Любовь выжженная улицей

— Анька, выросла-то как! — с интересом произнес Айдар Раилевич, оглядывая девочку, и заходя в глубь квартиры. Его голос звучал тепло, но в то же время уверенно, как будто с высока.

Аня лишь легко улыбнулась, подчиняясь наставляющему взгляду отца, и вспомнив ранее сказание им слова: "Веди себя прилично, не игнорируй гостья" — девочка невольно поморщилась.

В гостиной царила торжественная атмосфера. Большой стол был накрыт снежно-белой кружевной скатертью, края которой изящно спадали. На нем стояла фарфоровая бирюзовая посуда, сияя под мягким светом хрустальной люстры, которая рассыпала на стены причудливые блики.

Еда была изысканной и разнообразной. В центре стола возвышалась большая тарелка с аппетитным запечённым мясом, украшенным веточками розмарина и яркими дольками граната. Рядом — блюдо с хрустящими пирожками, из которых едва уловимо доносился аромат сливочного масла и зелени. Ближе к краю стола стояли глубокие тарелки с домашним борщом, густым, насыщенным, с аккуратной ложкой сметаны посередине.

На отдельных блюдах красовались ассорти из свежих овощей: сочные помидоры, огурцы, рубленные зелёные перья лука и петрушка, щедро присыпанные крупной морской солью. На серебряных подносах лежали тонкие ломтики слабосоленой рыбы и румяные сырники с ванильной глазурью. А в больших стеклянных графинах — рубиновый компот из ягод и янтарный чай с лимоном, который источал тонкий цитрусовый аромат.

Обстановка в комнате дополнялась мелочами: тяжёлые бордовые шторы с золотым шитьём, слегка приоткрытые, впускали мягкий вечерний свет. В углу играла тихая, ненавязчивая музыка, а на комоде горели две свечи в резных подсвечниках, добавляя уюта.

Айдар Раилевич, оглядев всю эту обстановку ухмыльнулся. — Не надо было так готовиться. — Протянул он, усаживаясь на место, как будто намереваясь задержаться надолго.

Отец, будто сам прислуга Айдара Раилевича, крутился вокруг него, заботливо наливая французский коньяк по краю бокала, и предлагая всё, что могло понадобиться гостю. Его движения были торопливыми, но аккуратными, словно он боялся пропустить что-то важное.

Галина Сергеевна, одевшись в зелёное бархатное платье, выглядела словно сошедшей с обложки журнала. Ткань мягко облегала её фигуру, подчёркивая точёный силуэт, а глубокий изумрудный цвет прекрасно гармонировал с её светлой кожей. Прическа — пышная, объёмная, изящно уложенная в волны, — придавала ей аристократический вид, а жемчужные серёжки, скромно сверкающие в ушах, дополняли этот образ безупречным вкусом.

Её осанка, строгая и гордая, выдавала уверенность в себе, а взгляд, полный лёгкого лукавства, говорил о том, что она знает себе цену. 

Заметив, что гость не торопится накладывать еду, Галина Сергеевна слегка приподняла брови, но быстро вернула своему лицу приветливое выражение. Она поднялась с места и, грациозно обойдя стол, встала чуть ближе к Айдару Раилевичу, склонившись к тарелке перед ним.

— Айдар Раилевич, не стесняйтесь, пожалуйста! — сказала она, с лёгкой укоризной в голосе, но всё же мягко. — Вот это мясо я запекала сама, по особому рецепту. Розмарин — свежайший. Попробуйте, вам точно понравится.

Она ловко взяла ложку для подачи и положила кусок румяного мяса на его тарелку, словно даже не оставляя ему выбора.

— А пирожки! — продолжила она, указав на золотистые, ещё тёплые пирожки на блюде. — Это моё фирменное. С капустой и грибами. Я ведь весь день старалась, чтобы всё получилось идеально.

Айдар Раилевич слегка улыбнулся, но всё же не успел возразить — перед ним уже появились два пирожка.

— Ну, теперь уж пробуйте, а я жду вердикта! — Сказала она с ноткой кокетства, возвращаясь на своё место и бросив быстрый, ехидный взгляд на мужа, будто подтверждая, что все проходит как и должно.

Аня наблюдала за этой картиной, изо всех сил стараясь подавить невольную усмешку. Отец, обычно строгий и непоколебимый, словно растаял перед этим человеком, превращаясь в услужливую тень самого себя. Такой перемены ни Аня, ни Дамир  видеть не привыклы.

Вскоре наигранность происходящего заставила её содрогнуться. Её тошнило от этой лживой, напыщенной сцены, от того, как отец терял свою гордость ради натянутых, фальшивых отношений с этим самодовольным человеком. Как можно так низко прогибаться, ради того, чтобы угодить?

Айдар Раилевич, откинувшись на спинку стула, лениво провёл пальцами по краю бокала с коньяком. Его взгляд, одновременно оценивающий и невозмутимый, скользнул по Владимиру Николаевичу.

— Ну что, как сейчас на службе? — спросил он, словно между делом, но с явным подтекстом. — Дела двигаются? Или всё так же, бумажки с места на место?

В его голосе слышался тонкий намёк на осведомлённость и лёгкая издёвка, как будто он прекрасно знал ответ, но всё же хотел услышать его из первых уст.

Отец, не спеша, отпил из своего стакана, как будто обдумывая слова. Он усмехнулся краем губ, но улыбка вышла скорее напряжённой, чем искренней.

— Айдар Раилыч, работа как работа, — начал он уклончиво, глядя в сторону, будто ловя взглядом что-то за окном. — Бумаги сами себя не подпишут, а дела сами себя не закроют. Всё как обычно, ничего нового.

Он поставил стакан на стол и поправил манжет рубашки.

— Система, она ведь как — крутишься, пока механизм работает, — добавил отец с лёгкой насмешкой, но в его голосе сквозило что-то тяжёлое, будто за этим простым ответом скрывалась гора усталости и недовольства.

