в нечеткое фото: несколько человек стояли во дворе на холоде, выкрикивая что-то неразборчивое.

— Что они говорят?

— Хотят, чтобы ты вернулась. Я же говорила, что сделаю все, чтобы справедливость восторжествовала, — гордо произнесла она, рассматривая фотографию и короткое видео.

— Они заболеют, — выдохнула я, пытаясь прийти в себя. — Скажи, чтобы они расходились. Я все равно туда не вернусь.

— Но ты должна! — упрямо сказала Сара.

— Не хочу, — пробурчала я, как ребенок, чем вызвала ее недовольный взгляд.

— С каких это пор мы поменялись ролями?

— Ты о том, что я капризничаю, как ты, когда отказываешься пить лекарства?

— Да, именно, — кивнула она. — Ты ведешь себя странно.

— Я серьезно, Сара. Спасибо за помощь, но я больше не хочу возвращаться в ту больницу.

— Почему? — Сара подалась вперед, в ее глазах читался немой вопрос. — Из-за гордости? Из-за того, что тебя уволили несправедливо? Увидишь, главврач позвонит, и все наладится...

— Не наладится, — перебила я. — Я ни за что не хочу возвращаться и снова чувствовать эту... беспомощность и отчужденность.

Она часто заморгала, словно не могла поверить в мои слова. Я видела это в ее глазах, ее недоумение. Я понимала ее: она изо всех сил пыталась вернуть мне прежнюю, хорошо оплачиваемую работу, чтобы я ни о чем не беспокоилась. Вероятно, она ожидала, что я обрадуюсь, но... нет. Я не хочу снова чувствовать себя чужой, снова ловить на себе косые взгляды коллег и терпеть несправедливое отношение из-за моей веры. В тот день я подписала не просто бумагу, а договор с самой собой – никогда не забывать, как в этой больнице относились к моей религии с пренебрежением. Вернуться туда означало бы принять их правила. Этого не случится.

— Я отправлю резюме в другие больницы, чтобы меня приняли, — сказала я, смягчая тон, чтобы Сара не рассердилась.

— Не понимаю, — ответила она с грустью. — Ты изменилась. Раньше ты не была такой...

— Какой? — с тревогой спросила я.

— Колючей, — поджала она губы. — Раньше ты прощала людей за их ошибки, а сейчас как будто осуждаешь всех вокруг.

— Потому что со мной поступили несправедливо.

— И кому от этого легче? Кому помогут твои упреки и обиды? Ты разрушаешь только себя, отталкивая все возможности, которые открылись перед тобой после расставания с этим мудаком, и при этом умудряешься жаловаться!

Я часто заморгала, не понимая, почему ее слова причиняют мне такую боль, словно я совершила что-то непоправимое... Она не поддерживает меня, а упрекает в том, что я стала «колючей». Тогда я и задумалась: может, и правда, во всем происходящем виновата только я? Может, я сама стала причиной несчастий других людей? Неужели я настолько невыносима...

— Я просто пытаюсь сказать, ты стала другой. Не знаю, лучше или хуже, но прежняя Азима мне была ближе, — с тихой грустью прошептала старушка.

Не говоря ни слова, я резко отвернулась и направилась к выходу, чувствуя, как слова Сары обжигают спину.

— Прости, что я другая, и прости, что тебе нравилась та, прежняя Азима, — бросила я через плечо с горечью, ощущая, как внутри разрастается темная пустота. Еще немного, и я провалюсь в эту бездну, которой так отчаянно боялась.

— Куда ты? — встревоженно позвала Сара, спеша за мной следом.

— Подышать, — отрезала я и, хлопнув дверью, вырвалась на улицу.

Морозный воздух обжёг лицо, но не смог унять мелкую дрожь, сотрясающую тело от сдерживаемых рыданий. Мне до боли в горле хотелось закричать, выплакать всю горечь и обиду, но я не позволяла себе этой слабости. Не сейчас. Безумная, почти забытая мысль опалила сознание: вернуться к Давиду, снова поверить его лживым обещаниям. Но я яростно отбросила это наваждение и, спотыкаясь, побрела по заснеженной улице.

Не знаю, куда я направлялась, но ноги несли меня вперед, сквозь колючий снег, падающий с темного неба. Морозный воздух, словно лезвие, резал щёки, постепенно возвращая мне ясность мысли. И тогда я вдруг осознала, что стою у дома матери.

Я нерешительно постучала, не решаясь войти без приглашения. Ключа у меня давно не было. Оставалось лишь надеяться, что мать простила меня, поняла, что у меня не было иного выбора. Я жаждала её прощения, хотя и знала, что ни в чём не виновата. Я не хотела быть неблагодарной дочерью, не хотела предстать перед Аллахом в дурном свете, зная, как важны для него уважение и почитание родителей.

