Глава 20.
— Обычно нужен возврат махра или компенсация, — произнес Имам и, повернувшись ко мне, добавил: — Так как вы не можете предложить компенсацию, муж может отказаться от претензии к махру — простить её.
— Я отказываюсь от махра и даю согласие на развод на этих условиях, — бесстрастно произнес Давид.
— Я соглашаюсь, — кивнула я, ощущая, как внутри зарождается хрупкая надежда.
— Свидетели, подтверждаете? — Имам обратился к двум мужчинам, стоявшим в стороне.
— Свидетельствуем.
— Свидетельствуем.
Их голоса прозвучали сухо и официально.
— Развод подтверждён религиозно. Гражданский развод оформляется отдельно, можете подать заявку и ожидать, — закончил Имам Саид и, обращаясь только ко мне, почти шепотом произнес: — Поздравляю.
Я благодарно улыбнулась, почувствовав, как внутри теплеет с каждой секундой.
В качестве свидетелей вызвали двух незнакомых мужчин, чьи лица не выражали ничего, кроме безразличия. Перед нами положили бумаги, которые следовало подписать. Давид, даже не взглянув, поставил свою подпись и выпрямился, ожидая, когда я последую его примеру. Осторожно, медленно, словно смакуя каждый момент, я поставила свою подпись, и губы мои растянулись в улыбке. В этот миг мне хотелось прыгать от счастья, от осознания того, что больше не придется работать как проклятая, чтобы обеспечивать его.
Я бросила взгляд на Давида, который тут же схватил телефон и принялся что-то печатать. Покачав головой, я повернулась к маме и крепко обняла её, увидев, как на ее глазах проступили слезы.
— Прости меня, — прошептала она, словно только сейчас осознала, насколько несчастной меня делал этот брак.
Теперь я чувствовала себя свободной, и эта свобода заключалась не в сброшенном хиджабе или непослушании мужу, как часто показывают в сериалах и книгах. Настоящая свобода — это знать, что ты больше не замужем за человеком, который не следует исламским законам. Вот что такое свобода.
***
Начался период идды, и три месяца мне нельзя заключать другой брак, чтобы убедиться, нет ли беременности от бывшего мужа. Учитывая, что у нас не было близости несколько месяцев, и зная о своем бесплодии, я почти уверена, что ребенка во мне нет. Но таковы правила, они созданы не для кого-то конкретно, а для всех, чтобы их не нарушали. Это правила Всевышнего.
После развода я чувствовала себя еще прекраснее, потому что больше не просыпалась по ночам с тяжестью в груди и мучительными вопросами, даст ли Давид обоюдное согласие без компенсации. Оказывается, он согласился так легко, хотя я ждала сопротивления, требований вернуть махр в деньгах или новых попыток настоять на совместном проживании. В любом случае, мне оставалось лишь благодарить Всевышнего за то, что все так легко уладилось, особенно когда через несколько дней мы оформили развод официально, в государственных органах. Теперь нас не связывало абсолютно ничего. Мы стали чужими друг для друга. Мне больше не придется тащить все на себе одной.
Но самым радостным все же было то, что я выздоравливала. Сара и мама больше не относились ко мне, как к хрупкой фарфоровой статуэтке, хотя, зная их, они теперь всю жизнь будут опекать меня.
Кстати, Сара теперь живет с нами и постоянно присматривает за сестрой, печёт ей печенье, рассказывает о своей молодости, и, кажется, сестре это нравится. А мама шила и продавала платья, чтобы заработать, пока я была не в состоянии это делать, хотя, хвала Аллаху, добрые люди, понимая наше положение, приходили и просто так давали денег, говоря, что это садака.
Но теперь, спустя месяц, глядя на свое здоровое отражение в зеркале, я понимала, что начинается новая глава в моей жизни. От этих мыслей я невольно улыбнулась, рассматривая три шрама на животе, возле левого бока. Снова мысли о том дне, дыхание сбивалось, и я ощущала, как внутри зарождается тревога. Поэтому я тут же включила функцию дыхания на часах и прошла минутную терапию.
Насчет владельца часов... Мы с ним не виделись ни разу после того дня. Да и не думаю, что могли бы увидеться, ведь я все время сидела дома, выходя лишь в магазин, и то не в город, а в свой район. Дом стал моей зоной комфорта. Я много размышляла о том, как же мне теперь снова влиться в общество без чувства постоянной угрозы со стороны обычных, непримечательных людей? Даже мысль о поездке в автобусе вызывала паническую атаку. В любом случае, мне нужно что-то придумать, иначе мама не потянет нас всех, к тому же я обещала ей, что буду обеспечивать ее.
Я отчаянно рассылала новые заявки во все известные клиники Лондона, словно письма в никуда, но в ответ – лишь тишина. И вот сегодня – два безжалостных отказа.
Я глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в руках и прогнать накатывающую волну отчаяния. И когда горечь потерь готова была затопить меня с головой, на экране телефона всплыло уведомление:
«И наделяет его уделом оттуда, откуда он даже не предполагает. Тому, кто уповает на Аллаха, достаточно Его. Аллах доводит до конца Свое дело. Аллах установил меру для каждой вещи». (Сура «ат-Талак», аят 3).