Айдар Раилевич, усмехнувшись, поднял бокал, его голос приобрёл театральный оттенок, как у того, кто привык быть в центре внимания.

— Владимир, пока вы на должности в Казани все гладко, — сказал он, покачивая бокалом, его взгляд был полон игривой лести. — Вы моя правая рука, и я могу на вас полагаться. Всегда говорил, что такие, как вы, на своём месте.

— Тост за нас, за тех, кто не боится держать курс, несмотря ни на что! За нашу верность делу и, конечно, за ваше благополучие.

Смирновы, не сдерживая улыбок, дружно подняли бокалы, поддаваясь общей атмосфере, попутно добавляя свои пожелания.

За столом витала натянутая атмосфера, словно невидимая паутина, которая с каждым моментом становилась всё плотнее. Тишина после тоста звучала громче слов, а каждый взгляд, каждый жест казались многозначительными, полными скрытого смысла.

Аня, неохотно следя за происходящим, всё чаще ощущала на себе взгляд Айдара Раилевича. Он был не открытым, но каким-то образом пронизывал её, заставляя чувствовать себя отвратительно. Взгляд его был настойчивым, словно он видел её насквозь, что порой казалось невыносимым.

С каждым таким взглядом в груди Ани нарастало странное, неприятное чувство. Это ощущение было неясным, но оно как-то постепенно поглощало её, лишая лёгкости, будто кто-то невидимый сжимал грудную клетку, отбирая кислород. Она могла только сидеть, замирая под этим давлением, и пытаться не дать себе выдать, как сильно ей не по себе в этой комнате. Она была чем-то лишним, затмённым в этой тщательно выстроенной сцене.

Аня подняла взгляд от своей тарелки, пытаясь отвлечься от накатывающей волны раздражения, и встретилась глазами с братом. Его лицо было суровым, но взгляд горел негодованием, которое он пытался скрыть за внешним спокойствием. Он кинул на Аню чуждой, пустой взгляд, вновь напоминая ей о их утреннем разговоре.

« — Ты дура, или притворяешься? — резко выкинул Дамир, слова вырвались из него быстрее, чем он успел подумать.

Аня тяжело выдохнула, пытаясь сдержать нарастающий гнев. Лицо пылало, руки чесались, но она старалась не дать волю своему раздражению, борясь с желанием толкнуть его.

— Какое тебе дело до моей жизни? — её голос звучал сурово, с явной ноткой обиды, которая едва не прорвалась через сдерживающие усилия. — Куда хожу, с кем хожу, и зачем — это моё личное дело. И тебя это никак не касается.

Словно каждое её слово обжигало его, но Дамир продолжал стоять, не двигаясь. Даже в его взгляде, на мгновение, мелькала угроза. Казалось, он мог бы ударить. Аня чувствовала, как в воздухе витают искры, её тело напряжено, словно готовое к бою.

— Ты хоть знаешь, чем он занимается? — вдруг вырвалось с яростью, его голос был таким резким, что Аня сделала шаг назад, чувствуя, как её сердце забилось сильнее.

Но Дамир осознал свою ошибку почти сразу. Он отвернулся, сдерживая дыхание, и, уже тише, произнес:

— Ты общаться с ним не должна.

Аня, не выдержав, усмехнулась. Её смех был истеричным и холодным, как будто она не верила своим ушам.

— Что тебя от него отличает? Или когда они людей бьют, ты в сторонке стоишь? — Первый удар на этом ринге, за Аней. Она нанесла его точно, попав туда, куда нужно. И она это понимает.

Дамир словно не знал, что ответить. Он запнулся, но быстро нашел новый ход. — Ты в курсе, что он пригласил тебя только из-за вины, за разбитую вазу?— Быстро нашел ответ Дамир, лишь бы не отвечать на поставленный вопрос. — Таких как ты — у него полно. Ты ему уж точно не нужна.

Аня замерла. Пустой взгляд сестры встречался с его глазами. Она не могла найти ответа, и это было как будто её поражение. Но Дамир уже знал, что выиграл.

— Наивная, — произнес он, словно закрыл всю эту сцену. Развернувшись, он направился к выходу. С каждым шагом, он всё больше ощущал, как лёгкость победы наполняет его. Всё завершилось. Он досрочно выиграл этот бой, попав в самое сердце.»

Аня вернулась в реальность, и моментально почувствовала, как снова сжались её плечи. То ли от злости на брата, или обиды на Валеру, который как казалось Ане, не мог так поступить. Но вспомнив, с каким железным убеждением это сказал Дамир, Аня не могла не признать — возможно, он был прав.

Она сидела за столом, среди людей, которые не могли бы понять, что творится в её невинной душе. В воздухе всё ещё висела та тяжесть, которую она унесла с собой из разговора с Дамиром, но сейчас её глаза были пустыми, и она старалась не дать волю своим чувствам.

— Анечка, может сыграешь нам на скрипке? — Голос матери, вывел Аню из собственных раздумий, заставив легко нахмуриться.

Девочка невольно, сквозь зубы произнесла: «Конечно», после чего поднялась, чтобы пойти за инструментом.

Аня осторожно повертела колки на головке скрипки, настраивая каждую струну. Слушая похвалу родителей, поднесённую Айдару Раилевичу, мол: «Какая Аня молодец», «Отлично играет», — ей хотелось засмеяться. Она никогда в жизни не слышала похвалу, которую действительно заслуживала, и сейчас не верила ни одному слову родителей, которые всего лишь пытались представить её во всей красе.

Почувствовав, что струны под её пальцами вот-вот лопнут от напряжения, Аня ослабила хватку. Протянув несколько струн, инструмент был готов к игре.

