Глава Третья. Статуя
После того как чай был заварен и все снова расселись вокруг костра, Кирилл продолжил свой рассказ:
— Надеюсь в этот раз все готовы слушать? — слегка недовольно сказал парень, сделав после этого большой глоток чая. К его удивлению кипяток действительно оказался кипятком. Разумеется подавать виду, что его рот ошпарило было нельзя. Кирилл очень надеялся, что в ночном полумраке никто не увидит, что его глаза предательски заслезились. Чтобы пауза не казалась уж очень затянувшейся, он продоложил:
— Так вот, сидел я значит в полицейском участке...
— Что?! — одновременно выпалили Вадим и Алиса.
— А я говорил, что не стоило шпионить за нашим учителем физики. — Добавил Гоша
— Во-первых, я там сидел, чтобы написать заявление, а не потому что совершил что-то незаконное, а во-вторых, я следил не за простым учителем, а возможным членом тайного культа. И вообще, история сейчас не об этом. — Раздражённо ответил Кир.
— А что за история с физиком-культистом? Мне про неё никто не рассказывал. — Алиса с очень заинтересованным видом посмотрела на Кирилла.
— Если вам действительно интересно, то следующей историей я расскажу про физика-культиста, но пока что вы мне не даёте рассказать вообще ничего. Более того, моя история ещё и связана с тем самым Димой и возможно поможет нам пролить свет на их с Лизой исчезновение! — ответил Кирилл, придав загадочной интонации своему голосу.
— Ладно, Кир, извини. Но про физика потом тоже расскажи. — заинтригованно сказала девушка.
— Надеюсь я начинаю это в последний раз. В общем, сидел я значит в полицейском участке, в очереди к участковому, а передо мной парень лет 20–25...
***
Очередь к участковому тянулась медленно, вязко, словно жвачка, которую пока плохо разжевали. В прокуренном, плохо освещённом коридоре сидели люди, каждый со своими проблемами: кто-то прятал лицо в воротник, кто-то сердито постукивал ногтем по телефону, а кто-то устало вздыхал, вперившись взглядом в облупившуюся стену.
Дима нервно барабанил пальцами по краю потрёпанной папки, в которой хранились отчёты о выполненных общественных работах (об этом гласил большой заголовок на лицевой стороне папки). Очередь к участковому стояла на месте, а сидящий рядом с ним подросток лет шестнадцати не отводил от него взгляда (это, кстати, был я). Наверняка я выглядел так, будто и сам недавно влип в неприятности, но пока ещё не решил, как к этому относиться. По крайней мере именно такие эмоции я испытывал. Не каждый день, знаете ли, в нашем городке появляются тайные общества, а твои лучшие друзья отказываются помочь их разоблачать
— Чего уставился? — хмыкнул Дима, пытаясь игнорировать мой пристальный взгляд.
— Да так... Ты же общественные работы выполнял? — Я наклонился ближе, с любопытством разглядывая папку. Я был очень рад, что в этой цитадели уныния и скуки назревал хоть какой-то диалог.— Чего делал?
Дима усмехнулся, качнул головой и, чуть помедлив, заговорил:
— Ухаживал за статуей в старой части парка. Странное наказание, да? Я и не знал, что там вообще что-то есть, пока меня туда не отправили.
Я молча ждал продолжения. потому что в глазах моего собеседника появился какой-то слегка безумный блеск. История обещала быть интересной. Дима, пожав плечами, продолжил:
— Я думал, что там будет что-то банальное — заросший монумент какому-нибудь революционеру или неизвестному герою времён войны с французами. Но когда пришёл, увидел, что это статуя пожилого мужчины в длинном плаще и шляпе, сидящего на лавке. В отличие от всего вокруг, статуя была в хорошем состоянии. Ну, не считая слоя пыли, паутины и птичьего помёта.
Дима помедлил, вспоминая тот день.
— Предварительно мне выдали ведро с водой, тряпку, щётку и велели чистить. Честно говоря, было жутковато. Вокруг ни души, только деревья, которые будто сговорились наклониться поближе, скрывая лавку в тени. Я начал протирать статую, стараясь не думать о том, как неуютно мне было в этом месте. И вот, когда я смочил тряпку и коснулся плеча этой фигуры... — он сделал паузу, бросив взгляд на Кирилла, — статуя вздохнула.
Конечно я даже не моргнул. В тот момент я подумал, что Дима решил меня просто напугать. Разумеется, я прямо ему сказал, что не верю в этот бред:
— Да ладно, гонишь.
— Хотел бы я, — тихо рассмеялся Дима. — Я отпрыгнул, едва не сбив ведро, сердце колотилось так, будто я пробежал марафон. А он... он просто сидел. Не двигался, не шевелился. Но я был уверен, что только что слышал этот вздох. И знаешь что? Я не мог уйти. Ведь нужно было закончить работу.
Он помотал головой, будто сам удивляясь собственным словам.
— Тогда я подумал, что мне просто показалось. Знаешь, как бывает — услышишь что-то, а потом убеждаешь себя, что это просто шум ветра. Я снова поднял тряпку и медленно провёл ею по плечу статуи. И тогда... он повернул голову.
