Любовь выжженная улицей

Раннее утро окутывало город прохладным воздухом, а небо медленно окрашивалось оттенками розового. Проведя Аню до подъезда, Турбо шел по пустынным улицам, засунув руки в карманы. Его шаги были спокойными, но внутри бушевал целый вихрь мыслей. Он не мог разобраться в своих чувствах.

Сначала он убеждал себя, что всё дело в чувстве вины — в желании искупить свою ошибку, исправить причинные ей неприятности. Но чем больше они проводили времени рядом, тем сильнее его тянуло к ней. В памяти всплыл проникающий взгляд девушки. Её робкий, почти невесомый поцелуй, и аккуратные прикосновения, будто она боялась сделать что-то не так. Он почувствовал её губы лишь на миг, но этот миг врезался в его сознание так, что он до сих пор мог ощутить этот момент всем телом.

Он никогда не чувствовал ничего подобного. Девушки всегда были для него чем-то мимолётным, словно лёгкий ветерок, который не оставляет следов. Но с Аней всё было иначе. Её смех звучал, как мелодия, что застревает в голове и звучит снова и снова. Её взгляд, полный тепла и искренности, проникал в самые глубины его души. Даже её раздражение — такое живое и настоящее — вызывало улыбку.

Она была иной. Особенной. Умной, сдержанной, искренней до кончиков пальцев. Её притягательность не кричала, но обволакивала, словно тёплый плед в прохладный вечер. Лёгкий аромат её духов кружил голову, взгляд — глубокий, как ночное небо, — заставлял забывать обо всём, а случайное прикосновение превращало его в расплавленный воск.

Его терзали мысли, что он никак не может ей помочь. Даже сейчас, она трясясь, возвращалась домой предвкушая что её там ждет.
Видит, как она невольно стает заложником собственных родителей, и жертвой. Он ощущал, как её сломленная улыбка пыталась скрыть боль. Для таких, как Аня, парни вроде него — это бездна, откуда нет возврата. Такие, как он, затягивают, обрушивают всё, что есть светлого, и оставляют за собой только пустоту. Он думал, что должен отпустить её, отойти в сторону, дать ей шанс на что-то лучшее. Но внутри себя он уже знал правду: отказаться от неё невозможно. В их истории она была его собственной бездной, и Турбо, готов был прыгнуть туда с головой, без страха и сомнений.

Парень торопливо шарил по карманам в поисках ключа, напрягая память, куда мог его сунуть. Но в этот момент его взгляд невольно упал на дверь. Она была слегка приоткрыта. Турбо нахмурился, внутри зашевелилась некая тревога. Но он тут же отмахнулся от этого чувства, списав всё на отца, который как обычно, в пьяном бреду мог забыть её запереть.

Войдя в квартиру, он остановился на пороге, пытаясь уловить хоть какой-то звук. Но его встретила тишина — глухая, давящая, слишком непривычная.

— Мам? — Громко сказал он, но в ответ тишина.

Валера осторожно прошёл вглубь, его шаги гулко отдавались по полу. Он заглянул в каждую комнату: пусто. Ни знакомого утреннего хаоса на кухне, где мама уже как по традиции, всегда готовила завтрак, после ночных смен. Ни раздражающего храпа отца. От него остались лишь пустые бутылки, разбросаны около кровати.

Турбо вздрогнул, услышав чужие шаги в квартире. Выйдя в небольшой коридор, он увидел соседку — Антонину Викторовну. Её лицо было напряжённым, а руки беспокойно теребили край платка.

— Валерка, там это... — Начала она, но слова застряли в горле. Она замялась, будто не знала, как лучше сказать.

— Что? — Спросил он, чувствуя, как в груди нарастает тяжесть.

Антонина Викторовна опустила взгляд, затем тихо добавила: — Твою маму вчера скорая увезла...

— Куда увезла? — Голос Валеры звучал глухо, но в нём угадывалась тревога.

— В городскую, — Быстро ответила Антонина Викторовна, всё так же теребя платок. — Сказали, что состояние тяжёлое...