Аня закрыла глаза, сжимая смычок в руках. Звуки скрипки наполнили комнату, но в её душе не было гармонии. Она играла, но вместо того, чтобы быть поглощённой музыкой, каждый звук резал ей сердце. Она извлекала из инструмента фрагменты классической композиции Бетховена — "Лунной сонаты". Но её исполнение было далёким от идеала: её пальцы сжались на струнах с жестокой силой, а смычок скользил по ним так, как будто хотел уничтожить их.

Злость кипела в груди, и эта музыка стала её единственным выходом. Каждый аккорд, каждый штрих смычка был воплощением её гнева. Она играла как можно громче, с каждым движением выжигая в себе остатки спокойствия. Вместо того чтобы её чувства растворялись в музыке, она ощущала, как злость растёт в ней, смешиваясь с напряжёнными нотами, лезущими в её голову. Скрипка, казалось, с каждым ударом передавала всю её внутреннюю бурю, и ей было почти всё равно, как звучит произведение, ведь важно было только одно — выплеснуть свою ярость через этот инструмент.

Родители с удивлением смотрели на Аню. Её исполнение было далеко от того — чего они ожидали. Отец слегка нахмурился, заметив бесчувственность в её движениях, а мать лишь беспокойно взглянула на супруга.

Закончив, Аня опустила смычок и взглянула в сторону, не желая встречаться с их глазами. Смирнова выдала натянутую улыбку, наигранно уклонившись. Комната заполнилась звуками аплодисментов, которые раздавались лишь от Айдара Раилевича. Его восторженный жест казался неуместным среди этой натянутой тишины, но он был единственным, кто проявил одобрение, хоть и не совсем искренне.

Лицо отца было перекошено гневом, словно любая мелочь могла стать искрой, что разожжёт настоящий взрыв. Его взгляд пылал, будто он готов был уничтожить собственную дочь за то, что она осмелилась разрушить тщательно выстроенную иллюзию их  — "идеальной" семьи.

Не в силах больше выдерживать накал, Аня покинула комнату. Острые взгляды родителей, казалось, пронзали её, словно тысячи мелких игл, и терпение, натянутое как струна, наконец лопнуло.

Выходя в коридор, Аня ощущала, как тяжесть в груди не уходит, а только усиливается. Каждый шаг отдавался эхом в пустом помещении. Она подошла к вешалке, не глядя на её содержимое. Пальто было на виду, но она выбрала его не сразу.

Подходя к зеркалу, взгляд её скользнул по своему отражению. Силуэт, похожий на чужую тень, который не смогла бы назвать своим.

С усилием она накинула пальто, чувствуя холод, который приходил не только от ткани. Руки слегка дрожали, когда она застёгивала его, пытаясь скрыть свою тревогу и растерянность. Взгляд опустился вниз, на сапожки. С трудом она надела их, медленно, как будто сейчас её мышление в край заторможено, а движение скованы.

Оказавшись на улице, Аня почувствовала, как прохладный, почти невесомый воздух пробивает её до костей. Она чаще стала вдыхать, как будто пытаясь впитать этот холод в себя, чтобы он забрал всё, что накопилось внутри. Коленки задрожали от холода, который проник в каждую клеточку, так как на ней были только тонкие колготки. Но она не обратила на это внимания.

Улица была поглощена ночной тишиной, лишь редкие звуки шагов нарушали её спокойствие. Одиночные фонари тускло освещали тротуары, их свет едва касался асфальта, создавая длинные тени.

Вокруг царила пустота — закрытые магазины, пустые витрины, окна без огней. Вдоль дороги стояли старые дома, окна которых были занавешены, а вдалеке едва различимы силуэты деревьев, колышущихся на слабом ночном ветре. Небо было затянуто облаками, и казалось, что ночь никогда не кончится.

Звук приближающейся машины не вызвал у Ани ни малейшего интереса. Инстинкт самосохранения, казалось, исчез, оставив лишь едва уловимое беспокойство. Она шла, не оборачиваясь, и только когда машина остановилась рядом с ней, она неохотно обратила на неё внимание.

Окно с водительской стороны опустилось, и её взгляд встретился с глазами незнакомца — молодого человека, чьи черты лица выражали самодовольство и уверенность в своей власти над ситуацией. Он улыбался с легким вызовом, как будто рассчитывая, что его харизма заставит её остановиться.

— Подвести, красавица? — Произнёс он с ухмылкой, с интересом бегая взглядом по телу девушки, пытаясь оценить добычу.

Её взгляд был холодным, а шаги уверенными. Но в этот момент мир вокруг казался тише, а улица — шире, чем когда-либо.

— "Барып кит"( Нахер иди)— резко произнесла Смирнова, сама не ожидая таких слов.

Шаги ускорились. Сердце забилось быстрее, когда её взгляд встретился с его. Молодой человек в машине продолжал улыбаться, не спешив уехать.

— Ты че борзая такая? — Недовольно проговорил парень, шмыгнув носом. —  «Базарда әйткән сүзең өчен җавап бирерсеңме?» (За базар ответишь?) — добавил он, уверенным голосом, в нем слышалось угроза.

— Отвечу.

Голос сзади раздался неожиданно, от чего Аня вздрогнула. Она резко обернулась и встретилась взглядом с Дамиром.

Его шаги была уверенными, голова высоко поднята, взгляд острый словно лезвие — устремленный на того парня. На его лице не было ни малейшего признака сомнения, только решимость, которая словно окружала его, заставляя всё вокруг замереть.

Незнакомец вышел с машины, внимательно наблюдая за действиями Дамира. Был на чеку, будто в любой момент ожидал удара.

— Меня прокатишь? — Произнес Дамир с некой издевкой, но при этом выглядел как каменная стена: серьезный и внимательный.

Парень проигнорировал заданный ему вопрос. — С какого района будешь? — Сплюнув брату под ноги, спросил он.

— С Универсама. Слыхал? — В его интонации звучала уверенность, которая перевешивала напряжение, а глаза не сводились с противника.

Парень засмеялся, отводя глаза в сторону.