Я наклонился ближе, наверняка широко раскрыв глаза, уж очень убедительно звучал его голос:
— Ты хочешь сказать...
— Я хочу сказать, что эта чёртова статуя посмотрела на меня и улыбнулась.
Теперь мне стало действительно интересно. Я попросил его продолжить свою историю:
— А отработка оказалась интереснее, чем ожидалось... И что же ты делал дальше?
— Я застыл, не зная, как реагировать, что мне ещё оставалось? Моё сердце бешено колотилось, а руки, державшие тряпку, слегка подрагивали. Тем временем статуя даже не шевельнулась, не проявила никаких признаков угрозы. И тут... Она заговорила, прям ртом. Прикинь?
— Ты выглядишь обеспокоенным, — произнёс голос. Он звучал ровно, спокойно, без малейшего оттенка эмоций и приглушённо, будто бы из железной бочки.
Я сглотнул образовавшийся в горле ком.
— Да, а ты бы не был? — буркнул я, чуть отстраняясь от статуи. — Ты... ты каменный. Ты же не должен говорить.
— Это утверждение или вопрос? — поинтересовался статуя. — Я не вижу причины, по которой меня следует бояться.
— Ты, чёрт возьми, ожил! — В ту же секунду я и сам почувствовал, насколько нелепо это прозвучало. Но что было ещё нелепее — так это сам факт происходящего.
— Ожил? — задумчиво повторила статуя. — Но разве чтобы ожить не нужно до этого быть мёртвым?
Я нахмурился. Хотелось сказать, что статуи вообще не живые, но что-то в этом разговоре сбивало с толку. Статуя говорил так, будто его существование в этом виде — обычное дело. В его голосе не было ни малейшего удивления, ни осознания своей странности.
— Извини, мне надо тебя вроде как привести в порядок. На тебя птицы типа гадили и всё такое, в общем, разрешишь? — В этот момент я решил, что пока буду делать вид, что всё происходящее это норма, тем более отработку просто так не проставят. В каком-то смысле я даже был рад, что буду заниматься этим не в одиночестве. Я решил подробнее выяснить что за существо мне предстоит... Эм-м, облагораживать:
— Ты всегда был таким? — спросил я, осторожно проводя тряпкой по плечу каменного истукана.
— Каким?
— Живым или типа того.
— Насколько мне известно, да. Хотя я не имею возможности проверить.
— То есть... ты не помнишь момента, когда стал каменным? Или того, кем был до этого? Или как тебя таким свояли?
— Это предположение требует знания о "до" и "после", — рассудительно заметил статуя. — Я мыслю, следовательно, я существую. Этого достаточно.
Я фыркнул. Тоже мне, нашёлся умник. Цитирует какого-нибудь Сократа и самоутверждается за счёт других. Может если бы я жил сотни лет, то тоже столько знал. На меня хотя бы птицы не гадили...
Здесь я обязан был поправить Диму, сами понимаете, поэтому и перебил его историю:
— Декарта, статуя цитировала Декарта. Это, кстати достаточно забавно, потому что...
— Так, малой, будешь умничать и я тебе вообще ничего не расскажу. Теперья и сам знаю, что это Декарт. — Достаточно резко ответил мой собеседник.
— Ладно-ладно, продолжай. Тем более очередь пока вроде даже не планирует продвигаться. — И он продолжил с того же диалога на котором я его перебил:
— Это вообще ни черта не объясняет. Тебя кто-то сделал, поставил здесь, а теперь я обязан тебя чистить. Имя у тебя хотя быесть?
— Имя? — повторил статуя. — Не уверен. Здесь была табличка, но надпись на ней стерлась.
Я прищурился, наклонившись к основанию. На табличке действительно остались лишь неразборчивые буквы, а первая из них — отчётливая «Г».
— Г... — Я задумался, потом усмехнулся и решил дать ему первое прешедшее в голову имя. — Ну, допустим, Гриша. Нормальное имя.
Статуя не возразил, и я кивнул будто бы и ему, и сам себе.
— Ладно, Гриша, давай-ка я тебя хотя бы от птичьих шалостей дочищу, пока ещё день не кончился.
Статуя молчал, а я продолжил возиться с тряпкой, в голове всё ещё осмысливая происходящее. Теперь страх немного отступил, уступая место странному, почти детскому любопытству. Каменный мужчина не двигался, не нападал, не проявлял враждебности. Наоборот, он казался каким-то... разумным, хотя и очень странным.
Когда на город постепенно стали опускаться сумерки, Гриша снова прогундел:
— Дима.
Я вздрогнул, так как не помнил, чтобы называл ему своё имя.
— Чего?
— Что такое быть живым? Ты спросил всегда ли я был "ну типа живым". Чтобы ответить на этот вопрос — мне нужно знать что это значит.
Я замер с тряпкой в руке и открыл рот, собираясь ляпнуть что-то первое, что пришло в голову, но вдруг понял, что не знаю, что сказать. Вопрос казался простым, но в то же время... диким. Как будто кто-то взял и спросил у меня, почему небо голубое, но при этом вложил в этот вопрос что-то глубокое, почти пугающее.