Не дослушав, он выскочил из квартиры. Лестничные пролёты пролетали мимо, ноги едва касались ступеней. Сердце колотилось так, что, казалось, оно оглушит его самого.

В больницу он влетел, не разбирая, куда идти. Уловив взглядом медсестру, бросился к ней — Моя мама...вчера привезли. Где она?

— Фамилия? — Сухо спросила женщина, глядя на него поверх очков.

— Туркина! — Выпалил он, стараясь дышать ровнее, но голос выдавал дрожь.

Медсестра пробежалась взглядом по спискам и, помедлив, произнесла: — Реанимация. Четвёртый этаж.

Слово ударило, как ток. Не сказав больше ни слова, Валера сорвался с места и понёсся вверх по лестнице. Найдя нужную палату, он вошел внутрь.

Он подошёл к её кровати. Мама лежала, закрытая простынёй до груди, её лицо было бледным, а на губах — почти неуловимая тень боли. Внутри всё сжалось. Он присел рядом, не решаясь прикоснуться сразу. Только когда его взгляд остановился на её руке, он осторожно взял её за ладонь. Мама была холодной, но, когда его пальцы встретились с её, почувствовал едва заметное движение. Её рука как будто ответила, посылая в его сердце надежду, с которой Валера не знал, что делать.

Он облегченно выдохнул, чувствуя, как на его плечах спадает тяжёлый груз. Она была в сознании, её дыхание стало чуть ровнее.

— Валерочка... — Прошептала она, заставив себя улыбнуться. Её глаза были наполовину закрыты, веки, казалось, не могли удержаться, чтобы не сомкнуться.

— Я здесь, мам, — Тихо ответил он, нежно поглаживая её тыльную сторону ладони. Его голос был едва слышен, словно каждое слово давалось с трудом. — Как ты?

Она попыталась приподнять уголки губ, но её силы были на исходе. Её взгляд был полон усталости и беспокойства, но, несмотря на это, она с трудом ответила — Всё будет... всё будет хорошо, только не переживай...

— Отец где? — Тихо, ненавязчиво спросил он, стараясь не будоражить женщину, чувствуя её усталость.

Вера Павловна легко вздохнула, как будто вспоминая что-то болезненное. Другой рукой прикрыла лицо, словно пытаясь скрыть свои эмоции.

— Забрали вчера его в наркологический диспансер, — С тоской в голосе пробубнила она, сдерживая слёзы. — За мной как скорая приехала... он не в себе не был, вот и увезли его.

Её слова повисли в воздухе, а Валера всё так же продолжал без эмоций смотреть в пустоту. Его никак не задели её слова, потому что он не чувствовал никакой привязанности к отцу. Для него он давно стал алкоголиком, который сам себя погубил, и тянул за собой семью в эту бездну. В его сердце не было места для жалости или сожалений о нём. Всё, что его действительно волновало, это мама — единственный родной человек, который у него остался. Её боль была его болью, её переживания — его переживаниями. Только её судьба имела значение, и он был готов отдать всё, чтобы помочь ей.

— Я приду завтра, хорошо, мам? — Получив легкий кивок, засыпающей женщины, он аккуратно отпустил её ладонь.

Валера вышел из палаты и, закрыв за собой дверь, шагнул в коридор. Он огляделся и вскоре заметил врача, который стоял у окна, внимательно рассматривая какие-то бумаги. Врач заметил его взгляд и, морщась, подошёл к нему.

Врач встретил его взгляд с таким отвращением, и неуважением, что парень еле сдержался чтобы его не послать.

— Туркина? — Спросил он, голос его был холодным и прямым, как у людей, которые привыкли к жестким обстоятельствам.

Валера замедлил шаг, в его глазах читалась решимость, а в ответ на взгляд врача — лёгкое раздражение. — Как она? — спросил парень, не скрывая напряжения в голосе.

Врач, заметив его решительность и напряжённую позу, взглянул на него ещё более пристально, но уже с лёгким недоверием.

— Вы кто? — Его голос стал более настороженным, как у людей, которые привыкли не доверять каждому, кто появляется в их сфере. — Родственник?

— Я её сын. — Ответил Валера, чувствуя, как уходит остатки терпимости.