Дамир заметно напрягся, не понимая реакции того, на его ответ.

— "Сезнең белән җәһәннәмгә Әм Универсам» (Нахуй вас, и Универсам) — Смеясь выплеснул тот.

Удар прилетает четко и быстро, в челюсть, заставляя парня повалиться на землю.

Аня пыталась достучаться криками до брата, но все напрасно. Поздно. Перед глазами Дамира стояла невидимая пелена гнева, заслоняя всё, кроме цели.

Тот резко откинулся назад, хватаясь за лицо, из носа тут же заструилась багровая кровь.

— Тварь. — Шмыгнув носом процедил парень сквозь зубы, пытаясь подняться.

Ещё один удар прилетает точно — с целью вырубить противника, но Дамиру это не удается. Гнев, который не поддается контролю нарастает с каждым новым ударом. Дамир чувствует, как ярость захватывает его, не поддаваясь контролю.

Каждый новый удар становится всё более интенсивным, как волна, разрывающая всё на своем пути. Его взгляд скользит по врагу, который должен быть уничтожен, какой бы ценой это ни обошлось.

Он бьёт за сестру, за улицу, за честь, —которую тот посмел осквернить. Он отстоит свое имя, даже если будет харкаться кровью.

— Дамир, ты же его убьешь! — В порыве паники вырывается у Ани. Схватившись за голову она закрыла глаза лишь бы не видеть происходящего ужаса. Лицо того парня с каждым мгновением становилось всё более исковерканным. Кровавое месиво, что появлялось на его коже, казалось, оживало и поглощало здравый разум девочки. От такой картины кружилась голова. Колени дрожали, в голове неприятный, режущий звук, который как казалось сводил Смирнову с ума.

Она не могла поверить своим глазам. Это был её брат, а не кто-то другой. Неужели он способен на такое? — «Нет, это не может быть правдой! Это просто кошмар, страшный сон, но никак не реальность.» — Переубеждала себя Аня, пытаясь успокоиться.

Но это реальность, и ничто иначе. От неё не убежать, не скрыться, не уйти, как бы не хотелось. Она неизбежна. Её нужно принять, какой бы она не была.

Аня ощутила, как холодный пот стекал по спине. В груди сжалось что-то тяжёлое, почти болезненное. Мысленно она проклинала этот мир, что он сделал его таким: жестоким, агрессивным, холодным. Добрый, искренний мальчик, которого Аня знала, бесследно пропал. От него остались лишь болезненные воспоминания, которые давили на душу, оставляя неприятные следы.

Она не знала, что делать. Молча смотреть на происходящее или попытаться остановить. Но как остановить человека, когда он превращался в нечто страшное и чуждое? В её голове всё перемешивалось, но одно было ясно — она не могла позволить ему продолжать.

— Дамир, хватит! — закричала она, подбегая к нему. Её голос сорвался, но она не могла остановиться. — Ты же не такой!

Нанеся последний удар, он остановился.

Только сейчас он заметил состояние сестры, к которому сам её привел, не осознавая.

Она смотрела на брата, пытаясь найти в его взгляде хоть что-то знакомое, но не находила. Взгляд был полон огня, который с каждым днем разгорался все сильнее, опекая всех вокруг.

Он поднялся с бездыханного тела. Его движения были спокойными и отточенными, будто для него это не впервой.
Ни дрожи, ни следа сомнений — только холодная уверенность. Бросив на обидчика взгляд, полный презрения и отвращения, он резко плюнул в его сторону. Затем, словно желая избавиться от неприятного ощущения, вытер руки об штаны, будто сам факт прикосновения к этому человеку вызывал у него отвращение.

— Анют, либо привыкай, либо не вывезешь.— Произнес он с ледяным спокойствием, не удостоив её даже взглядом.

Слова, как удар, отразились эхом в сознании. Земля под ногами будто поплыла, превратившись в зыбкое болото отчаяния. Привыкнуть? К чему? К этому миру, где царят жестокость, смерть и равнодушие? Аня не могла и не хотела этого понять. Если жизнь — это бесконечный круг насилия, крови и потерь, то, может, лучше вообще не жить. Не существовать, лишь бы не видеть, не чувствовать, не переживать этот ужас вновь.

— Не могу я по-другому, в наше-то время. Либо я загрызу, либо меня. — Голос Дамира звучал устало, но твердо.

Он аккуратно взял Аню за плечи, притянул ближе, словно пытаясь оберечь её от окружающего хаоса. Его прикосновение было одновременно мягким и тяжелым, как и сам момент. Она стояла неподвижно, холодная, словно мраморная статуя.

— Ты уберегаешь меня от этого, — Аня резко отстранилась, указав дрожащей рукой на неподвижное тело, что лежало неподалеку. — А сам являешься таким же? — Голос её дрожал, словно каждое слово давалось с трудом.

Несправедливость и боль, как острие ножа, вонзились в её сердце, сжирая изнутри, оставляя лишь пустоту. Взгляд её был полон отчаяния, а в глазах блестели слезы, но они не стекали.

Дамир встретил её взгляд холодно, с тем же мрачным спокойствием, которое больше пугало, чем успокаивало. Слова застряли где-то глубоко внутри, как будто он сам не знал, что сказать. Не хотел ли он отвечать, или просто не нашел подходящих слов — сам не знает.

***

Алена шла медленно, но с явной уверенностью в каждом шаге. Холодный ветер беспощадно играл с её растрёпанными волосами, но она, казалось, совсем не замечала его капризов.

Город вокруг оживал своими звуками: редкий стук каблуков по тротуару, глухие разговоры прохожих и шуршание листвы, гоняемой ветром. Алена, словно в своём собственном мире, не обращала внимания на мелькающие лица и огоньки мимо пролетающих машин.