— Эм... ну... — Я почесал затылок. — Быть живым — это... ну, это когда ты живой. Дышишь, ходишь, чувствуешь...
— То есть я живой? — безо всякого пафоса спросил Гриша.
— Нет! — Я вспылил. — Ну, то есть... Чёрт, конечно, нет! Ты каменный! Я вот живой, а ты просто... статуя.
— Почему ты живой, а я нет? — ровным тоном спросил Гриша. — Ты думаешь, что жив, потому что чувствуешь и дышишь?
— Да! — Дима фыркнул. — У меня кровь в жилах течёт, мысли в голове роятся, порой даже с перебором. Я не знаю, просто... живой!
— А уверен ли ты в том, что живее меня? Мыслить я могу, а течёт ли что-то во мне мы узнать не можем — ответил Гриша.
— Ты совсем дурак?
— Насколько мне известно дураками называют наиболее глупых и нелепых представителей общества. Я пока знаком только с тобой и могу сделать вывод, что я точно не дурак.
Я раздражённо дёрнул тряпкой и вытер остатки птичьего помёта с его каменной шляпы.
— Всё с тобой ясно, — пробормотал я. — Философ, блин.
Оставшийся путь до дома я шёл в задумчивости. Вопрос не выходил из головы, раскручиваясь там странной спиралью. Я-то думал, что буду просто протирать камень от птичьего дерьма, а не заниматься экзистенциальными беседами с чёрт знает чем... или кем?
Вскоре я добрался до квартиры, где меня встретила бабушка.
— Ты где шлялся? — сварливо спросила она.
— Исправительные работы, ба, в городском парке, я же говорил — буркнул я, проходя на кухню. Оттуда соблазнительно пахло бабушкиными пирожками.
— Тоже мне наказание... по паркам шляться да лавочки чистить. В мои годы таких остолопов...
— В твои годы динозавры ещё по земле ходили, — пробормотал я.
Бабушка шлёпнула меня полотенцем, но беззлобно. Я закатил глаза и ушёл в свою комнату, прихватив тарелку с пирожками. Поставив тарелку на компютерный стол, я кинулся на кровать. "Что такое быть живым?" — эхом отдавалось у меня в голове. Я зарылся лицом в подушку и раздражённо вздохнул. За одно этой статуе стоило сказать "спасибо" — рой мыслей про расставание с девушкой, осознание того что я медленно качусь по наклонной и прочее самобичевание впервые за долгое время сменилось важным философским вопросом: "Что значит быть живым?". Главное не начать загоняться. Завтра ещё и снова идти в тот чёртов парк. И снова встречаться с Гришей. Может он вообще мне приснился? В любом случае, ответ я ему сформулирую...
На следующий день я хотел придти в парк уже подготовленным, поэтому встал пораньше и полез в интернет. В первую очередь я погуглил «что такое жизнь», «жизнь определение», «биология жизнь» и понял, что это сложнее, чем мне казалось изначально. Сначала были очевидные ответы: жизнь — это способность к размножению, росту, метаболизму и бла-бла-бла. Потом пошли философские определения и статьи о сознании, самоидентификации и даже о том, что жизнь может быть чем-то, что вообще не укладывается в привычные рамки нашего понимания. Это оказалось даже интересно. Про этого твоего Декарта я в итоге тоже прочитал, мелкий.
В итоге я всё утро на это потратил и даже не заметил как наступило время выдвигаться на отработку. Я не успел позавтракать, но, к счастью, со вчерашнего вечера остались бабушкины пирожки и взял их с собой. К моему облегчению истукан снова был на месте, а значит вчерашний день не был галлюцинацией.
В этот раз мне выдали метлу и велели прибрать територрию вокруг статуи. А мусора там было очень много. Либо Гриша ведёт максимально разгульный образ жизни, либо эту заброшенную часть парка облюбавали любители покурить, выпить и... Подробности я, пожалуй, опущу потому что мы в отделении полиции, а ты ещё школьник.
Короче, я жевал бабушкины пирожки, сидя у подножия статуи, и пытался объяснить всё то, что вычитал в интернете Грише, но чувствовал, что у меня абсолютно ничего не выходит. Все эти философы смешались в одну кучу, а мой собеседник не подавал никаких признаков жизни, хотя скорее всего он просто очень внимательно слушал мои сумбурные попытки что-то объяснить то ли ему, то ли самому себе. В какой-то момент меня это утомило и я решил закончить:
— В общем, если отбросить философию и вернуться к биологии, то живые существа едят, пьют, растут, размножаются... Ну, короче, ты не живой.
Гриша помолчал, а потом спросил:
— А вот твои пирожки. Зачем ты их ешь? По моим предположениям ты уже не должен чувствовать голод примерно два пирожка назад. Это потому что тебе вкусно?
— Ну да, конечно вкусно. У меня остался один с картошкой и один с яблоком, хочешь?
