Городские Легенды

Вадим начал говорить медленно, с лёгкой задумчивостью, вспоминая давно забытую историю, которую он будто бы застал лично пару сотен лет назад :

— Эта история передаётся в нашей семье уже много поколений. Ещё до того, как наш город стал городом, здесь было село, где в 19 веке уже жили мои предки. Это было суровое время, когда все взрослые мужчины поселения были рекрутированы, оставив семьи на милость судьбы. Местные жили под постоянным гнётом оккупантов, а в доме моих предков, поселились двое французов. Один из них был уже опытным воякой, а второму вроде как было лет 25, хотя сами понимаете, столько лет уже прошло, что никто их возраст уже не проверит. Моя пра-пра... ну в общем, много раз прабабушка, осталась одна с двумя сыновьями — старшим Мишей и младшим Андрюшей. Еды было мало, а французы всегда забирали себе лучший кусок, оставляя семье только крохи. Тем не менее, каждый вечер мама обязательно оставляла небольшую мисочку молока для домового. Это была старая традиция, в которую она свято верила...

— Домовой? — переспросил Гоша, не сдержав ухмылки.
— Да, — кивнул Вадим серьёзно, — ну вы знаете, как старики в деревнях к этому относятся. Они были убеждены, что домовой защищает дом, если его уважать. Чтобы вы понимали, моя бабушка до сих пор так делает, даже когда гостит у нас в квартире. К счастью у нас есть Говяжик, который прекрасно справляется с ролью домового.  — Говяжиком звали пса Вадима породы шар-пей. Эта кличка появилась из-за того что, когда его только привезли из приюта — он сразу же накинулся на банку с говяжьей тушёнкой, каким-то чудом её вскрыл и за минуту расправился со всем содержимым. 

— О, я так давно не видела Говяжика. Не хочу напрашиваться в гости, но может мы хотя бы разок до конца лета вместе погуляем? — вставила Лиса.

— Конечно погуляете! — С неимоверным энтузиазмом в глазах ответил Гоша вместо Вадима. Он заметил как его друг уже был готов неловко что-то промычать и взял инициативу в свои руки. — А ты, Вадим, продолжай историю, — он продолжил и шёпотом, чтобы услышал только его друг,  добавил: — потом не забудь сказать спасибо...

***

Когда французы вошли в поселение, для всех местных начались тёмные времена, исключением не стала и эта семья. Дом, который когда-то был их уютным убежищем, теперь превратился в холодное пристанище для захватчиков. В большой русской избе, где обычно пахло свежим хлебом и дымом из печи, поселился страх. Двое французских солдат, грязные, с загрубевшими лицами, ворвались в их дом, словно это было их право. Они отобрали комнату, где стояла старая лавка, лежанка и икона Богородицы, словно эта святыня не имела никакого значения. Им всё было безразлично — ни просьбы, ни жалобы хозяйки о том, что еды и так мало, не могли унять их жадность.

Мама Миши и Андрюши каждый день ставила на стол чёрный хлеб, и горшок с кашей — то немногое, что оставалось. Французы ели с шумом, вонзая ложки в пищу так жадно, словно это был их последний обед. Им всегда было мало. Они забирали всё лучшее — крупу, что оставалась в деревянных бочках, яйца, которые курицы едва успевали нести. Даже немного муки, из которой мать пекла хлеб для детей, уже не было. На завтрак мальчики ели крошки — что оставались после их "гостей".

Но, несмотря на это, мать каждый вечер отливала из общего кувшина немного молока в старую, потрескавшуюся мисочку и ставила её в угол, возле печи. Это было неизменное правило. "Домовой забирает своё," — шептала она. Это было суеверие, которое старший брат Миша уже давно не принимал всерьёз. Он стал слишком взрослым для таких детских фантазий, а голод научил его суровой реальности. Но мать настаивала, и младший, Андрюша, всегда верил в это. Когда он был совсем маленьким, мама рассказывала ему, что домовой защищает их дом, охраняет тепло и покой в семье. Пусть теперь покоя не осталось, но Андрюша всё ещё смотрел на пустую мисочку по утрам с надеждой.