Врач задумался на мгновение, потом ответил с такой холодной дистанцией, будто не хотел вдаваться в подробности: — Состояние стабильное, но ситуация требует внимания. У вашей матери цирроз печени ранней стадии.

Валера округлил глаза, пытаясь осмыслить всю услышанную информацию.

— Меры нужно принимать как можно скорее, состояние может ухудшиться. Пока только можем представить ей курс препаратов.

— Сколько? — Спросил парень прямо, видя как врач акцентирует, будто намекая что у него явно нет денег.

— 7 ампул 400 рублей, это на неделю — Объясняя сказал он. — Принимать нужно будет минимум месяц, если не поможет, прийдется делать операцию.

Валера поблагодарил врача, после чего покинул больницу. Чувство беспомощности раздирало его изнутри, не давая возможности думать. Таких денег у него в помине не было, и вряд ли он сейчас их найдет. Единственным его заработком был — видео-салон, где парни делили каждому долю от заработанного, или же — мелкие кражи, но этого никогда не хватит, чтобы покрыть лечение.

Парень винил себя мысленно за своё решение — но, увы, выхода не было. Шаги уверенно вели его к дому Кощея, и в этом пути не было места сомнениям. Он бы никогда не пошёл на такой шаг, если бы не мать, которую он был обязан уберечь. И если ей не удастся помочь, он не сможет простить себе её смерть.

Стук в дверь был грубым и настойчивым. Кощей, который только проснулся, недовольно крикнул: «Да иду я!», после чего лениво открыл дверь.

Увидев перед собой Турбо, он был удивился. Взгляд его был вопросительным и изучающим, словно он пытался понять, с какой целью тот пришёл.

— Побазарить нужно. — Произнёс парень, быстрее, чем Кощей успел что-то сказать.

— Ну, проходи, если нужно, — Откликнулся он, открывая вид на свою не слишком ухоженную квартиру. Он пропустил парня внутрь.

Валера шагнул в квартиру, и запах затхлости сразу обрушился на него. Пол был покрыт пыльным слоем, на диване валялись старые одежда и пустые бутылки. В углу стояли коробки, в которых, судя по всему, уже давно не было ничего ценного. Кощей, не обращая внимания на беспорядок, махнул рукой в сторону кресла, предлагая сесть.

— О чем тереть хочешь? — Накидывая на себя штаны, спросил Никита, не поднимая взгляда на собеседника.

— Я принимаю твое предложение. — На выдохе произнес парень, с некой тоской в голосе. Его слова звучали как-то принужденно, будто он сам не верил в то, что только что сказал. Валера почувствовал как внутри, раскололся его мир.

Внутри что-то ломается. Его мир, который казался незыблемым, вдруг пошатнулся. Он предал улицу, которая была для него домом, укрытием и защитой. Предал парней, которые стали ему родными, хоть не по крови, но по жизни. Предал собственные принципы, поставив деньги выше всего, хотя эти деньги были ему нужнее, чем когда-либо. Но осознание этого не могло убрать тяжесть, которая сжимала его грудь.

— Видишь, умный, не дурак, всё понял. — Сказал Никита с ухмылкой, бросив на Валеру взгляд, как на того, кто наконец принял правильную сторону. Он постучал его одной рукой по плечу, параллельно улыбаясь.

Подойдя к столу, где царил неописуемый беспорядок, Кощей налил две стопки «Пшеничной», не обращая внимания на пустые бутылки и объедки, и протянул одну Валере.

Хоть он сам никогда не пил и всегда осуждал такие вещи, сейчас, без раздумий, принял стопку. Опустошив стакан, он даже не поморщился, чувствуя, как крепкий напиток горько обжигает горло, и постепенно притупляет разум, позволяя расслабиться.

— Запомни, попав сюда, выйти не сможешь, — Произнёс Никита, безжалостно выпив свою долю. Он закусил черным хлебом, взгляд его был жестким и беспристрастным— Только если не живым. — Издав легкий смешок добавил он, говоря и так очевидные парню вещи.