Её взгляд был устремлён вперёд, куда-то вдаль, где, казалось, скрывался ответ на её невысказанные вопросы. Каждый шаг отдавался лёгкой тяжестью, но она не замедляла хода. Ветер обжигал щеки, прохлада пробиралась под тонкую ткань пальто, но её это не волновало.

Она уверено шагала туда, куда другие боялись даже смотреть. Возможно, и она бы свернула, побежала прочь, если бы не мечта, которая горела внутри ярче любого страха.

Несколько дней назад она познакомилась с Никитой, который является главным в Универсаме. Волнует ли Алену то что он старше на несколько лет, и отсидел срок? Нисколько. Она шла к своей цели, невидимой для окружающих, но такой ясной для неё самой. Подарки которые он ей подарил от периода их знакомства, Алена никогда не видела за все свои шестнадцать лет. Тонкие, сверкающие серьги, как он сказал — привезённые им из-за границы, словно убаюкивали её мир своей красотой. Духи «Красная Москва» — аромат которых был таким дорогим и утончённым, что издалека можно было почувствовать их притягательную силу. Кожаная сумочка, небольшая, но стильная, была точно такой, как она когда-то видела на обложке модного журнала. Её не интересовало, откуда всё это, какие усилия и чьи средства были потрачены, главным было одно — он дарил ей вещи, которые она никогда не могла бы себе позволить.

Алена ему сразу понравилась — и ей это только на руку. Достаточно было всего несколько раз взглянуть на него с тем невинным взглядом, полным тайных искорок, играть с ним, как с храброй кошкой — и он был её. Прикосновения парня не вызывали у неё особых чувств, они были холодными и чуждыми. Поцелуи пока-что только в щечку, вовсе терпеть не могла. Но она терпит. Ведь её семейное, не совсем богатое состояние никогда не позволит ей купаться в роскоши, которую Алена заслуживает.

Чернову мучила несправедливость. Почему некоторым везет родиться в семье, где все дается на блюдечке. Которая обеспечит их до конца жизни, не заставляя в ничем нуждаться, и считать каждую копеечку.

Алена завидовала Ане, хоть и старалась не показывать этого. Любовь к подруге, дружеская привязанность были искренними, но в глубине души горькая зависть всё же оставалась. Родиться в семье, где отец занимает пост старшего инспектора органов, где всё уже устроено, где можно не волноваться о завтрашнем дне — это была удача, о которой могла только мечтать.

Для неё, девушки, выросшей в скромной семье, такой жизненный старт казался чем-то недостижимым, как звезда, что горит слишком ярко, чтобы её могло коснуться обычное земное существо. Но это не значит, что она не сможет взять от жизни своё. Алена не собиралась довольствоваться ролью зрителя чужого счастья. Не собиралась останавливаться. Её взгляд был устремлён вперёд, туда, где её ждал мир, созданный для неё самой. Мир, в котором она будет не просителем, а хозяйкой. И она этого обязательно добьется.

Девичье, сказочное представление о любви, наполненное светлыми мечтами о счастье, было безжалостно растоптано реальностью. Как бы ни терзала её совесть, как бы ни болела душа, Алена не позволяла чувствам овладеть собой. Глупые стереотипы, такие как «С милым рай в шалаше», она презирала, услышав их, смеясь громко и беззастенчиво. Она знала: наивные мечты не имеют места в её мире, где выживание требует куда большей твердости и решимости.

Алена устала бегать за Дамиром, который то тепло относиться к ней, то делает вид что не замечает. Она знает — что у него нет достойного будущего, только из-за его несдержанного языка, и амбициозного характера. Такие долго не держаться, какими бы сильными сначала не казались. А Никита — хоть и человек с черной душой, но он предсказуем, точен, холодно-рассудительный. Перед тем как что либо сделать, сто раз подумает, пока не найдет верный ход. Поэтому он достойный вариант, хоть и совсем не желанный.

— Ален, — сзади девушки раздался голос, который вызвал неприятное ощущение по всему телу.

Повернувшись, она встретилась взглядом с Дамиром. Его вид был привычным: Спортивный костюм, черная куртка, кепка, руки в карманах и несколько ссадин на лице, — что полностью дополняли его жизненный образ. В его взгляде не было ни теплоты, ни любви, только пустота и холодная уверенность.

Заметив, как настроение Алены стало напряжённым, Дамир слегка прищурился, недоумённо глядя на неё. Он, казалось, не мог понять, что с ней происходит.

— Куда идешь? — спросил он, занимая место рядом, не давая ей возможности отступить. Он оглядел девушку с неким спокойным интересом, не скрывая своего внимания.

Её облик, казалось, не соответствовал её возрасту. Алена стояла перед ним с уверенной осанкой, в стильном кожаном пальто, которое подчеркивало её стройные плечи и талию. Узкие джинсы сидели по фигуре, завершая образ элегантной непринуждённости. Высокие сапоги на каблуках добавляли ей пару сантиметров роста и привлекали взгляд, но не выглядели вызывающе. Аккуратная прическа и макияж, едва уловимый, но подчеркивающий её выразительные черты — всё это создавало образ девушки, которая, как казалось пыталась выглядеть старше своих лет.

— А тебе то что? — Недовольно фыркнула Алена, не наделив парню даже ответного взгляда. —  "Сине кагылмавык" (тебя не касается).

Её слова будто прорезали пространство между ними. Дамир на мгновение застыл, сводя брови к переносице. Его удивило поведение Алены, которое было для него совсем не привычным. Что-то кольнуло внутри, будто от неприятности её поведения. Дамир привык, — что Алена всегда была влюблена в него, не в зависимости от того, делал он это взамен или нет. Привычка переросла в привязанность, которая не давала нормально жить, без её облика. Она больше не смотрела на него с влюблёнными глазами, не искала его внимания, и это вызывало некое волнение.

— Я тебя может как то обидел? — Пытаясь выяснить причину её высказывания, спросил Дамир.