Французы не оставляли им выбора. Они забрали дом, но страх и голод не смогли сломить веру ребёнка в чудо, а для его мамы это уже значило, что она делает всё правильно.

По приказу солдат, Миша каждый вечер носил в их комнату ведро с водой, чтобы они могли умыться перед сном. В один из таких вечеров Миша услышал, как один из солдат, более молодого возраста, насмехался над его худобой и детской слабостью.

— Смотри, какой жалький детишко, — сказал француз на ломаном русском, обращаясь к своему товарищу и указывая на Мишу, который мимоходом заносил им воду. — Даже в армию его не взяли бы. Такой беспольезный, подходит только для того, чтобы слюжить нам, уи?

Другой солдат, старше и грубее, рассмеялся и лениво махнул рукой. Миша побагровел от унижения, но молчал, не желая разжигать конфликт. Но на следующий день случилось нечто, что всё изменило и Миша ещё не представлял насколько.

Когда солдаты велели Мише снова принести им воду, он отказался. Это был тихий бунт, но он был полон решимости. Ему было страшно, но он знал, что если не будет показывать хоть какую-то гордость, они совсем затопчут их семью, а он сейчас был старшим мужчиной в доме. Однако один из солдат этого не стерпел.

— Ты что сказаль, детишко? — резко спросил тот, вскакивая с места. Француз подошёл к нему, грозно возвышаясь над худым подростком. Миша не сдвинулся с места и даже выпятил грудь, пытаясь выглядеть уверенным, но внутри уже содрогался от страха.

— Я сказал, что не буду вам больше служить, — произнёс он дрожащим голосом.

Солдат этого не оценил. Без предупреждения, словно внезапный порыв ветра, он замахнулся и ударил Мишу по лицу, так что тот не удержался на ногах и упал на пол, ударившись о деревянный пол головой. 

Мать, услышав грохот и увидев своего сына лежащим на полу, подскочила к нему. Гнев охватил её, но она ничего не могла сделать в тот момент. Солдат рассмеялся, ухмыльнулся и снова сел за стол, как будто ничего не произошло.

— Знать свой место, детишко, — бросил он, словно это было обыденное дело.

Миша, потирая разбитую щёку, поднялся на ноги и вытер кровь, которая текла из носа. Он не заплакал, но в его глазах был страх и боль, что рвало сердце его матери. В этот момент внутри неё что-то сломалось. Она не могла больше терпеть унижения и боль, которые эти люди приносили её семье. Мать тихо и сдержанно увела Мишу в другую комнату, промывая ему рану и успокаивая. Для неё это стало точкой невозврата.

Придя наконец в комнату, Миша обратил внимание на то, что мать уже успела налить молока в миску. Он уже чувствовал себя взрослым, хотя ему было всего тринадцать, и воспринимал это как детскую привычку, в которую их мать продолжала верить лишь из суеверного страха. Для него было очевидно, что молоко пропадает не из-за домового, а из-за младшего брата Андрюши, который, вероятно, выпивает его по ночам. Но каждая попытка уличить брата в этом заканчивалась спором. Миша говорил с ним поначалу мягко, но вскоре, когда на семью стали оказывать давление голод и французские захватчики, его терпение иссякло.

— Андрюха, ну признайся, это же ты! —  перед самым сном, он раздражённо шептал, лежа на своей жёсткой, старенькой постели. — Каждый раз одно и то же! Я просыпаюсь, а молока нет. Домового тут нет, его никогда не было и быть не могло! Ты просто жадничаешь, а мама тебя защищает потому что ты маленький. Но когда-то ведь надо повзрослеть!

Андрюша, свернувшись калачиком на своём скромном тюфяке в углу комнаты, молча слушал упрёки брата, не смея возразить. Ему было горько и обидно, ведь он никогда не трогал молоко. Он верил в домового. Для него это был не просто ритуал — это была часть их семейной жизни, что-то незыблемое, что связывало их с прошлым, с традициями. Андрюша считал, что если они перестанут давать домовому молоко, то случится что-то плохое. Он сам не знал, что именно, но был уверен — нельзя нарушать этот обычай.