Выйдя из подъезда, Турбо яростно ударил кулаком в холодную стену серого дома. Мгновенная боль пронзила руку, заставив его лицо искаженно скривиться. От ощущения тупого удара в костях его дыхание стало тяжелым, а пальцы, сжимающие руку, затряслись. Внутри буря эмоций — ярость, бессилие и сожаление. Он чувствовал, как огонь внутри жжет, но не знал, куда его направить.

Предательское чувство не отпускало его, как тяжёлый камень, врезавшийся в грудь. Он ненавидел себя, ненавидел этот мир, который не дал ни шанса на нормальную жизнь. Пытаясь успокоиться, он искал в себе силы, но всё было напрасно. Огонь внутри разгорался, как лавина, сжигая всё на своём пути. Гнев переполнял его, не давая возможности думать, не давая выбраться из этого бесконечного круга боли.

Жестокий мир не щадил. Он смотрел на всё с широкой, презрительной улыбкой, будто наслаждаясь каждым шагом, что вёл к пропасти. Каждое его действие — словно невидимая рука, толкающая человека в бездну. Он смеялся, глядя, как человеческая жизнь разбивается о острые скалы, не оставляя ни шанса на спасение.

***

Солнечные лучи, скользя сквозь плотно затянутые шторы, мягко касались лица Алены, разгоняя тьму сна и оставляя лишь сладкие отблески утренней легкости, которые не дали ей шанса продолжить свой сон. Она легонько потянулась на кровати, словно воплощение грациозности и лёгкости, её движения были плавными и утренними, как если бы сама природа просыпалась с ней. Глаза, ещё полузакрытые, искали света, и, наконец, осознание нового дня медленно наполнило её, заставив мягко улыбнуться.

Дома она была собой. Той, кем должна была быть — искренней, отзывчивой, наивной. Невинная детская аура окружала её миловидные черты лица, словно мягкая вуаль, напоминающая о её возрасте. В этом уголке мира она могла быть свободной от масок, жить в своем ритме, где не было места фальши.

Она искусно покрывала себя маской, за которой скрывались лишь уверенность, превосходство и статус, но никак не искренность. Каждый её шаг был уверенным, с приподнятым носом, как будто она уже знала, что её ждёт лучшее будущее. Это было лицо, которое не показывало уязвимости, лишь холодную уверенность в своей неприкосновенности.

Было трудно встречать Дамира, который всегда проходил мимо, оставляя после себя неприятный осадок и длительное чувство его взгляда, который казался невыносимо тяжелым. Было тяжело находиться рядом с тем, кто не вызывал ни малейших положительных эмоций, а лишь отвращение. Но она справилась. Победила свою любовь, ту детскую наивность, которая, как невидимая цепь, сковывала её и мешала двигаться вперед. Она отпустила, и теперь её путь был свободным — но не родным.

Услышав, как входная дверь распахнулась, Алена с радостью в глазах подскочила к выходу. Сердце забилось быстрее, когда она представила себе уставшую, но любимую маму, которая возвращалась домой после долгой смены.
Легкие шаги девушки сливались с нетерпеливым ожиданием.

Увидев в проходе мать, которая, поставив пакеты на пол, снимала теплое пальто, Алена с легкой улыбкой на лице подошла, ожидая, когда та повернется. — Доброе утро!

Женщина перевела взгляд на дочь. Но этот взгляд не был тем трепетным, любящим, который Алена привыкла видеть каждый день. Он был разбитым, тусклым, полным горечи и слез, словно в нем не осталось места для радости или тепла.

— Мамочка, что случилось? — Аккуратно коснувшись руки, спросила Алена, тревожно оглядывая её, пытаясь разглядеть хоть какие-то признаки того, что могло бы объяснить этот странный взгляд.

— Я разве тебя так воспитывала? — С неотразимым холодом произнесла женщина, и, заглядывала в глаза дочери, словно пытаясь найти в её взгляде что-то предательское. В словах не было ни жалости, ни тепла — лишь горечь и осуждение. Она смотрела на неё, как на чужую, в которую когда-то вложила всю свою душу, но теперь этот огонь казался погашенным навсегда.