— Я не чувствую вкуса. — Что-то странное было в его голосе. Он будто впервые излучал разочарование. Даже не так, он впервые имел хоть какую-то эмоциональную окраску. В этот момент я почувствовал себя немного виноватым, будто это из-за меня первой эмоцией этого существа было что-то негативное. Казалось, что все философы о которых я сегодня читал смотрят на меня с укором. Тут ведь как? Если в первые что-то попробуешь, а оно окажется плохим, то потом эта вещь тебе никогда в жизни не понравится.
Я молчал около 5 минут, погружённый в эти мысли.
— И запахов тоже не чувствую, — перебил мои раздумья Гриша. — Это важно для жизни?
— Чёрт возьми, конечно! Без этого жизнь скучная! — Я усмехнулся. — Значит, ты точно не живой. По крайней мере пока... — появившиеся, хоть и еле уловимые, эмоциии в голосе статуи будто говрили о том, что этот истукан имеет все шансы стать человечнее и, раз нам с ним предстоит ещё долго проводить время на едине, я могу попытаться ему в этом помочь. И тут он задал вопрос, который ещё больше меня раззадорил:
— Тогда что такое эти чувства? Возможно ли их приобрести?
— Прекрасный вопрос, Гришка! Завтра постараюсь тебе на него ответить. — Собрав свои вещи и метлу, я отправился домой.
Ночь выдалась непростая. Стоило мне только вернуться домой, как я сразу врубил ноут и снова залез в интернет. На этот раз я решил разобраться, что такое чувства.
Начал с самых простых – тех, что можно объяснить логически. Вкус, запах, осязание. Это понятно: рецепторы, сигналы в мозг, обработка полученных данных. Я даже полез читать, как устроены вкусовые рецепторы, узнал, почему мы различаем сладкое, горькое, кислое и солёное. Потом перешёл к запахам – наткнулся на кучу статей о том, как аромат напрямую связан с воспоминаниями и эмоциями. Например, почему запах свежескошенной травы может вызвать тоску по детству, а запах корицы – уют зимних праздников. "Эх, Гриша, сколько же ты всего упускаешь", – подумал я.
Но на этом я не остановился. Если запах и вкус можно объяснить, то что насчёт страха? Злости? Радости? Вот тут началась самая жесть. Оказалось, что всё это вообще сложно разложить по полочкам. Кто-то говорил, что чувства – это просто биохимия, реакции мозга на раздражители, гормоны, медиаторы и всё в таком духе. Кто-то утверждал, что без эмоций человек не человек. Нашёл даже одного философа, который говорил, что мы вообще не можем мыслить без чувств, потому что любое наше решение – это смесь эмоций и логики. Короче, завис я над этим вопросом до самой ночи, а потом и вовсе заснул прямо за компом.
Проснулся я оттого, что бабушка трясла меня за плечо.
— Вставай, оболтус! Ты чего это, не спишь, не ешь, только в свои , эти интернеты уткнулся?
Я поднял голову и понял, что солнце уже вовсю светит. Чуть не проспал эту долбаную отработку!
— Чёрт... — пробормотал я и схватился за телефон. Времени было в обрез.
— Опять ты со своими «чёрт» Других слов больше нет? Грешно это... — вздохнула бабушка, но протянула мне пакет с ещё тёплыми пирожками. — На, бери с собой, раз уж с утра опять не ел.
— Спасибо, ба, — буркнул я на ходу, зашнуровывая кеды.
— А что хоть искал-то всю ночь? Опять эти свои китайские мультики смотрел? — пробурчала она, складывая полотенце.
Я замер, не зная, как объяснить. Ну не говорить же, что я всю ночь гуглил, как статуе объяснить, что такое чувства?
— Я... Эм... Ну, пытался понять, что такое чувства.
Бабушка сперва удивлённо подняла брови, а после усмехнулась.
— И к чему пришёл, умник?
— Да вот, кажется, что не к чему. Всё слишком сложно.
— Ох, Димка, чувства у всех разные. Не ищи ответа в интернетах, просто живи. — Она махнула рукой. — А теперь марш, а то опоздаешь!
Я вылетел из квартиры и на всех парах помчался в парк, попутно заскочив за интсрументами для уборки.
Гриша был на месте. Как всегда, неподвижный, но в этот раз его взгляд казался другим, внимательным что ли. Сам факт того, что у него появился "взгляд", казался чем-то необычным и делал его чуть человечнее.
— Доброе утро, Гришка, — бросил я, жуя бабушкин пирожок. — Ты спрашивал про чувства? Ну, держись, я тут столько всего узналш. Твоя каменная бошка просто в щепки разлетится!
— Мне бы не хотелось, чтобы моя голова пострадала. Мы конечно не знаем, смогу ли я существоать без неё, но проверять мы не будем. — С немного угрожающей интонацией сказала статуя.
— Это же просто шутка, Гриш.
— Шутка? — в его голосе было чуть ли не детское недоуменее.
— Про шутки я тебе в другой раз расскажу, а пока слушай вот что...
Я начал с простого — объяснил про вкусы и запахи, как они работают. Потом перешёл к сложному. Рассказывал, что страх — это инстинкт выживания, а злость — защитная реакция. Что радость — это выброс дофамина, а грусть — сложное сочетание гормонов и воспоминаний.