Слова священного писания, словно бальзам, оросили мою израненную душу, даруя умиротворение и вселяя непоколебимую веру в милость Всевышнего. И лишь тогда я заметила еще одно сообщение, ждавшее меня в электронной почте. Писали от имени известной журналистской компании. Любопытство взяло верх. В сообщении предлагали работу, связанную с тем самым днем. Мне нужно было рассказать в мельчайших деталях о том, что я чувствовала, когда бросилась на защиту ребенка от обезумевшего преступника. В конце письма красовалась многообещающая фраза: "Все детали – при встрече", и за ней следовал адрес. Обычное, всеми популярное кафе. Но, если найти социальную сеть этой компании, то можно увидеть, что те работают в знаменитом офисе популярной журналистской компании в самом сердце Лондона. Это не могло быть ложью.
Я несколько раз перепроверила информацию, не веря своему счастью. Оказалось, они действительно хотят заключить со мной контракт и использовать видео. То самое видео, которое я не сумела посмотреть, по всей видимости, облетело всемирную паутину и теперь ждало моего согласия, чтобы получить официальную огласку от имени известных журналистов. В этот момент я осознала, что это – шанс вырваться из нищеты и обеспечить достойное будущее для моей семьи. Но было одно огромное "но". Даже мысль об этом вызывала у меня приступы удушья и свинцовую тяжесть в груди. Как я смогу рассказать об этом, если даже думать об этом невыносимо больно? В любом случае, мне нужно было найти в себе силы побороть свои страхи и отыскать выход из этого тупика, чтобы избавить маму от непосильной ноши.
— Мама, я пошла, – сказала я, направляясь к двери.
— В магазин? – спросила она, выглядывая из кухни. — Ты накормила Фари?
— Да, и даже искупала ее, – ответила я, и, быстро обняв маму на прощание, выскользнула из дома.
Мама предостерегающе крикнула в спину, чтобы я не гуляла слишком долго и не переутомлялась, ведь я еще не до конца выздоровела. Но, вспоминая дни, проведенные в больничной палате, я чувствовала себя намного лучше. Хвала Аллаху.
Сегодня, надев свой лучший наряд – скромное платье, не привлекающее излишнего внимания, и накинув легкую ветровку с серым шарфом, я направилась в известное кафе, расположенное в самом центре города. Да, страх сковывал меня по рукам и ногам, но я была полна решимости побороть свой страх ради благополучия своих близких и совершить то, чего боялась больше всего: вступить в контакт с людьми.
До центра я добралась на такси. Даже там я с подозрением поглядывала на ничего не подозревающего водителя, который казался абсолютно безобидным. Мозг всеми силами пытался убедить меня в обратном. Расплатившись, я, наконец, добралась до нужного места и с бешено колотящимся сердцем вошла в шумное, оживленное кафе. Кто-то неловко толкнул меня в плечо, и я шарахнулась в сторону, как будто меня собирались зарезать, испуганно оглядывая женщину, которая коротко извинилась и поспешила выйти.
Я с трудом сглотнула, сделала глубокий вдох и попыталась убедить себя в том, что должна держать себя в руках и не показывать окружающим свою уязвимость. Я села за свободный столик у окна и стала ждать.
Вскоре на телефон пришло уведомление о том, что человек, с которым мне предстоит встретиться, задерживается. Я отнеслась к этому с пониманием и заказала чашку кофе. Лишь спустя час, когда я уже подумывала о том, чтобы вернуться домой, передо мной суетливо появилась женщина с копной черных кудрявых волос.
— Простите, я немного опоздала, — рассмеялась она, словно отпустила остроумную шутку. Но мне было не до смеха. Я коротко улыбнулась и принялась изучать эту непунктуальную особу.
Женщина средних лет с густыми волосами, которые она явно пыталась уложить в прическу в афроамериканском стиле. Внешность – типично европейская: чуть вздернутый нос, светлая кожа, усыпанная родинками, и светлые карие глаза. Голос у нее был ровный и громкий.
— Приятно познакомиться, я Бланка Брук.
Она протянула мне свою ладонь, которая была холодной из-за промозглой погоды, и села на стул напротив меня.
— Мне очень приятно с вами познакомиться. Я столько слышала о вас от своих коллег после вашего героического поступка.
Я натянуто улыбнулась, не зная, что сказать.
Бланка продолжила:
— Мы узнали о вас из видео, которое сейчас гуляет по интернету. Мы бы хотели приобрести авторские права на него и организовать интервью с вами.
— Конечно, но есть кое-какие нюансы.
— Какие же? — тут же поинтересовалась она, подавшись вперед.
— Я бы не хотела, чтобы личная информация обо мне попала в СМИ, — твердо произнесла я и пояснила: — Где я живу, есть ли у меня близкие, мой номер телефона и место моей работы.
— Я поняла, — деловито кивнула Бланка. — Конфиденциальность гарантирована. Только ваш голос в интервью, право на публикацию видео и рассказ от вашего лица, чтобы ваша история обрела известность.
