Глава 14.

Тьма окутывала меня, непроглядная и всепоглощающая. Я ощущала своё тело, пленённое беспросветной темнотой, без надежды на спасение. В груди разгоралось пламя безысходности, постепенно сдавливая, лишая воздуха. Каждый вздох отдавался ударом кузнечного молота по рёбрам. Я отчаянно пыталась отвлечься от боли, притупить её нарастающую остроту, но тщетно. Чем сильнее я гнала мысли о мучениях, тем нестерпимее они становились. И когда я почти смирилась с неизбежным, с этой нескончаемой, душераздирающей агонией, мои веки распахнулись.

Я жадно вдохнула, и лишь потом осознала, что на лице — кислородная маска. Резкий больничный свет полоснул по глазам, а серые стены словно надвинулись, отнимая остатки воздуха. Собрав последние силы, я подняла руку и сорвала маску, стремясь вернуться в реальность. Медленные, глубокие вздохи носом и выдохи ртом наконец-то вернули мне связь с миром, позволяя сфокусировать взгляд. Я была одна. Совершенно одна.

Я медленно, осторожно начала ощупывать своё тело, словно чужое. Кажется, мне вкололи наркоз... но зачем? Что произошло?

Воспоминания ускользали, путаясь в обрывках. Губы шептали что-то невнятное, перебирая выученные наизусть слова. Потом, словно из тумана, возникло осознание... себя. Как бы горько это ни звучало, несколько долгих минут я просто смотрела в потолок, пытаясь понять, кто я и почему здесь. Очевидно, мне сделали операцию, но что послужило причиной?

Прошло ещё какое-то время, прежде чем я почувствовала кончики пальцев ног и рук. Каким это было блаженством — снова ими двигать, будто минуту назад я была парализована, а теперь конечности слушались меня, хоть и с трудом.

Трясущейся рукой я настроила пульт, машинально отмечая дороговизну больничной палаты и предстоящие расходы. Полулёжа, я окинула взглядом свой живот, прикрытый больничной рубашкой. В голове вспыхнули безумные образы: нож, вонзившийся в тело, отчаянная борьба... Обрывки воспоминаний, с трудом поддающиеся осознанию, наконец сложились в цельную картину. О Аллах, я действительно думала, что умерла.

От этих мыслей сердце бешено заколотилось, и мониторы рядом тревожно запищали, сигнализируя о тахикардии. Не церемонясь, я отклеила от себя все прикреплённые датчики. Взгляд упал на стопку апельсинов на миниатюрной тумбочке. Рядом лежал клочок бумаги — записка. Протянув руку, я развернула её и прочла: "Если понадобится помощь, можешь позвонить по этому номеру 02 04 50583. От парня с тату".

Я нахмурилась, пытаясь понять, откуда он узнал, как я назвала его про себя.

Я тут же коснулась волос, надеясь, что они прикрыты. Да, на голове была специальная больничная шапочка. Глубоко вздохнув, я вытерла пот со лба, стараясь не делать резких движений, чтобы не разошлись швы. Пришлось снова откинуться на подушку и наблюдать, как капельница медленно заканчивается, переливаясь по моим венам. В глазах снова и снова проносился тот ужасный момент в автобусе, и от каждой новой проекции я вздрагивала, ожидая, что сейчас ворвётся тот самый маньяк и довершит начатое. Убьёт меня.

И именно в этот момент дверь распахнулась. Сердце подскочило к горлу, но в палату вошла милая медсестра. Задумчиво глядя в пол, она направилась ко мне и, лишь подняв взгляд, заметила, что я проснулась.

— Вы... проснулись? — удивленно прошептала она, наклоняясь надо мной. Проворными пальцами проверила капельницу, ощутила пульс. — Как вы себя чувствуете?

— Хорошо, хвала Аллаху, — отозвалась я охрипшим голосом.

— Я немедленно сообщу вашим родным и принесу вам воды, — произнесла девушка с теплой улыбкой, от которой стало немного светлее в сумрачной палате, и уже было повернулась к выходу.

Но я остановила её. Мой оклик был слабым, почти беззвучным, но она замерла, и на её лице мелькнула тень настороженности.

— Сколько я здесь?

— Три дня, — тихо кивнула она, словно это была тайна, которую нельзя произносить вслух.

Я зажмурилась, в голове пронеслись цифры, складываясь в чудовищную сумму долга, который мне предстояло выплатить. Частная клиника... Три дня... Кошмар. И осознание того, что я три дня пробыла в коме, оглушило сильнее любого удара.