— Короче, был ещё такой типок, Юм, и вот он говорил, что мы не можем думать без чувств. Что вся наша логика — это просто способ оправдать то, что мы уже чувствуем.
Гриша молчал, видимо, переваривая. Потом заговорил:
— Значит, если я не способен чувствовать, то и не способен мыслить, а значит меня не существует?
— Ну... ты говоришь. Ты анализируешь. Значит, что-то там у тебя работает. — Мне стало страшно, что я сейчас вызову у статуи экзестенциальный кризис, но было приятно, что теперь я знаю значение слова "экзестенциальный".
— Но я не чувствую. Выходит, я не жив? — ответил мне мой каменный товарищ.
Я задумался. Вчера я бы точно сказал «да», но после всей той ночной читанины ответ уже был не таким очевидным. Гриша думал, задавал вопросы. Это ведь тоже что-то да значит, верно? К тому же ему как будто хотелось быть живым, а мне не хотелось его расстраивать.
— Пока мне сложно ответить. Но знаешь что? Я помогу тебе разобраться, — усмехнулся я — Раз ты уж спросил про чувства, давай начнём с простого.
— Ты сегодня активнее, чем был в первый день нашего знакомства и без остановки говоришь. Не называешь меня дураком, иногда улыбаешься и в глазах появился какой-то блеск. Это называется "радость"?
— Я об этом не задумывался, но ты чертовски прав, Гриша.
— А чему ты радуешься? — с интересом спросила статуя. — Этот вопрос вновь заставил меня задуматься. а действительно, чему? Ещё недавно я думал только о том, что меня бросила девушка на которой я хотел жениться и вместо которой я отбываю наказание на общественных работах, живу с бабкой, которая меня постоянно пилит, вечно нет денег и постоянной работы. А самое страшное — мне абсолютно ничего не интересно и сама жизнь казалась чем-то трудным или даже не имеющим смысла. Но ответ пришёл сам собой:
— Я радуюсь тому, что эта часть парка уже не выглядит такой заброшенной благодаря мне, радуюсь этому вкусному пирожку и, конечно же, радуюсь моему прекрасному новому собеседнику, пусть он и слегка чудной.
— Возможно я не чудной, а вполне нормальный для статуи.
— Это нам и предстоит выяснить! — не сдерживая улыбку, ответил я.
Следующие три недели пролетели незаметно. Каждый будний день после утреннего подзатыльника от бабушки и завтрака, я отправлялся на отработку, где меня ждал Гриша. Мы говорили обо всём подряд. Я даже попытался научить его шутить, но это вышло катастрофически плохо. Он либо не понимал суть, либо выдавал что-то настолько нелепое, что я не знал — смеяться или плакать. Спустя несколько таких попыток я решил, что с юмором у него всё совсем плохо, и переключился на другие темы. Мы обсуждали дружбу, отношения, науку, искусство и многое другое. Однажды я упомянул, что не понимаю, зачем люди вообще женятся, не считая юридической составляющей, если всё заканчивается разводами, и Гриша ответил, что не может знать наверняка, но, возможно, брак — это просто попытка двух людей договориться, что они будут вместе даже тогда, когда всё станет сложнее. Эта мысль меня зацепила, хотя я не подал виду.
Как-то раз разговор зашёл о семье, и я рассказал Грише, почему живу с бабушкой. Родители, мягко говоря, были не самыми лучшими людьми. Их лишили родительских прав, и мне повезло, что бабушка не дала мне угодить в детдом. Конечно, она бывает ворчливой, да и характер у неё тот ещё, но теперь, рассказывая о ней Грише, я понял, что на самом деле она мне не безразлична. Она беспокоится, чтобы я не замёрз или не связался с очередной дурной компанией, будит на отработку, после очередной ночи чтения, а какие шикарные пирожки она печёт! Я признался, что раньше мне казалось, что она просто меня пилит, но теперь я начал понимать, что всё это забота, просто в её исполнении. Гриша молчал какое-то время, а потом сказал, что забота – это, кажется, важная часть дружбы и я точно его друг, потому что вообще единственный кто о нём заботится. Кто бы мог подумать, что меня растрогают слова статуи? Я его тогда даже обнял, хотя и знал, что он ничего не чувствует.
На этом откровения не закончились. В один из дней я рассказал ему, как попал на эти общественные работы. Как после наших успешных "дел" с Лизой на меня вышли ребята, с которыми лучше бы не связываться. Как сперва это было весело, адреналин, ночные "движухи", лёгкие деньги. Как подтянул в эту тусовку и Лизу, которой было жутко интересно на какие такие "дела по-серьёзнее" я начал ходить. И как потом началась жесть, из которой выбраться оказалось не так просто, а закончилось всё той ещё подставой и мне (или правильнее сказать Лизе) очень повезло отделаться именно таким наказанием. Я рассказал, что теперь жалею. Что если бы мог вернуть время назад, то выбрал бы другой путь. И это было искренне. Мой каменный собеседник слушал внимательно, а потом сказал: "Любой злодей может стать героем, если осознает свои ошибки и начнёт их исправлять. Как минимум, ты уже стал героем для этого парка. Оглянись вокруг". И только тогда я понял, насколько сильно изменилось это место за почти месяц. Кусты были аккуратно подстрижены, мусор исчез, выложена новая тропинка, даже фонтанчик с питьевой водой, который раньше был ржавый и забит грязью, теперь снова работал. А ещё в дупле одного из деревьев поселились белки — я видел, как одна из них ловко прыгала по веткам. Я осмотрелся и понял, что да, не всё потеряно. А главное – у меня появился друг.