Алена остановилась, издав лишь легкую ухмылку, будто забавляясь от сказанных слов. — Несколько дней ни ответа, ни привета, а сейчас приперся, и будто в ничем не бывало?

Её слова прозвучали как удар, чем то острым, — прямо в сердце. Парень застыл, не зная что ответить. Он ведь действительно признает свою вину. Думал, что её чувства к нему будут бесконечными, что она останется привязанной, несмотря на его безразличие. Игнорировал её любовь, думал, что она всегда будет на месте, что она всегда сможет возродиться. Но как вернуть то, что сам уничтожил?

— Я был занят. — попытался оправдаться он, но его слова прозвучали слабо, почти бессильно. Он знал, что это не исправит того, что уже было сделано.

Алена не слушала, её взгляд был холодным и решительным. Она повернулась к нему, и её слова, как нож, прорезали тишину.

— К черту иди со своими делами. Я не игрушка, наигрался и бросил, ясно? — её голос не дрогнул, и Дамир почувствовал, как под ногтями режет жесткость её решимости.

А ведь ему и ясно. Слово проронить не может, не находит подходящих. Заглянув в глаза девушки, он не увидел в них прежнего, привычного блеска. Лишь пустоту, отражение самого себя, которое вызвало в его душе ещё большую ненависть. Он стоял, словно прикованный, не в силах сдвинуться с места, наблюдая, как она удаляется.

Алена ушла. Тихо, почти незаметно смахнув подступающие слезы, она выдохнула, не желая выглядеть заплаканной. Она оставила там не только растерянного парня, а и частичку своей невинной, детской души. Утаила нарастающую искреннюю любовь, так и не почувствовав себя любимой.

***

В качалке царит привычная, почти осязаемая атмосфера. Залитый тусклым светом, он наполняется звуками тяжелых шагов и скрипом тренажеров, где парни усиливают свою физическую мощь. Турбо стоит в углу, его удары по груше звучат как удар молота — безжалостно и уверенно. Но на этот раз, его силам противостоит не сама груша, а Сутулый, крепко держащий её, пока Турбо неустанно наносит удары. Каждый его движущийся мускул будто заявляет о напряжении, которое он выплескивает наружу.

Запах курева витает в воздухе, исходя от группы парней, расположившихся в сторонке. Они, не торопясь, обсуждают уличные дела, в их голосах — уверенность и некоторое презрение к тем, кто не разделяет их взглядов.

Атмосфера в помещении мгновенно изменилась, когда звук открывающейся двери прорезал тишину. Тяжелые шаги, словно отголоски чего-то большого и мощного, заставили все присутствующих насторожиться. Парни на тренажерах замерли, разговоры затихли, а глаза начали искать источник, откуда пришел этот непривычный шум.

В качалку вошли люди, чьи лица были знакомы немногим, но тем, кто их знал, хватало одного взгляда, чтобы понять, кто они. Эти парни были частью группировки «Хади Такташ». Их наглая походка, жесты и взгляд — все говорило о том, что они не пришли сюда случайно.

Их уверенный, но одновременно настороженный взор оглядел всех присутствующих, словно оценивая каждого, кто оказался в поле их зрения. В этот момент время как бы замерло — каждый в помещении ощущал, что напряжение нарастает с каждой секундой. Они не сказали ни слова, их молчание было таким же тяжелым, как и их присутствие.

Без лишних движений, с тем же спокойствием, они направились к двери, за которой обычно обшивался Кощей. В тот же момент комната вновь погрузилась в тишину, но уже не такую, как раньше — в воздухе витал скрытый вопрос, который не давал покоя.

Минутное молчание, оставшееся после их появления, быстро растаяло, как утренний туман. Возвращение к прежней рутине было почти моментальным. Парни вернулись к своим делам, но теперь с каким-то внутренним напряжением, как будто в воздухе осталась невидимая угроза, которая может прорваться в любой момент.

Зима подошел к Турбо, внимательно наблюдая за его выражением лица. Он видел, как тот напряженно сжимает челюсти, а взгляд, казалось, скользит по комнате, не фиксируясь ни на чем конкретном. Под его внешним спокойствием скрывалось то же напряжение, что и у Зимы.

— Че это они сюда пришли? — Кинув короткий взор на дверь коморы, спросил насторожено Вахит.

— Да хуй знает. — Снимая перчатки с рук, выплеснул Турбо, явно раздражённый неожиданным визитом.

Дверь, едва успев закрыться за гостями, вновь распахнулась, как будто тяжесть взгляда всех присутствующих мешала ей остаться на месте. Кощей стоял в проходе, его глаза, словно сканер, окидывали парней. Лицо было привычно хмурым, а в движениях сквозила спешка.

Застыв взглядом на Валере, он коротко кивнул — Турбо, сюда иди.

Слова звучали как приказ, который не терпел отказа. Не дожидаясь ответа, Кощей развернулся и скрылся за дверью, оставив после себя тишину и напряжённые взгляды остальных.

Турбо молча выдохнул, пытаясь на ходу собраться с мыслями. Накинув на себя олимпийку, он шагнул к двери, за которой уже догадывался, что ждёт бессмысленный разговор.

Войдя внутрь, в нос сразу же ударил неприятный, тухлый запах. Воздух, смешанный с перегаром и густым табачным дымом, заставил Валеру едва заметно поморщиться. Комната была тускло освещена, свет лампочки еле пробивался сквозь плотный дым, создавая тени на потрепанных стенах.

Валера медленно обвел взглядом помещение, где на диване сидели несколько человек. Их взгляды, тяжелые и оценивающие, сразу же впились в него.

— Садись, разговор есть.  — раздался хриплый голос Кощея, который сидел напротив них.

Заняв место рядом со старшим, Турбо принял уверенную, почти вызывающую позу: откинулся на спинку дивана и широко раскинул ноги. Ему было безразлично, зачем и с какой целью его позвал Кощей. В последнее время он совершенно не интересовался тем, что происходит на районе.