— Спасибо, — прошептала я, стараясь скрыть дрожь. Вспомнив слова матери, с горечью добавила: — Но, к сожалению, у меня нет близких, кто мог бы навестить меня.

— Но... ваша мама ждет вашего пробуждения здесь, в больнице, уже три дня, — улыбнулась девушка, и в ее словах звучала искренняя радость. Я недоверчиво взглянула на неё. Неужели она ошиблась? Мама сама сказала, чтобы я не смела ей показываться на глаза после слов о разводе.

— Я только отправила ее домой. Уверена, она скоро будет здесь, как только узнает, что вы очнулись.

Я едва заметно улыбнулась, кивнув в ответ, но в глубине души не верила ни единому слову. Никто не придет. Давид забудет о моем существовании, назовет бывшей, лишь бы не платить за мое лечение. А мама... она не оставит сестру, не станет тратить время на меня.

Вскоре та же медсестра вернулась с подносом, на котором дымился суп, стояла бутылка воды и лежали таблетки. Настойчиво предложила поесть, чтобы восстановить силы. Я чувствовала себя такой слабой, что не могла удержать ложку в руке. Заметив мое состояние, девушка присела рядом и с теплой улыбкой предложила покормить меня. Ком подступил к горлу, и я едва сдержала слезы. Вспомнились моменты из моей работы, когда я кормила с ложечки беспомощных стариков и отчаявшихся юных пациентов, сжимала их руки, стараясь передать частицу тепла. Теперь меня кормили так же... Обо мне заботились с нежностью и лаской, которой я не ждала.

— Спасибо, — прошептала я, глядя в глаза медсестре, которая терпеливо кормила меня супом.

Осторожно, я попыталась осмотреть рану. Лишь на мгновение приподняла одеяло и увидела свой живот, на котором заклеили бинты, но ощущение того дня преследовало меня до сих пор. Быстро опустила ткань на место, отвернулась и зажмурилась.

Затем я попросила медсестру принести влажные салфетки, без спирта и отдушек. Осторожно протерла ими лицо, совершая омовение, провела по рукам. Попыталась сама протереть ноги, но, взглянув на меня, девушка покачала головой и велела лежать спокойно, чтобы не разошлись швы. Она сама протерла мои ноги, а я чувствовала себя неловко и старалась не двигаться. Когда все было закончено, я легла на спину и, наконец расслабившись, совершила намаз, как могла, с тремя ножевыми ранениями.

Ведь намаз — это главное в жизни. Не любовь, не деньги, не богатство. Намаз. Благодарность Всевышнему за всё, что имеем. Принятие. Бесценное чувство покоя и благодарности. Даже сейчас, после всего пережитого, я наконец расслабилась и перестала ждать своего палача из того злополучного автобуса. Именно в таком состоянии, когда я едва могла двигаться, я делала намаз не потому, что я обязана, а потому что я нуждалась в этом.

Едва я успела закончить молитву, как провалилась в сон. Проснулась лишь через час от настойчивого стука в дверь. С трудом отыскала пульт и, приняв полусидячее положение, разрешила войти.

В дверях появился Лектор. Я часто заморгала, смущенная своим беспомощным положением, и прикрыла корни волос которые были до этого открыты. Он распахнул дверь и, остановившись на пороге, спокойно взглянул на меня.

— Ты в порядке? — спросил он.

Сейчас он казался... другим. Темный костюм сидел на нём безупречно, чёрный галстук, тщательно уложенные волосы открывали высокий лоб. Даже разбитая губа, происхождение которой оставалось загадкой, не портила его облик. Словно собирался на светский раут, но, услышав о моём пробуждении, тут же примчался проведать. Впрочем, это было в его духе – быть откровенным в своих намерениях, особенно когда дело касалось меня. Он с лёгкостью признался незнакомке, что видит её во сне чуть ли не каждый день в роли своей жены и жаждет воплотить этот сон в реальность.

Я молчала, прожигая его взглядом и одновременно задаваясь вопросом, зачем ему знать о моём самочувствии, да ещё и апельсины отправлять.

— Кто привёз меня в эту больницу? — спросила я, игнорируя его вопрос.

Это, похоже, ему не понравилось. Он отвёл взгляд и провёл пальцами по линии челюсти – жест, выдававший его задумчивость.

— Я. Сначала тебя отправили в другую, но...

— Почему ты не позволил? — подавшись вперёд, возмутилась я, но резкая боль пронзила живот от этого движения.

— Потому что там бы тебя не спасли. Частная клиника на порядок лучше государственной.

Я отвернулась, почувствовав, как глаза наполняются слезами, и он это заметил.