Прошла долгая, мучительная минута, прежде чем я услышала, как щелкает замок. Дверь распахнулась, и на пороге появилась мать. Она окинула меня холодным взглядом и, словно отгораживаясь, вышла вперед, плотно прикрывая за собой дверь.

— Мама, я... — слова застряли у меня в горле, но она не дала мне закончить.

Подняв палец, словно обвинитель, она заговорила резким, полным упрека голосом:

— Если ты пришла проситься на ночлег, то здесь тебе не место. Возвращайся к своему мужу, ищи утешения там, иначе мне придётся...

— Я лишь хотела увидеть сестру, а не ночевать, — прошептала я дрожащим голосом, надеясь, что она просто позволит мне войти в дом, где прошло моё детство, где звучал мой звонкий смех в играх с отцом, где когда-то я чувствовала себя в безопасности.

— Уходи, — она указала пальцем на улицу. — Уходи и больше не возвращайся.

— Умоляю, мама, разреши мне повидаться с сестрой, — взмолилась я, делая шаг в её сторону.

Она отступила, открывая дверь, чтобы скрыться в доме, словно я была преступницей, от которой нужно спрятаться.

— Теперь у тебя нет семьи. Винить в этом ты можешь только себя.

Хлопнув дверью, она оставила меня стоять на пороге. Я потянулась к двери в последней надежде, что она шутит. Ватные ноги подкосились, и я, сползая по ступенькам, вновь постучала, но в ответ была лишь тишина.

— Мама, прошу, впусти меня, — зарыдала я, не в силах больше сдерживать боль, разрывавшую меня изнутри. 

Грудная клетка горела, руки дрожали, ноги отказывались держать. Я обессиленно осела на ступени, прислонившись к двери, чтобы не упасть. Слезы ручьем текли по щекам, перехватывая дыхание. Я задыхалась. Мне отчаянно нужна была мать. Её поддержка. Её объятия. Её любовь.

В этот момент мне показалось, что я действительно упала в ту самую пропасть. Окончательно.

***

С разбитым сердцем и зияющей, невыносимой пустотой внутри, я плелась к автобусной остановке, питая слабую надежду, что Сара сжалится и впустит меня обратно. Я понимала, она не хотела причинить мне боль, но липкое чувство всеобщего осуждения не отпускало, словно каждый встречный упрекал меня за мою жалкую попытку выжить, делая всё, что в моих силах.

Больше не было Лектора, чья массивная фигура ограждала от любопытных взглядов, когда отчаяние заставляло меня ломаться. На этот раз всё было иначе. Не просто грустно, а сломлено до основания. Я не могла выдавить из себя ни единой слезинки, лишь стеклянными глазами провожала мелькающие огни проезжающих машин. Сейчас во мне зрело лишь одно – желание исчезнуть, чтобы кошмары, терзавшие меня каждую ночь, наконец-то обрели плоть.

Оглянувшись, я обнаружила почти пустой автобус. Лишь угрюмый мужчина в толстовке, надвинутой на глаза, безучастно смотрел в окно; несколько женщин с сумками оживлённо перешептывались, и маленький мальчик дергал мать за рукав, не сводя с меня взгляда. Он что-то прошептал ей на ухо, и сквозь шум я уловила детский вопрос: "Мама, почему эта тётя плачет?" Мать тут же напряглась, опустила руку сына, указывающую на меня, и с опаской покосилась в мою сторону. Она боялась меня. У меня не осталось сил даже на обиду, поэтому я просто отвернулась.

Вибрация телефона пронзила тишину. Сообщение от Давида.

Давид: Ты подумала?

Я часто заморгала, пытаясь унять дрожь в руках. Казалось, лишь этим утром я стояла перед ним, и он просил меня ещё раз взвесить всё, даря эту фальшивую надежду. Не знаю, на что он рассчитывал, но я, собрав остатки воли, написала:

Азима: Да. Я по-прежнему хочу развода.

Давид: Ты серьёзно?

Его ответ обернулся ледяным душем. Вместе с грустью и пустотой, меня захлестнула злость – невыносимая, обжигающая.

Азима: Абсолютно.

Давид: Неблагодарная тварь. Будь ты проклята до конца своих дней! Чтобы прочувствовала до конца, насколько ты отвратительна – не только в постели, но и во всём, что делаешь...

Дальше следовала длинная, ядовитая тирада, но читать её не было ни сил, ни желания. Даже первые слова красноречиво говорили о его низости и злобе. Не раздумывая, я заблокировала его, надеясь, что избавление от этого кошмара под именем " Давид" произойдет как можно скорее.

Погрузившись в водоворот собственных мыслей, я уставилась в пол. Слезы уже высохли, но боль лишь притаилась где-то глубоко. Быстро провела ладонями по лицу, стараясь скрыть следы недавней слабости, пока остальные пассажиры раздраженно косились на шумного ребенка. Он без умолку звал мать, погруженную в телефон, наверное, в работу. Мальчик начал прыгать, пытаясь привлечь её внимание, но она лишь одернула его, сухо потребовав вести себя тише. Глядя на эту сцену, я почувствовала новую волну боли и отчаяния.