Обратив внимание, что очередь постепенно доходит и до нас, Дима ускорил свой рассказ:
Последний день отработки выдался тёплым и солнечным. Листья на деревьях уже окончательно распустились, воздух был свежий, и в парке почему-то было особенно спокойно. Я подметал дорожку у Гриши и с какой-то странной лёгкостью думал о том, что сегодня мой последний рабочий день. Но, вопреки ожиданиям, это не вызывало у меня радости.
— Ну вот и всё, Гриш. Последний день, — сказал я, лениво проводя метлой по дорожке. — Странно, но я даже привык сюда приходить. — В этот момент я заметил, что на шляпе моего друга красуется свежий след птичьей бомбардировки. Я тут же решил его протереть:
— Ты бы хоть пытался уворачиваться. А то протираешь тебя, протираешь... А толку? — предъявил я по-доброму.
— Ты ведь ещё вернёшься?— неожиданно спросила статуя, я вроде даже уловил в его голосе что-то похожее на беспокойство.
— Конечно. Ты от меня так просто не избавишься, — усмехнулся Дима. — Буду навещать тебя, рассказывать всякие новости, рефлексировать там... ну как обычно. короче.
Гриша, похоже, остался доволен этим ответом, потому что больше ничего не сказал. Какое-то время мы молчали, наслаждаясь тишиной. Потом я, сам того не желая (хотя подсознательно мне, конечно, нужен был этот разговор), заговорил о Лизе:
— Честно говоря, не знаю, что мне с ней делать. Вроде и злюсь, и обидно из-за расставания, хотя я ведь тут вместо неё, но... я же сам ей об этом не рассказал, да и изначально втянул её в это всё тоже я. И вообще, мне кажется, что до сих пор её люблю. Или это какое-то другое чувство? Похоже скорее на то. что меня что-то держит. но что именно? Короче, я запутался.
— Любовь — сложное чувство, — ответил Гриша после недолгого раздумья. — Но разве не лучше сосредоточиться на тех, кто сам проявляет к тебе любовь? Например, та девушка-бариста, о которой ты рассказывал. Ты говорил, что она всегда улыбается тебе и между вами непонятная мне "искра".
— Ну, да... — протянул Дима. — Но она ко всем так. Просто вежливая. Хотя остальным она на кофе рисует листочек, а мне сердечко. Вообще-то я не специально подсматривал...
— Или твоя бабушка. Она печёт для тебя пирожки. Ты даже сейчас ешь один из них, значит, её забота доходит до цели. — Продолжил свою речь Гриша.
Я усмехнулся, откусывая кусок пирожка.
— Вот уж не думал, что ты станешь давать мне советы по отношениям.
— Я не уверен, что до конца понял концепцию любви, но если мне когда-нибудь доведётся любить, я хотел бы, чтобы меня тоже любили в ответ. — Гриша задумался
Я было несного возразить, но вдруг Гриша продолжил:
— Впрочем, мне кажется, что в твоём случае симпатия баристы вполне очевидна. Только не спрашивай, откуда я это знаю.
Я фыркнул. Этот истукан меня заинтриговал
— Ну уж нет, теперь рассказывай. Откуда?
— Я не хотел тебе говорить, но все статуи умеют читать мысли. Даже тех. кто находится далеко. — Он сказал это максимально безэмоционально. Прямо как в первые дни нашего знакомства. Меня этот новый факт очень возмутил:
— Чтооо? И ты молчал? То есть всё это время, ты знал что я думаю? Да как ты... — Я уже готов был высказать целую тираду о том, что это мягко говоря не по-дружески, но статуя меня прервала:
— Это шутка. Мне показалось, что я понял как они работают. Нужно говорить абсурдную неправду, в которую нельзя поверить и из-за этой абсурдности становится смешно. Но ты почему-то поверил...
Я замер, ошеломлённо глядя на Гришу. И через считанные секунды меня почему-то разорвало со смеху.
— Гриша, да ты, блин, тот ещё стендапер! — я продолжил смеяться.
И тут произошло нечто неожиданное. Это был странный, скрипучий, даже немного пугающий звук, будто скрежет камня о камень. Я отшатнулся, но потом до меня дошло, что мой друг просто так смеётся и я его в этом поддержал.
— Ну ты и жуткий, конечно! Но молодец. Я горжусь тобой.
— Благодарю. Это было интересно. Возможно, я попробую смеяться чаще.
— Главное, не пугай прохожих, а то решат, что в парке водятся нечистые силы. У нас народ суеверный.
Мы ещё немного поговорили, а потом настал момент прощаться.
— Ну что, Гриш, на этом моя официальная работа окончена, — в этот момент рукой я отдал ему честь, — но, как я уже сказал, это не прощание. У меня есть план. В понедельник я снова зайду. И у меня будет сюрприз.