— Это не я... — пробормотал он тихо, почти про себя, стараясь удержать слёзы.

Миша не слушал. Его мысли были заняты не младшим братом, а тем, как французские солдаты снова заберут их еду завтра, а возможно, заставят выполнять какую-то унизительную работу. Но даже в этот момент в нём росло чувство обиды, подогреваемое голодом и постоянным страхом.

— Неужели ты думаешь, что это домовой? — спросил Миша с горькой усмешкой. — Ты же не маленький уже! Кто-то крадёт молоко, и если это не ты, то кто?

Андрюша, собравшись с духом, тихо, но уверенно произнёс:

— Я поймаю его. Сегодня ночью я не усну и сам увижу, кто забирает молоко.

Он был настроен решительно. Андрюша не хотел, чтобы его брат продолжал обвинять его. Он знал, что если сможет поймать домового, то всё изменится. Мама всегда говорила, что домовой — это хранитель дома. Если его увидеть, то можно узнать, что он хочет, и почему он забирает молоко, а ещё попросить о помощи. Он как раз хранил несколько хлебных корочек под подушкой, если домовому будет мало молока. Но Миша лишь разочарованно вздохнул и отвернулся, не придавая словам брата значения. Ему казалось, что это детская фантазия и ничего путного из этого не выйдет.

Было бы здорово, чтобы Андрюша этой ночью встретил домового, но к сожалению он столкнётся с чем-то куда более страшным, чем любая нечисть, которую вы можете себе представить. Ни один домовой, призрак, вампир или любой другой монстр не сравниться с тем страшным существом, которое живёт среди нас не подавая виду. Ещё более жутко становится от того, что его не получится отогнать чесноком или провести особый ритуал по изгнанию.

Андрюша долго лежал, не спуская глаз с миски молока, оставленной на столе в уголке. Вокруг всё стихло, лишь скрип старого деревянного дома сопровождал его напряжённое ожидание. Мать уже давно легла, а за стеной, в комнате, где поселились французы, доносилось их храпение. Мальчику было страшно, но он не мог подвести себя и свою репутацию в глазах брата. Время тянулось мучительно долго, и Андрюша уже почти засыпал, когда внезапно услышал шорох.

Медленно поднявшись с постели, он оглядел комнату — молоко было на месте, но случилось кое-что, что напугало мальчика. Мама исчезла. Его сердце тут же забилось сильнее. Стараясь не шуметь, Андрюша босиком подошёл к двери, ведущей в комнату, где спали их "постояльцы". Он осторожно заглянул в щель между дверными досками и теперь его сердце замерло. Мать стояла у кровати одного из французов с ножом в руках. Её лицо было полным решимости и гнева, которого Андрюша никогда раньше не видел. Она медленно наклонялась к спящему врагу...

Что-то пошло не так. Мальчик случайно задел ногой металлическое ведро (то самое, что отказывался приносить его старший брат, а французы выставляли за дверь после своих вечерних процедур), и звук резанул тишину. Один из французов открыл глаза, и в доли секунды сработал инстинкт воина: он схватил саблю, лежавшую рядом и, не разобравшись, с дикой яростью ударил. Нож выскользнул из рук матери, она упала на землю. 

Андрей почувствовал, как мир вокруг него рухнул. В одно мгновение привычная жизнь, какой бы трудной она ни была, разбилась на тысячи осколков. Он только что стал свидетелем самого страшного момента в своей жизни, того, что невозможно забыть. Грудь сдавила такая боль, что он не мог дышать. Его сердце бешено колотилось, а в ушах звенело. Мальчик прижался к двери, едва сдерживая подступающий крик, боясь, что это снова разбудит французов, и они сделают что-то ещё хуже. Он зажмурился, пытаясь не видеть этот страшный образ: мама с ножом, и тот страшный миг, когда один из захватчиков проснулся.