Чернова замерла, не в силах найти слов. Всё, что она пыталась сказать, застряло комом в горле, не давая возможности дышать. Глаза наполнились слезами, а внутри все сжалось от боли от осознания неизбежного.

— Чем я тебя обделила? Чего тебе не хватает? — Женщина срывалась на крик, её голос дрожал, когда она, словно в отчаянии, прижала ладони к лицу, пытаясь подавить эмоции.

— Мам... — Едва слышно произнесла Алена, осторожно коснувшись её плеча, словно надеясь вернуть хоть какую-то близость, что оставалась между ними.

Женщина резко вздрогнула, ощущая это лёгкое прикосновение, и её взгляд, полный боли и ненависти, стал жестким, холодным. Он был чужим, неузнаваемым. В глазах матери не было того тепла, которое Алена всегда считала своим, родным. Казалось, что перед ней стоял вовсе не родной человек, а кто-то чужой, лишённый всех тех чувств, что связывали их когда-то.

Схватив ремень, что до этого висел на вешалке, женщина сложила его надвое, и с хрустом прикрепила его к руке. Алена не успела ничего понять, как ремень уже был в воздухе.

Произошло мгновение, и болезненная резкость удара заставила девушку схватиться за запястье. Она почувствовала, как по коже пронзает огненная боль. Слезы навернулись, но Алена сдерживала их, пытаясь не показать, как сильно ей больно.

— Пожалуйста, не надо... — Прошептала Алена, но слова едва ли могли остановить женщину. Она пыталась сдержать слёзы, вытирая их рукавом, но в груди было такое чувство, как будто её душу разрывает.

Мать не слышала, не замечала её просьб. Боль накатывала вновь и вновь, как грозовая туча, не оставляя шансов на спасение. Каждое новое движение ремня оставляло следы на её теле, кровь и слёзы смешивались на коже, как тяжёлый отпечаток на её израненной душе.

Алена сжалась, пытаясь найти в себе хоть каплю силы, чтобы остановить этот кошмар. Но удары продолжались, безжалостные и холодные, каждый из которых словно отрывал частицу её сущности.

Через несколько мгновений её хрупкое тело не выдержало ударов и с глухим стоном упало на пол. Боль охватила её всю целиком, как ядовитая река, затопившая разум и лишившая возможности дышать. Слёзы, как ручьи, стекали по её щекам, но её сознание было настолько переполнено болью, что не было силы даже вздохнуть. Она лежала на холодном полу, без сил, словно её мир рухнул в один момент, и в его обломках не осталось ничего, кроме темного хаоса и израненой душы.

***

Смирнова лежала уже который час в кровати, пытаясь осмыслить происходящее. Её взгляд был устремлен к миловидному окну, которое открывало вид на бескрайнее пространство, полотно вечернего неба, будто оно стремилось поглотить её.

Разговор с Галиной Сергеевной, после её прихода домой, не оставил после себя ничего, кроме темной пустоты, которая давно уже поселилась между матерью и дочерью. Аня сидела молча, поглощенная внутренней пустотой, которую заполнили только упреки и угрозы, льющиеся с уст матери. Она слушала её слова, но они не находили отклика в душе, не пробуждали эмоций. Всё звучало как белый шум, который лишь раздражал и давил на сердце.

Мать говорила о правильности, о будущем, о том, что нужно делать, но Ане было плевать. Правила давно не имели смысла, как и вся эта жизнь, что пыталась подстроиться под чужие ожидания. Она не чувствовала ни вины, ни страха. Просто безразличие.

— Ещё раз я увижу его рядом с тобой... — Галина Сергеевна натягивала шубу, бросив на дочь мимолетный, холодный взгляд. Её голос был ледяным, словно каждое слово резало воздух. — Я его посажу.

Закончив красить губы ярко-красной помадой, она спокойно захлопнула тюбик и с почти театральной непринужденностью провернула ключи в замке входной двери, не оборачиваясь, оставив Аню стоять в дверном проеме с тяжелым сердцем.

После отъезда Владимира Николаевича в Санкт-Петербург, вызванного необходимостью участия в расследовании межрегиональных дел, Галина Сергеевна словно сбросила оковы. Она преобразилась, став легкой и беззаботной, будто бабочка, которая до этого была заточена в стеклянной банке, без шанса расправить крылья.