— Именно, — подтвердила я.
Под столом мои ноги напряженно переплелись, я глубоко вздохнула, окидывая взглядом помещение.
— Вы боитесь? — внезапный вопрос заставил меня нахмуриться и вновь сосредоточиться на ней.
— В каком смысле?
— Вы хотите скрыть свою личность, опасаясь, что недоброжелатели могут вам навредить?
Я посмотрела ей прямо в глаза, и увидела там отблеск, что-то похожее на жалость. Жалость – вот чего мне сейчас не хватало.
— Нет, я боюсь за безопасность этих самых недоброжелателей, которые вдруг решат прийти ко мне домой, — твердо ответила я.
— Вы правы, – улыбнулась она. — Тогда это останется на их совести.
Ее слова успокоили меня, гнев медленно отступал. Напряжение тоже понемногу спадало, и это не могло не радовать, ведь впереди еще много дел и слов... сумею ли я?
Следующие полчаса мы обсуждали детали, возможные сценарии, фразы, которые затронут сердца людей, и, наконец, речь зашла о цене. Три тысячи восемьсот десять фунтов ежемесячно в течение двух лет, независимо от популярности видео. Меня всё устраивало, к тому же аванс в четыре тысячи фунтов звучал весьма заманчиво.
Когда пришло время сделать совместное фото для их следующего поста, я вдруг поняла, что нужно поправить платок. Я понятия не имела, что с ним, возможно, шея обнажилась, или выбились волосы.
— Можно на секунду? Мне нужно поправить платок, чтобы ничего не было видно.
— Насчет этого... — перебила Бланка, указывая на мой хиджаб. — Вам придется его снять.
Я часто заморгала, пытаясь понять, шутит она или нет, потому что в ходе нашего общения я успела отметить ее неуместные шутки.
— Простите, что?
— Это наше главное условие. Простите, я не упомянула об этом в начале, но ведь это не трагедия. Вы можете надеть его снова после съемки, но нужно показать людям, что героиня – женщина без хиджаба.
Я снова часто заморгала, пораженная ее спокойным тоном, словно она обсуждала прогноз погоды.
— Вы издеваетесь надо мной? — возмутилась я.
— Нет, — покачала головой женщина. — Это принципиальная позиция агентства. В связи с участившимися террористическими актами, совершаемыми такими, как вы, мы не можем позволить, чтобы вы, потенциально опасная, стали известной и любимой.
— То есть вы собираетесь обмануть своих подписчиков и читателей?
— Чтобы избежать ненужных волнений. К тому же, поймите, видео с покрытой женщиной вызывает гораздо меньше резонанса, чем история обычной женщины, героически спасшей ребенка.
— Я отказываюсь, — отрицательно покачала я головой. — Что бы вы там ни решили, я против того, чтобы моя религия была исключена из игры, когда вам этого хочется.
— Может быть, вы еще обдумаете наше предложение? Все-таки аванс и зарплата весьма внушительные. Два, может даже четыре года финансового благополучия, всеобщее признание и восхищение.
— А если я буду в хиджабе, меня не будут любить?
— Мир таков, нужно уметь выживать в любом состоянии.
— Тогда я отказываюсь выживать в вашем лживом мире по вашим правилам. Я выбираю строить свой собственный, где нет места дискриминации, — с горящими от гнева глазами, произнесла я.
— В любом случае, вот моя визитка, — она протянула ее с издевательской усмешкой в глазах, будто безмолвно говоря: «Я уверена, что ты позвонишь позже и смиришься».
Она ошибается. Смириться с этим я не собиралась. Никогда.
В подтверждение своих слов я демонстративно оттолкнула ее визитку и, развернувшись, направилась к выходу.
Выйдя из кафе я ощутила, как сгущаются сумерки и пронизывающий холод сковывает город, вызывать такси уже поздно, поэтому, опустошенная и с этой несправедливостью, застрявшей комком в груди, я зашагала вперед. Внезапно часы на запястье запищали. У меня высокий пульс. Впрочем, чему удивляться.
Люди спешили по тротуару, укутанные в шарфы и пальто, когда зазвонил телефон. Мама. Я устало ответила, пообещав, что скоро буду дома. Она, как всегда, принялась ворчать, что я задерживаюсь к ужину и что ей стоило пойти со мной, чтобы не волноваться.
Азима: — Мам, все хорошо, приду домой и все расскажу, — раздраженно сказала я и, не дожидаясь ответа, сбросила трубку, все еще кипя от гнева на этот мир.
На этот ненавистный, прогнивший насквозь мир лжи. Их неправдивые новости, не стоящие и ломаного гроша, их СМИ, отбеливающие таких, как они, и очерняющие таких, как я... Ненавижу их. Ненавижу тех, кто настраивает обычных людей против нас.
Именно об этом я думала, когда внезапно кожей ощутила чей-то пристальный взгляд. Стоило мне обернуться, и среди суетливой толпы, спешащей домой, я увидела его.
Лектора.