Закурив, Никита выпустил тяжелый табачный дым, который мгновенно смешался с уже прокуренным воздухом комнаты. — Пацаны пришли с серьезной предъявой, — произнес он, глядя на Турбо и затягиваясь снова. — Говорят, кто-то из нашего района, Хадишевского угасил. — Он сделал короткую паузу, внимательно наблюдая за реакцией парня, а затем добавил: — Вчера.

Турбо невольно нахмурился, брови сошлись на переносице. Прокручивая в голове события вчерашнего дня. Он пытался найти зацепку, но так и не вспомнил, чтобы вчера были тёрки.

— Не знаю, не в курсе.

Кощей нервно кинул сигарету в пепельницу, после чего вновь перевел внимание на Валеру.

— А должен. Я нахуй вам улицу доверил вместо себя? Чтобы вы уследить не могли? — выплеснул он, гневно сжимая кулаки. Его взгляд был холодным, полным недовольства и презрения.

Турбо сидел спокойно, но внутри его все закипало. Он знал, что Кощей не выносит, когда его авторитет ставят под сомнение, делая из него плохого «вожака». Вся ситуация не нравилась ему, но он знал, что сейчас явно не нужно перечить, и тем более спорить со старшим.

— Косяк за нами. Не уследили, — Начал Турбо, вставая с места и оправляя кофту. Его взгляд был сосредоточенным, как у того, кто уже принял решение. — Лично найду того, кто это сделал. — Добавил он, уверенно сжимая кулаки.

С разрешения старшего, он направился к двери, чувствуя, как напряжение внутри него растет. Кто посмел так предвзято делать то, что ему хочется? Турбо и духу не переносил тех людей, которые без зазрения совести нарушали правила, ведя себя как хозяева. Он резко толкнул дверь и вышел в коридор, не обращая внимания на все остальные мысли, которые пытаются пробиться в его голову. Задача была ясна — найти того, кто это сделал, и разобраться.

Через пол часа, все пацаны были собраны «на коробке», причина всем пока-что была не ясна, но Турбо дал ясно понять — дело срочное, и никак не может отложиться.

Дожидая пока все остальные добегают, парни между собой размышляли в чем дело. Спокойствия в воздухе не было, и каждый ждал, когда же все наконец прояснится.

— Пацаны, — Крикнул Турбо, пытаясь переключить на себя внимание. Став в центр круга, он провел по каждому тяжелый, почти прорезающий взгляд.

— Слухи дошли, что вчера кто-то из наших хадишевского угасил. — Его голос был строгим, уверенным, заставив каждого напрячься, невольно переглянувшись.  — Кто это сделал? — Добавил на завершение он, тяжело выдыхая. Руки невольно сжались, скулы напряглись.

Услышанное заставило Дамира напрячься. Внутри все сжалось, и тревога начала подступать к горлу, с каждым мгновением сжимая грудь и не давая возможности вздохнуть. Он пытался сохранить спокойствие, но сердце било в висках, и мысли лихорадочно метались. Признаваться было в край глупо. Он знал, что поставит себя под большой удар. В лучшем случаи все закончится отшивом.

Подождав несколько секунд, Турбо сплюнул под ноги, взгляд его становился всё жестче. Он поднял голову и с суровым выражением лица произнес:

— Либо виновный признается, либо пробиваем фанеру каждому, по всем возрастам.

Его слова повисли в воздухе, вызывая моментальное напряжение среди присутствующих. Никто не хотел получать по лицу из-за глупости кого-то одного. Тишина постепенно превратилась в хаос: споры и крики заполнили улицу, каждый пытался оправдать себя или обвинить другого. Слова переплетались в агрессивный шум, а напряжение нарастало с каждой минутой.

— Тихо! — Крик Зимы моментально заставил всех умолкнуть.

Он выкинул почти докуренную сигарету, скинув пепел на землю, и встал рядом с Валерой. Его взгляд был холодным и решительным, как сталь, и он не сводил глаз с толпы. Закатил рукава куртки, готовясь к неизбежному. — По одному подходим. — Сказал он, не поднимая голоса, но в этих словах было всё — и угроза, и уверенность

Парни невольно сморщились, но никто не имел права сказать слово против. Правила есть правила, и они для всех одни. Осталось лишь молча подчиниться, подставить лицо для удара, даже если твоей вины вовсе нет.

Первым вышел Илья Сутулый — самый амбициозный среди всех. Его взгляд был холодным и уверенным, как будто он не замечал никого вокруг. Никакого страха или сомнений — только твёрдость. Он сделал несколько уверенных шагов и оказался перед Турбо, не отворачиваясь, прямо глядя ему в глаза. Его взгляд будто передавал всё — уверенность в своей невиновности, ясность намерений. Турбо уловил этот сигнал, быстро оценив ситуацию, и моментально понял, что он не виновен. Но было поздно.

Удар пришел быстрее, чем парень успел  осознать, и он сдержал боль только жестом — тело отозвалось на удар, пошатнувшись. Сутулый инстинктивно подставил руку, пытаясь уменьшить силу удара. Багровая кровь хлынула с носа, моментально окрашивая его кожу в красный цвет, оставляя след на белой коже. Он ничего не сказал, лишь глубоко вдохнул, и отошел в сторону.

— Следующий. — Без эмоционально крикнул Валера, застыв в ожидании.

Дамир ощутил, как сердце колотится, а пальцы начинают подрагивать. Его взгляд вновь упал на Сутулого, который по-прежнему стоял, вжимая руку в лицо, пытаясь заткнуть кровотечение. Это был момент, когда ему хотелось бросить все и признаться, но страх парализовал его. Страх потерять уважение, страх быть уничтоженным за свою ошибку. Его мысли перепутались, как клубок ниток, и ни одна из них не могла найти выход.