Для Ани отъезд отца тоже стал облегчением, пусть и временным. Вместе с ним уехал и Дамир, что добавляло ей спокойствия. С матерью она могла как-то справляться — ослушаться или просто переждать её гнев, но перед отцом испытывала настоящий страх. Его суровый взгляд и резкий тон оставались в памяти, заставляя внутренне сжиматься даже в его отсутствие.

Единственным источником радости был момент, четко отпечатавшийся в памяти, словно дорогая фотография, которую бережно хранят в тайнике души. Аня помнила каждую деталь: тепло губ, от которого по телу разливалось непривычное чувство счастья, и нежность, с которой её коснулись робкие, едва ощутимые пальцы. Это воспоминание, словно тихая мелодия, звучало в её сердце, напоминая, что её борьба имеет смысл.

Туман обязательно рассеяться, потерпи, не сдавайся. Зачем? Ради новых встреч, чувств, объятий, любимых людей как награды за стойкость.

Резкий звонок телефона разорвал тишину, заставив Аню подскочить и броситься к трубке, так как дома кроме неё — никого не было.

— Смирнова, слушаю. — Произнесла она сдержанно, но серьёзно, ожидая ответа.

— Анют, нужна пиздец. — Голос, обычно уверенный и твёрдый, звучал сейчас надломленно, умоляюще. Слова разрезали воздух, оставляя после себя тревожный шлейф, который тут же заполнил комнату.

Аня без раздумий сорвалась с места, как только услышала адрес. Её не волновало, что мать снова устроит сцену и будет кричать до хрипоты. Её не волновало, что впереди холодная ночь, а город казался мрачным и пустым. Единственное, что имело значение, — человек по ту сторону телефона, его тусклый голос и отчаянная просьба.

Оказавшись перед нужной дверью, Аня легонько постучала, словно боялась нарушить тишину за ней. Сердце гулко билось, сливаясь с ритмом собственного дыхания. Она застыла в ожидании, слушая ритм собственного сердца.

Дверь распахнулась мгновенно, словно Валера стоял и ждал за ней. Его взгляд встретился с Аниным — пустой, разбитый, полный отчаяния.

Не сказав ни слова, он сделал шаг вперед и крепко обнял её, будто это было единственное, что держало его на плаву. Аня тихо пискнула от неожиданности, но не отстранилась, чувствуя, как его тяжесть, невидимая, но ощутимая, накрывает их обоих.

Резкий запах алкоголя, исходящий от Валеры, ударил в нос, заставив Смирнову едва заметно поморщиться. Он еле заметно шатался, продолжая её крепко сжимать.

Она застыла, растерянная, глядя на его потухшие глаза и потерянный вид. Это было непривычно, чуждо — видеть его, до этого всегда уверенного и непреклонного, в таком состоянии. Того, кто всегда держал себя в руках, кто казался непробиваемым, сейчас не было. Перед ней стоял кто-то другой, сломленный и растерянный, и это вызывало у нее тревогу, смешанную с болью.

— Что случилось? — Аня, переступив порог квартиры, аккуратно закрыла дверь за собой и начала стягивать обувь, чувствуя нарастающее напряжение.

— Я предал всех, понимаешь? — Валера стоял, опершись плечом о стену, и, казалось, едва держался на ногах. Его голос был тихим, но тяжелым, пропитанным горечью. — Пацан хренов. — Он усмехнулся, но в этой ухмылке не было ничего веселого, только горькое отвращение к самому себе.

Аня осторожно положила ладонь на его плечо, словно боялась разрушить то хрупкое равновесие, которое ещё удерживало его на ногах. Её взгляд скользнул в его зелёные глаза, и она потерялась, утонула в них без шанса выплыть.

В его боли, в его разбитом взгляде она увидела своё отражение. Двое потерянных, раненых душ — два ребёнка, которых мир выбросил за борт, — нашли друг друга, как будто в этом хаосе их свела сама судьба.

Обещаю, что если не смогу поддержать тебя, то упаду вместе с тобой.