Горячие слёзы наполнили глаза мальчика, но он подавил рыдания. Весь дрожа от ужаса и бессилия, Андрей на ватных ногах вернулся в свою комнату. Там, в углу, как всегда, стояла маленькая миска с молоком. Молоко снова было выпито, как и каждую ночь, но теперь это не имело значения. Домовой ли, крысы ли — он уже не знал, кому верить, но сейчас это казалось глупостью. Мир, в который он верил, рухнул, и эта крохотная мисочка, когда-то символ защиты и стабильности, теперь выглядела как насмешка. Не в силах больше терпеть, Андрей осторожно, почти бесшумно подошёл к спящему брату. Он протянул руку и слегка потряс Мишу за плечо.

— Миша, мама... — прошептал Андрей, едва сдерживая рыдания. Он знал, что не может говорить громко, что нельзя шуметь. Его голос дрожал, казалось, он вот-вот сорвётся.

Миша, почувствовав прикосновение брата и услышав его приглушённый голос, мгновенно проснулся. Он резко сел на кровати, его глаза были полны ужаса и недоумения.

— Что? Что случилось? — тихо, но напряжённо спросил он, ощутив, что что-то произошло. Андрюша не смог сказать больше ни слова, но его лицо всё выдало. Миша вскочил на ноги, его дыхание стало тяжёлым, и глаза расширились от осознания ужаса.

— Мы должны уходить! — почти беззвучно выдавил младший из братьев и, срываясь на плач, потянул брата за руку. Он знал, что они должны покинуть этот дом, пока не стало слишком поздно. Он отчаянно цеплялся за надежду на спасение, ведь французы могли убить их обоих так же легко, как это случилось с их матерью.

Миша колебался всего лишь на мгновение, а потом схватил свою одежду и быстро начал одеваться. Они оба знали, что остаться в этом доме означало одно — смерть. Но когда они собрались выйти из комнаты, их надежда рухнула так же внезапно, как и появилась. На пороге стояли двое французов с мрачными выражениями лиц. Один из них держал в руках саблю, другой был с пистолетом. Они вошли в комнату.

— Куда собрались, детишко? — усмехнулся один из них на ломаном русском. Его глаза блестели жестокостью, и в его голосе не было ни капли сочувствия.

Андрей замер, его маленькое сердце бешено стучало, он чувствовал, как тело его охватил панический ужас. Ему казалось, что сейчас его кровь просто застынет. Он не мог дышать, не мог думать. Всё, что было впереди — это два силуэта, нависшие над ними как мрачные призраки их судьбы.

— Вы остаться здесь и делать то, что вам велено, если хотите быть живым, — произнёс второй солдат, наступив на маленькую миску с молоком и разбив её вдребезги. Тонкий звон керамики раздался в тишине, словно символ окончательного разрушения их прежней жизни.

***

Вадим приостановил свой рассказ, так как заметил, что у Лисы вот-вот начнут наворачиваться слёзы. Он не ожидал, что его история произведёт на девушку такой эффект. Конечно же он поспешил успокоить подругу:

— Извини, я не думал, что эта история настолько грустная. — После этих слов он встал и направился в свою палатку. 

Его не было около 10 минут и ребята слышали только звуки активного копашения в палатке. Никто не знал, что именно ищет Вадим, но всем стало очень интересно, даже Алиса забыла о том, что ещё несколько минут назад расчувствовалась из-за трагичной судьбы Миши и Андрюши. Наконец, Вадим вылез из палатки с кучей каких-то небольших цветных пакетиков и произнёс:

— Ещё перед походом, Алиса обмолвилась, что хотела бы пожарить на костре маршмеллоу, как в американских фильмах, поэтому я взял нам тут немножко. Надеюсь это подсластит обстановку. — Вадим неловко улыбнулся. и подошёл обратно к ребятам. В этот раз он сел возле Алисы.

— Кто бы мог подумать, что Вадим воспримет "истории ужасов", как истории ужасов войны? — с усмешкой сказал Гоша, на что Вадим поспешил ответить:

— Извините, ребят, обещаю, дальше пойдёт классическая мистика...