Он не мог понять, почему так боится сказать правду, хотя глубоко внутри чувствовал, что это единственный правильный выбор. Но признание после того, как всем раздадут наказания, — ровно самоубийству. Вся улица разорвёт его, и, второго шанса явно не будет.

Желая сделать шаг вперед, Дамир замялся. Ноги подкосились, тело стало тяжёлым, будто заполняясь свинцом. Он тяжело выдохнул, пытаясь собрать мысли, но внутри была лишь пустота, как в бездне, в которой теряется всякий смысл. Он поднял взгляд и увидел, как Лампа, подошёл к Турбо, подстраивая левую сторону под удар. В глазах Валеры не было ни тени сомнений, только холодное молчание. Он подбирал неожиданный момент под удар.  И в этот миг Дамир понял, что больше не может оттягивать неизбежное.

Скоро его ноги двинулись, сами по себе, словно под воздействием неведомой силы. Он сделал несколько шагов вперед, и, оказавшись впереди, произнёс громко, так, чтобы всем было слышно — Это я сделал.

В воздухе повисла тишина. Словно весь мир затаил дыхание, а сам момент растянулся в долгую вечность. В глазах всех присутствующих отражалась смесь удивления и напряжения. Каждый ждал реакции супера, но его молчание лишь усиливало чувство неопределённости.

Турбо замер на мгновение, его взгляд быстро скользнул по Дамиру, оценивая его.

— Ты? — Валера издал насмешливый смех, будто не мог поверить в услышанное. Его лицо мгновенно изменилось, став искажённым злобой и яростью. Он шагнул вперёд, не оставляя ни малейшего пространства между собой и Дамиром.

— С какой целью? — Стоя будто бетонная, непробиваемая статуя, выплеснул Турбо, прожигая того взглядом.

— Он приставал к моей сестре. — Проговорил Смирнов стремительно и решительно, ведь знал, что все касаемо неуважения к девушкам, строго карается, что он собственно и сделал. — К тому же, первый нанес удар. — Придумав наглую ложь на ходу, Дамир твердо смотрел в глаза парню, который видимо был в замешательстве собственных мыслей.

Услышав упоминание девушки, самой светлой и искренней, которую Валера только встречал за свою жизнь, он нахмурился. Вены на лбу стали отчетливо видны, как шрамы на раздражённой коже, а гнев, словно лавина, заполнил всё тело. Одна мысль о том, что ей могли причинить хоть малейший вред, заставляла его напряженно выдохнуть, как будто воздух стал невыносимо тяжелым.

Турбо поднял взгляд, в котором читалось полное замешательство — что делать и как поступить. Он бросил быстрый взгляд на Вахита, пытаясь уловить хоть малейший намёк на решение, но в ответе было лишь молчання и недоумение, как и в нем самом.

— Он её тронул? — Тихо, почти неслышно произнес Турбо, будто спросил что-то запретное.

Получив от Дамира короткое, но веское «Не успел», Валера ощутил, как будто с плеч слетает тяжёлый груз, и он наконец может расправить их, глубже вдохнув. Он сам не понимал, что стало причиной такого облегчения, и почему его это так волнует. Но в глубине души зарождалось странное чувство — что-то притягивающее, как невидимый магнит, тянущее его к ней, заставляя забыть обо всём остальном.

— Расход такой, мы тебе по чесноку, пробивает фанеру. А с Кащеем вопрос я решу. — Эти слова вылетели из него, как-то слишком быстро, прежде чем он успел их осознать. Турбо даже не понял, как невольно впрягся за Дамира, не желая приносить не ему, не его сестре неприятностей.

Словив на себе не понимающий, слегка осуждающий взор пацанов, Турбо развел в стороны руки «Какие предъяви? Пацан по понятиям поступил, за сестру впрягся. Или лучше было её там оставить, позволив отобрать честь?» — его голос звучал твёрдо, без малейших сомнений. Парни молча кивнули, в знак согласия, и тихо замолчали. Возражать не стали.

Оперевшись о хоккейные ворота, Турбо закурил, его взгляд следил за каждым ударом, который падал на лицо Дамира, от которого не осталось и следа прежней уверенности. Взгляд его был холодным и беспристрастным, словно он наблюдал за чем-то чуждым, не вызывающим эмоций.

Вахит подошел к нему, его шаги были осторожными, словно он не хотел нарушить тишину, которая окружала их. Пристально оглядев выражение лица друга, Вахит пытался понять, что творится у него в голове, что скрывается за этим безразличным взглядом.

— Ты втюрился, чтоли? — С наигранной удивленностью и лёгкой усмешкой произнес Вахит, заметив, как Турбо слегка отвлекся от происходящего. Его прямолинейность всегда раздражала Валеру, особенно в моменты, когда она совсем не уместна.

Турбо кинул на него презирающий, строгий взгляд, будто заставляя умолкнуть. Вахит же в свою очередь поднял руки в знак капитуляции. После чего получил легкий толчок локтем в бок.

— Вахит, заебал уже реально. — Недовольно фыркнул Валера. Он старался держать лицо серьезным, но даже сам не знал, что происходит внутри него. Вопрос, который так бесстыдно задал друг, ставил его в тупик. Были ли у него чувства к той девочке? Или же это просто минутная жалость? Не понимал, почему без оглядки убегает от этого вопроса, не желая искать на него ответ. Почему, при одном воспоминании о Ане, все сжимается внутри, вызывая легкую улыбку. Неужели действительно втюрился?

Заметив, как Зима еле сдерживает смех, Валера невольно закатил глаза, его терпение иссякало. Он ощущал, как раздражение с каждым моментом нарастает, но попытался оставаться спокойным. Взгляд его упал на Дамира, который еле держался на ногах, с выражением лица, полным боли и растерянности.

— Хорош! — его голос прорезал тишину, заставив всех замереть. Однако, когда никто не откликнулся, он встал, подошел ближе и, не повышая голоса, добавил с холодной решимостью: — Я сказал, хорош!