— Мне уже интересно, — отозвался Гриша. — Какая-то новая эмоция...
— Это я просто мастерски повесил интригу. а тебе теперь любопытно. Так сюрпризы и работают.
— Не уверен, что люблю такое, но буду ожидать
Я кивнул, бросил последний взгляд на своего друга и, широко улыбаясь, направился домой. Впереди меня ждали выходные, новые мысли и, возможно, новые решения. В тот момент я ещё не знал. что это моя последнея встреча с Гришей.
В воскресенье с самого утра я направился воплощать свой гениальный план, а именно на мастер-класс по лепке, который проводил какой-то заезжий заграничный художник и скульптор. Первые пару часов я чувствовал себя полным неумехой — мои "пирожки" больше напоминали картошку, а один и вовсе получился похожим на смятый носок. Но потом, когда я разобрался с глиной и инструментами, дело пошло лучше. К концу дня передо мной лежали несколько довольно правдоподобных пирожков — почти как у бабушки, только из камня. Я был чертовски доволен собой, хоть пальцы и гудели от усталости. Мне показалось, что если мой друг и сможет как-то отведать это прекрасное блюдо, то именно так.
После мастер-класса я зашёл в свою любимую кофейню, где меня снова встретила та самая бариста. В зале было тихо — я оказался последним гостем. Может, действительно стоит воспользоваться советом Гриши? Вчера я помог бабушке с уборкой по дому, и она прямо засияла от счастья, а когда я её обнял, то и вовсе пустила слезу. Видимо, я слишком глубоко ушёл в мысли, потому что девушка с чёрными вьющимися волосами, проколотой правой бровью и в круглых очках сама подошла к моему столику, не дожидаясь заказа.
Когда она поставила передо мной чашку капучино, то с улыбкой сказала:
— Осторожнее, это Острочино! Капучино со жгучим перцем, новинка месяца. Вы всегда заказываете что-то необычное, и я подумала, что вам понравится!
Я скептически посмотрел на напиток, взял чашку в руки, понюхал и осторожно сделал глоток. Во рту тут же разлилось приятное тепло, а за ним пришло лёгкое жжение от перца.
— Кстати, вы знали, что "острый" на самом деле не считается вкусом? — сказал я, ставя чашку на стол.
Она удивлённо вскинула проколотую бровь.
— В смысле?
— В буквальном. Наши вкусовые рецепторы распознают всего пять вкусов: сладкий, кислый, солёный, горький и умами. А вот жгучесть, как у перца, или холодок от мяты — это реакции нервных окончаний, которые отвечают за восприятие температуры. На самом деле ты просто ощущаешь лёгкий жар на языке, но мозг привычно интерпретирует это как вкус.
Бариста задумалась, склонив голову на бок.
— То есть, когда я ем острую пищу, мой язык будто загорает на солнце, но я просто этого не осознаю?
Я усмехнулся.
— Именно. Хотя я бы скорее сравнил с маршмеллоу в костре.
Она рассмеялась.
— Это уже зависит от степени остроты. Как вам, кстати, наш Острочино?
— Хм, больше солнце, чем костёр, — я улыбнулся и добавил: — Меня, кстати, Дима зовут, а тебя?
— Вероника, — в этот момент она ткнула пальцем на бейджик со своим именем и снова улыбнулась. — Для друзей просто Ника.
Мы оба засмеялись, и разговор потёк дальше — о кофе, еде, странных вкусовых сочетаниях. Кафе постепенно затихало: кофемашина перестала урчать, а Вероника преступила к уборке. В конце концов, она вытерла руки о фартук и бросила взгляд в окно.
— Уже темно, — заметила она.
Я посмотрел на пустую улицу за стеклом.
— Если хочешь, могу тебя проводить.
Она на секунду задумалась, а потом улыбнулась:
— Было бы здорово.
Я кивнул и допил оставшийся глоток капучино, ощущая на языке приятное тепло, которое почему-то теперь казалось чем-то большим, чем просто "острый вкус".
В этот момент из кабинета участкового вышла молодая короткостриженная девушка в полицейской форме и высоким голосом крикнула:
— Коломин Дмитрий Александрович, пройдите в кабинет участкового! — после этого Дима встал и прошёл в кабинет. Я прождал его минут 20, после чего он вышел уже без своей паки и сообщил мне:
— Придётся ещё немного подождать, мелкий. Там у них какая-то неразбериха с документами. Сказали пару минут займёт, но сам понимаешь, их пару минут может и весь час занять. Я там, кстати, краем глаза заметил, что у них чайник закипел...
— Ты мне лучше расскажи, чем история закончилась! — Мне правда в этот момент намного больше хотелось узнать о том. попробует ли Гриша пирожки, чем подать заявление на сектантов. которые завелись в нашем городе.
— Ух ты. не думал, что ты мне поверишь.
— А я и не верю. Что я, маленький что ли? Просто очень интересно рассказываешь. — На самом деле иногда я действительно ловил себя на мысли, что рассказывает он так, будто реально это пережил. но признаваться мне не хотелось, всё-таки нужно сохранять репутацию скептика.