Пытаясь прийти в себя, я встала, понимая, что подъезжаю к своей остановке. Оглянулась и вдруг... щелчок. Сердце бешено заколотилось, и я начала суетливо озираться, пока не заметила знакомую фигуру – громилу, нервно прячущего что-то в руках. Не зная, что именно и зачем, он направился к ребенку, будто просто меняя место, но явно стремясь оказаться ближе к нему. Капюшон скрывал его лицо, но это перестало иметь значение, когда он вдруг выхватил нож из кармана и замахнулся. Все произошло будто в замедленной съемке. Инстинктивно, безо всякой мысли, я бросилась вперед. Я не знала, что именно мне следует делать, но понимала, что должна остановить его. Со всей силы оттолкнула руку с ножом, срывая его нападение. Но это было только начало. Пассажиры закричали, осознав происходящее, отбросив телефоны. Мать в ужасе притянула к себе ребенка, пытаясь укрыть его за своей спиной, будто не понимая до конца, от кого исходит угроза.

Я глубоко вздохнула, и этот вдох оказался последним сознательным движением, когда нож полетел в мою сторону. После всех кошмаров, пережитых мной, подобный исход казался почти привычным. Не секунды не раздумывая, я размахнулась своей сумкой и ударила его по лицу, ближе к уху, как мне посоветовал Лектор. Нападавший заслонился рукой, и сквозь оцепенение ко мне прорвался здравый голос, кричащий "Беги!", но одновременно с этим росло какое-то странное убеждение, что я готовилась именно к этому моменту. Мне было предопределено оказаться здесь и спасти маленького мальчика – ребенка, о котором я так отчаянно мечтала. 

Нападавший опомнился, и на этот раз я не успела среагировать. Его нож вошел в мой бок, точно так, как это бывало в моих ночных кошмарах. Адская боль пронзила тело, лишая рассудка. Хотелось свернуться калачиком, спрятаться от источника мучений, но... он с мерзким, хлюпающим звуком вытащил нож, заставив меня судорожно вздохнуть. Все тело задрожало, когда я поняла, что умираю. Кровь мгновенно пропитала пальто, а тошнотворный металлический запах ударил в голову. Не успела я прийти в себя, как последовал новый удар, затем еще один. Казалось, я вот-вот потеряю сознание.

В отчаянной попытке выжить, не рухнуть на пол, я оттолкнулась от обезумевшего мужчины с ножом, отодвигаясь подальше от его ножа, которым он снова хотел меня пырнуть. В следующую секунду я зажмурилась в ожидании неизбежного. Лихорадочно шептала молитвы, повторяя самое главное свидетельство: "Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммад – Его раб и посланник". Я умирала. Медленно, как кровь, сочилась из моих ран. Я прижимала ладони, пытаясь остановить поток, но это не помогало, мои руки были залиты липкой кровью. Не знала, что делать. Я была в отчаянии.

Когда надежда почти угасла, вдруг нападавший рухнул на землю, отчаянно пытаясь сорвать с себя одежду, будто горел. Он бился в конвульсиях, катался по полу, а я в ужасе замерла, наблюдая за этим, и не понимая, почему он не напал снова.

Мое дыхание становилось все более редким и поверхностным. Глаза стали закрываться, я знала, что это конец. Оглянувшись, я поняла, что стою в полном одиночестве, если не считать корчащегося в агонии нападавшего, который продолжал в бреду от кого-то отмахиваться.

Автобус, по всей видимости, остановился, и все пассажиры в панике выбежали на улицу. Я опустилась на колени, прижимая руки к кровоточащим ранам, которые болели не сильнее той боли, что терзала меня всю жизнь, той боли, которую посеяла во мне мать, той боли, которая годами разъедала меня изнутри. 

Съежившись, я откинула голову на холодное стекло окна, за которым медленно кружились хлопья снега. Я улыбнулась. 

Но боль внезапно стала невыносимой, словно меня заново истерзали. Все тело содрогнулось, руки, сжимавшие раны на боках, бессильно ослабли. Глаза затуманились, и с каждым морганием тьма подкрадывалась все ближе и ближе.

Последнее, что я видела – снег, мирно танцующий в воздухе, и слышала звон в ушах. Затем мои глаза перестали видеть, или я просто закрыла их, было непонятно. Но с упованием и отчаянием в сердце я прошептала:

— Ашхаду ан ля иляха илляллах, ва ашхаду анна Мухаммадан абдуху ва... расулюх.

Шепот сорвался с губ, а тьма полностью поглотила меня...

конец первой части.

Новые главы начнут выпускаться только через недели 2, если не больше (я собиралась целиком опубликовывать, не разделяя до и после, но я заболела, и поэтому писать главы не получается, к тому же в последнее время я чуть занята. Всех обнимаю и целую, и надеюсь на ваше понимание).