— Ты полностью оправдан. — С удовольствием жуя сырые зефирки в перемешку с остывшей картошкой, сказал Кирилл.

***

На следующее утро холодное солнце едва пробивалось сквозь плотный туман, окутавший поселение. В доме братьев воцарилась тяжёлая, немая тишина, лишь обрывки давящего сна окутывали их разум. Старший француз встал и, зевнув, лениво потянулся, взглянув в сторону, где лежало безжизненное тело. Лицо его оставалось безучастным, и он громко приказал младшему, указывая на труп:

— Этой ночью, после темноты, чтобы никто не видел, вывези это... и захорони. Только цивилизованно. Нам было чётко велено обойтись без жертв среди мирных (вольный перевод с французского)

Младший солдат лишь угрюмо кивнул, избегая взгляда мальчишек, и, скрипя зубами, отвернулся. На исходе дня братья сидели на лавке возле печи, словно окаменев. В их взгляде отражались боль и усталость, но ни один из них не произнёс ни слова. Молоко в этот вечер так и не поставили — с какой-то детской обидой Андрей подумал, что домовой, если и был, просто не появился, чтобы защитить их маму. Он медленно сжал кулаки, ощущая, как слёзы предательски подступают к глазам, но он так и не позволил себе заплакать.

Миша, заметив взгляд брата, тихо сказал:

— Может, он не смог, но... маме он всегда помогал. Я думаю, ты не ошибался, — и, немного поколебавшись, подхватил кусок хлебного мякиша, ловко сформировав из него крошечную чашечку. В тишине, стараясь не поднимать глаза на брата, Миша налил туда молока и поставил у входа, как это обычно делала их мать. Он всё ещё не верил в домового, но наконец понял, зачем их мама так старательно оставляла молоко ночью. Оно давало надежду хотя бы младшему члену их семейства.

Андрей, нахмурившись, посмотрел на чашечку, которая выглядела совсем нелепо рядом с тяжёлым мраком их утраты. Он тихо, но с упрямой решимостью пробормотал:

— Домового на самом деле не существует, Миш... это просто сказки для малышей. Мама рассказывала их, чтобы мы не боялись. Если бы он был, он бы нас спас, и... её тоже.

Миша, не оборачиваясь, лишь крепче сжал чашечку из хлебного мякиша, и в его глазах мелькнула искра обиды, но он ничего не ответил. На мгновение между братьями возникло молчание, полное боли и разочарования.

Младший из солдат выехал затемно, держа поводья в одной руке, а другой придерживая упряжь, к которой был привязан завернутый в старый истлевший саван труп. Холодная ночь сковала поле инеем, и мерцающий свет луны придавал дороге жутковатый вид, словно даже природа испытывала отвращение к этому мрачному путешествию. Снег, который начал падать неожиданно и густо для сентября, мягко укрывал равнину, и конь солдата медленно тащился сквозь усиливающуюся метель.

Солдат морщился от мороза и, всё больше сожалея о затее с могилой, то и дело останавливался, рассматривая каждую кочку или овраг на обочине — в поисках места попроще. В голове звучал приказ старшего о "цивилизованном" захоронении. Мерзлая земля под ногами звенела от каждого удара лопаты, и вскоре солдат почувствовал, что силы покидают его быстрее, чем он ожидал. В метельном хороводе вдруг показалась глубокая яма для отходов, и он, бросив взгляд на замотанное тело, обречённо вздохнул. Решение пришло само собой.

Бросив саван в тёмную яму, он не заметил, как в момент, когда труп коснулся снежного покрова, солдат пристально уставился куда-то вдаль, хотя если бы он опустил свой взгляд в яму, то мог бы заметить кое-что странное. К его несчастью, судьба покойной женщины интересовала его сильно меньше, чем плывущие по небу облака. Лошадиное ржание вернул солдата к действительности. Мгновенно перекинув ногу через седло, он повернул лошадь, даже не обернувшись, и, собрав остатки сил, направился обратно.