— Ты понимаешь, что у меня нет средств, чтобы...

— Ты сейчас об этом думаешь? Даже сейчас, когда чуть не умерла? — возмутился он, оттолкнувшись от стены, на которую опирался.

— А о чём мне ещё думать? — покачала я головой. — Может, тебе незнакомо бремя долгов, но я прекрасно знаю, что значит быть кому-то обязанной. Я ещё больше месяца не смогу работать, чтобы оплатить всё это.

— Я уже всё оплатил, — прервал он меня этой фразой.

Я часто заморгала, сдерживая поток возмущения. Прочистив горло, из последних сил пытаясь совладать с собой, выдавила:

— Я верну всё... через некоторое время, — пробормотала я.

— Мне не нужны деньги, — прошептал он, сверля взглядом пол перед собой.

Я посмотрела на него. В его беспокойном лице читалась усталость, словно он не спал неделю.

— Тогда что ты хочешь взамен? — серьёзно спросила я.

— Хочу, чтобы ты вышла за меня замуж, – сказал он, и в уголке его губ мелькнула слабая, почти печальная улыбка.

Я снова возмутилась, обрушивая на него испепеляющий взгляд.

— Ты...

— Я шучу, – усмехнулся он, наблюдая за моей реакцией. – Думал, хоть немного развеселю тебя, но ты, кажется, восприняла это слишком серьёзно.

Щеки вспыхнули неконтролируемым огнём, когда я осознала, как глупо выгляжу в своей настойчивой враждебности к обычной шутке.

— Ты пришёл издеваться надо мной? — подняла я бровь, пытаясь не испепелять его взглядом.

— Нет, я пришел убедиться, что с тобой все в порядке, – ответил он, пристально заглядывая мне в глаза, словно пытаясь разглядеть там ответы на все свои вопросы.

Вместо благодарности я холодно процедила:

— Я верну тебе твои деньги.

— Ты даже не знаешь, сколько стоит операция, да и я не знаю точно, потому что все оплатила моя мама, – пожал он плечами, словно извиняясь за ее участие.

— Твоя мама? – не поняла я. – Почему она... знает обо мне?

— Потому что это её больница.

Удивленно заморгав, я пыталась переварить услышанное, чувствуя на себе его изучающий взгляд.

— В любом случае, не стоит волноваться об этом. К тому же скоро придет твоя мама...

— Она не придет, – покачала я головой. – Она отказалась от меня до... всего этого.

— Она ждала тебя всю операцию у двери, переживая как ненормальная. Если ты хочешь убедить себя в том, что она тебя не любит, то ничего не выйдет. Мать не может не любить своего ребенка, свою дочь, особенно такую, как ты.

И снова он заставил меня смутиться, и я молилась, чтобы он не услышал участившийся писк аппарата, подключенного к моему сердцу. Иначе писк разлился бы по всей палате оглушительным звоном.

— Поправляйся, – улыбнулся он уголком губ и направился к выходу, но, помедлив, обернулся и тихо добавил: – Я горжусь тобой, Азима.

Я отвела взгляд, чувствуя, как щеки снова заливает румянец. Желая сменить тему, я прищурилась и спросила:

— Откуда ты знаешь, что я люблю апельсины? Мама сказала?

— Поверишь мне, если я скажу, что знаю о тебе абсолютно все из своих снов?

— Нет, – отрицательно покачала я головой. – Это невозможно, ты просто следил за мной.

— Я? – улыбнулся он, склонив голову набок, словно играя со мной в кошки-мышки – Я никогда вживую не видел твоих волос, даже сейчас, но у тебя есть несколько заметных прядей седых волос, которые передаются по наследству от отца.

Я с ужасом посмотрела на него. В этот момент мне показалось, что он действительно знает обо мне абсолютно все. Будто я – частичка его самого, половина его души. Будто мы – одно целое, знакомое друг другу вечность.

Прервав зрительный контакт, эти наваждения тут же рассеялись, и я сосредоточилась на капельнице, наблюдая за монотонным падением капель. Он же молча покинул палату.

Буквально пять минут я провалилась в задумчивость, уставившись в одну точку и отчаянно пытаясь найти хоть какое-то логическое объяснение происходящему. Меня вырвал из оцепенения тихий шорох у двери. Подняв глаза, я увидела маму. Наши взгляды встретились, и в её глазах плескалась такая бездонная боль и страдание, что мне отчаянно захотелось, чтобы она и правда обняла меня, защитила и поддержала. Но я знала – вместо этого меня ждут только упреки и бесконечные нотации.

Я уже привыкла.