После того как солдат небрежно бросил тело в глубокую яму, саван медленно распрямился, разворачиваясь словно сам по себе, и скользнул вниз, как бы растворяясь среди обледенелых мусорных отбросов. Внезапно снег вокруг начал двигаться, будто пробуждённый присутствием этого незваного гостя. На его поверхности проступили тонкие трещинки, покрытые инеем, а ледяные кристаллы стали таинственно кружиться, как в заклинании. Казалось, холодная мгла сама готовилась поглотить принесённое тело в жертву.

Снежный покров внутри ямы стал напоминать нечто живое, и по мере того как белая масса клубилась, тонкие очертания начали вытягиваться вверх. Медленно и неумолимо они принимали форму призрачного силуэта, который, будь он немного внимательнее, солдат мог бы заметить в свете луны. Высокая, худая фигура, из тумана и инея, казалась неподвижной и одновременно жутко насторожённой, словно таилась в глубине темноты, готовая подняться и шагнуть навстречу нарушителю. Но солдат, занятый мыслями о холоде и возвращении, был уже в десятке метров от ямы и не оглянулся. Силуэт же, оставаясь неподвижным, словно вытканный самой стужей, продолжал вырисовываться всё чётче, его очертания становились всё более грозными, а глаза, в которых отразился лунный свет, вспыхнули мимолётным синим пламенем, будто свидетельствуя о давней обиде и готовности воздать за несправедливость.

Ночь опустилась на дом, окутывая его сырой тишиной, которую нарушали лишь потрескивания древнего дерева, будто шепчущего о чем-то давно забытом. Комнату едва освещала тусклая луна, чей свет проникал сквозь щели в ставнях, ложась на грубо отесанные стены и рассыпанные по полу соломенные остатки постели. В этом холодном свете казалось, что вся комната дрожит от неестественного напряжения, и даже ветер за окном, словно застыв, не решался шевелиться.

Старший солдат проснулся с глухим стоном — он чувствовал, как что-то тяжелое придавило его грудь, не давая вздохнуть. В тусклом ночном свете перед ним возник силуэт существа, чудовищно чуждого нашему миру. На груди солдата сидело маленькое, скрючившееся, приземистое существо с блестящей, влажной кожей, словно бы натянутой на его костлявое тело. Мышцы под кожей перекатывались, как у зверя, готового к прыжку, а уродливая морда с торчащими жилами и острыми скулами сверкала немигающими глазами, черными, как колодцы. Длинные руки домового заканчивались тонкими, как иглы, пальцами, которые упирались в плечи французского солдата, не давая тому пошевелиться.

Домовой ухмыльнулся, и во рту показались острые зубы, тонкие и неровные, как сломанные иглы  в голосе его был смертельный холод, который пронизывал француза до самого сердца.

— Три ошибки, вы совершили три ошибки — начал домовой, ухмыляясь так, что все его тело затряслось. — Первая — вы издевались над местными. Вторая — глумились над трупом той, кто обо мне заботился, — голос существа срывался на низкий, утробный смех. — Но третья, самая страшная — его глаза вспыхнули так ярко, что в глубине солдат увидел мелькнувшие силуэты загубленных душ, — разбили мою любимую тарелку.

У лежащего в кровати солдата перехватило дыхание, а на лице застыла гримаса ужаса. В этот момент дверь заскрипела, и в комнату шагнул младший из французов. Его взгляд наткнулся на то, что сидело на груди товарища, и его охватил дикий ужас. Он медленно поднял руку, крепко сжимая в ней ружьё, прицелился и — с бешеным страхом, стараясь не промахнуться, нажал на спусковой крючок.

Выстрел гулко разорвал тишину. В пороховом дыму стало видно, как грудь старшего солдата дёрнулась вверх, кровь брызнула в лицо младшему. Домовой исчез, и дым клубился в воздухе, заполняя комнату резким запахом гари и страха. Младший солдат в панике оглянулся, но уже ощущал тяжёлое дыхание позади себя. Домовой возник словно из воздуха, но теперь его конечности вытянулись, изогнувшись в уродливые, неестественные формы, а глаза будто ещё больше наполнились тьмой.

Солдат схватил висевший на поясе нож, и намеревался сделать выпад в сторону этого существа, но домовой шагнул к нему так стремительно, что его длинные костлявые пальцы молниеносно обвили солдатскую шею, как смертоносные клещи. Француз, ошеломленный и обезумевший от ужаса, всё ещё не мог поверить своим глазам. Крепче взявшись за рукоять оружия, он попытался развернуться, чтобы защититься, но запнулся и поскользнулся из-за состояния растерянности, падая лицом вперёд на собственное оружие. Лезвие ножа вошло в его грудь точно между рёбер. Рядом раздалась хриплая и почти издевательская насмешка существа.

В последний миг, перед тем как солдат окончательно осел на пол, домовой наклонился к его лицу, будто наслаждаясь зрелищем агонии. Его дыхание было тяжёлым, похожим на свист ветра в густом лесу, а взгляд не предвещал ничего хорошего. Француз, замерший на полу, посмотрел на него с ужасом, но его дыхание оборвалось, и вскоре комната погрузилась в полнейшую тишину.

Скрипнув половицами, домовой медленно повернулся и заметил тень, мелькнувшую за дверью. Миша, прячась в темноте, наблюдал за всем происходящим, и сердце его бешено колотилось. Он знал, что уже не убежит. Домовой шагнул вперёд, и, заметив, как мальчишка отшатнулся, его грубые черты смягчились. Фигура домового, казалось, уменьшилась до размеров мальчика, морщинистое лицо приобрело доброжелательное выражение и человеческие черты, а длинные когти стали короче.

— Тебе нечего бояться, малыш, — произнёс он теперь уже более спокойным голосом, похожим на усталый шёпот. — Твой брат единственный, кто сберёг веру в старинные обычаи. И я помогу ему и тебе... как ваш род помогал мне все эти годы.

Миша отступил ещё на шаг, но, подавив страх, наконец смог спросить:

— Ты... поможешь нам защитить и остальных?

Домовой тихо хмыкнул, словно слова мальчишки позабавили его.

— За пределы этого дома я не уйду даже если захочу, но... — он окинул комнату взглядом и, наконец, кивнул, — эти гадкие пришельцы разбудили моего друга, и он уже на пути к вашим врагам.

В тот же миг Миша услышал гул и шум снаружи. Он выглянул в маленькое запотевшее окно и увидел, как метель кружилась над улицей, а среди хаоса снежных вихрей вдалеке виделись смутные тени — растерянные французы, выскакивающие из домов с оружием, направленным на, казалось, саму метель.

Французы, едва успев выскочить наружу, не понимали, против чего или кого им предстоит сражаться. Они метались по дворам, вскидывали сабли и мушкеты, пока сильный порыв ледяного ветра сбивал их с ног, отталкивал к стенам, оставляя на коже кровавые царапины. Снег кружил всё плотнее, а в каждом его вихре, казалось, мелькали силуэты — тени тех, кто вернулся, чтобы защитить свою землю.

Миша с замиранием сердца наблюдал, как страх и растерянность охватили захватчиков. Буря становилась сильнее, поднимая снежные сугробы, обрушивая их на солдат, захлёстывая их с такой силой, что они начали кричать, звали своих товарищей, но те тоже исчезали в метелях, словно растворяясь в ночи. Некоторые упали на колени, пытаясь перекреститься, другие бросили оружие и помчались прочь, но ветер бил их в лицо, как яростные удары кулаков.

Существо за спиной Миши — домовой — тихо усмехнулся, словно удовлетворённый происходящим.

— Они пришли и брали, не считаясь ни с чем, — произнёс он, не глядя на мальчика. — Но земля не терпит тех, кто унижает её детей. Мой друг пробудился из-за осквернения этой земли, и теперь этот лёд — их приговор.

Миша, оторвав взгляд от окна, почувствовал благодарность и облегчение, но его всё ещё волновала одна мысль.

— Они больше не вернутся? — тихо спросил он, поднимая глаза на домового.

— Нет, — ответил он, помедлив. — Эти точно не вернутся. Но это не значит, что не будет других...

Смотря в окно Миша уже напридумывал  множество вопросов для домового: про то, чем он занимается всё это время и как ему их молоко, про этого снежного духа-защитника, кто такие эти "другие" и когда они придут. А ещё Мише хотелось познакомить с домовым своего брата Андрюшу, он бы точно обрадовался. Но когда Миша снова повернулся к своему новому знакомому того не было в комнате. 

Вернувшись в комнату, где крепко спал его брат, Миша заметил, что молока в самодельной посуде больше нет. Мальчик долго не мог заснуть думая о произошедшем за ночь, но в итоге усталость взяла своё.

На рассвете, когда буря стихла, поселение окутала странная, звенящая тишина. На улицах валялись брошенные ружья и сабли, наполовину занесённые снегом, а от французских солдат не осталось и следа, как если бы сама земля затянула их в забвение.

Андрей проснулся и наткнулся на старшего брата, стоявшего у окна с отрешённым, но спокойным выражением лица. Миша обернулся и, будто по-заговорщически, улыбнулся.

— Они ушли, все французы ушли — тихо сказал Миша. — Нам больше не нужно бояться. Помог нам твой домовой, Андрюш, очень помог.

Андрей смотрел на него, недоверчиво прищурившись.

— Домовой... Ты правда думаешь, что это был он?

Миша кивнул, его глаза сияли странной уверенностью.

— Вы с мамой всегда оставляли ему молоко, и он отплатил. Теперь всё стало иначе, понимаешь? Я видел его своими глазами!

Но Андрей только пожал плечами, взрослый и серьёзный не по возрасту.

— Домового не существует, Мишка. Это всё сказки. — Он едва улыбнулся, но в его взгляде отражалась грусть и лёгкая недетская горечь. — Пора повзрослеть.

Миша смотрел на брата, не зная, как ответить на это. В груди у него шевельнулось какое-то чувство, смешанное с сомнением и надеждой. Но теперь он знал, что мир полон тайн и сил, которые остаются невидимыми, пока они не станут нужными.

И лишь вечером, когда братья ужинали в их спальне, Андрюша вдруг заметил, что где-то в глубине комнаты мелькнула тень, быстро исчезнувшая в дальнем углу. Он отвёл взгляд, не позволяя себе в это верить, но в сердце — где-то очень глубоко — теплилась искорка сомнения, что мир всё-таки больше, чем он представлял и он очень обрадовался, что в этот момент в комнату вошёл Миша, с кувшинчиком молока в одной руке и тремя кружками в другой.

***

— Какая трогательная история... — тихо произнесла Алиса.

— А главное, что всё закончилось очень справедливо. — подметил Кирилл и тут же добавил, — Но всё же хотелось услышать что-то более современное и правдоподобное. Миша из твоей истории был явно младше нас и  уже не верил в домового. 

— И зря не верил вообще-то! К тому же, кто вообще сказал, что страшные истории должны быть реалистичными? Они должны пугать. Я вот, когда приеду домой, уж точно пару дней буду остовлять на ночь миску с молоком, а то мало ли. — включился в обсуждение Гоша и с присущей ему шаловливой ухмылкой продолжил, — Ты то сам, готов рассказать историю? Покажешь мастер-класс.

— Да-да, а то нашёлся тут критик, — вступился за собственную историю Вадим. — Мы будем очень внимательно слушать.

Кирилл приосанился, выдержал театральную паузу и прокряхтел:

— Кхм-кхм... Реализм конечно не обещаю, но за то это история можно сказать из первых уст. Сидел я значит...

В этот момент своего друга перебил Гоша:

— Извини, что перебил, Кир, но давайте под эту историю заварим чай. Вижу что у всех ещё остались зефирки, а у меня как раз есть чай с мелиссой. Самое то на ночь. Я быстренько за ним схожу, вы пока тут кипяточек организуйте. 

После этих слов, Гоша быстрым шагом пошёл к палатке, споткнулся по пути о какую-то корягу, после чего он показал ребятам большой палец вверх, мол, всё в порядке и скрылся в их лесном жилище.