— Ладно. У нас как раз есть немного времени. В общем слушай:
В понедельник я проснулся с каким-то лёгким волнением. Сегодня Гриша попробует пирожки — пусть и в каменном виде, но ведь это мелочи! Я даже чувствовал гордость за то, что придумал такой необычный подарок.
Дорога до парка заняла минут десять, но на этот раз она показалась мне длиннее обычного. Когда я наконец свернул на аллею, ведущую к знакомому месту, во мне проснулось странное предчувствие. Я ускорил шаг, ещё издалека пытаясь разглядеть Гришу... но его не было.
Я застыл.
Пустая площадка передо мной казалась неправильной, словно я пришёл домой и обнаружил, что стены пропали. Я сделал пару шагов вперёд, осматриваясь, потом ещё пару, будто Гриша просто спрятался от меня, будто статуя так легко могла взять и отойти в сторону. Я обошёл пустую лавочку оглянулся назад, вверх — даже не знаю зачем. Может, надеялся увидеть его на дереве? Бред. Но это всё равно не отменяло того факта, что Гриша исчез.
Я опустил рюкзак на землю, вытащил один из глиняных пирожков и сжал его в руке. Его поверхность была гладкой и холодной.
— Гриша... — тихо сказал я, как будто он мог меня услышать.
Но никто не ответил.
Чувство потери накрыло меня слишком резко. В горле встал ком, хотя я изо всех сил пытался убедить себя, что это просто глупость, что статую могли убрать на реставрацию, что я сейчас всё узнаю и пойму, что зря так напрягся. Я сглотнул, резко выдохнул и, сунув пирожок обратно в рюкзак, направился к зданию администрации.
Мой уже бывший куратор встретил меня со своей привычной отстранённой усталостью, даже не сразу узнав.
— А, Дима. Чего пришёл? Отработка у тебя закончилась.
— Куда делась статуя? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, но внутри всё сжималось.
Он моргнул, явно не ожидая такого вопроса.
— Какая статуя?
— Гриша. Ну, то есть эта... — я замялся, не зная, как правильно объяснить. — Каменный престарелый мужик в шляпе и с тростью, который сидел на лавочке у дорожки.
Куратор поморщился, пытаясь вспомнить.
— А, этот. Без понятия. Может, убрали, может, спёрли, — он пожал плечами. — В общем, не переживай, если ты боишься, что тебя обвинят, никто даже не заметил. Всем на неё... ну, сам понимаешь.
Я смотрел на него и пытался осознать, что только что услышал. "Никто даже не заметил".
Мне стало тошно.
Я медленно кивнул, развернулся и вышел на улицу, будто в каком-то тумане.
На этот раз дорога обратно до пустого места, где когда-то был Гриша, показалась мне бесконечной.
Я стоял на пустом месте, где ещё вчера был мой друг, и смотрел в никуда. Гриша исчез, и вместе с ним ушло что-то важное, что я не успел осознать раньше. Я думал, что просто приходил сюда отрабатывать часы, убирался, болтал, жаловался на жизнь. Но теперь понял: я учился. Учился видеть в самых странных и неподвижных вещах нечто живое. Учился говорить о себе честно, не боясь, что меня осудят. Учился слушать. И, наверное, учился отпускать.
Я усмехнулся, качая головой.
— И всё-таки ты был живой... — пробормотал я в пустоту.
Ответа не было. Только ветер шевелил листву, да где-то вдалеке щебетала птица. Я глубоко вдохнул, последний раз оглядел это место, увидел белочку, которая запрыгнула в дупло, а потом развернулся и пошёл домой.
В этот момент Диму позвали второй раз к участковому. Он пробыл там ещё минут десять. Пока Дима был в кабинете. в отделение зашла девушка лет двадцати. По проколотой брови и чёрным волосам, я сделал вывод. что это и есть та самая Вероника. Когда Дима вышел, моя теория подвердилась. Они сразу же обнялись и Дима поспешил представить меня, после чего она тоже обратилась ко мне с улыбкой:
— Тебя он тоже донимал этой историей со статуей, мелкий? — И почему они оба решили выбрать именно такое обращение ко мне? Сразу видно — парочка на одной волне. Я не успел ответить, что история мне вообще-то понравилась, как Дима поспешил попрощаться:
— В общем, удачи тебе, мелкий, мы тут запланировали переезд в Москву. Так сказать для окончательного вливания в новую жизнь. Перед законом я теперь чист, а ещё у меня наклюнулась очень прибыльная разовая ночная работа на сегодня, после которой мы как раз и сможем переехать. — В этот момент я заметил лёгкую тревогу в его взгляде. Его явно терзали какие-то сомнения. Дима продолжил:
— Финальное дельце, мелкий, ну ты понимаешь. — После этих слов он мне подмигнул, пожал руку и покинул полицейский участок. Ну а ваш покорный слуга отправился разоблачать зло, таящееся в этом городке.
***
После этих слов Кирилл встал и театрально поклонился перед друзьми. Разумеется все ему подыграли и так же театрально заапплодировали. Первый решил высказать Гоша:
— История конечно потрясающая, но она же совсем не страшная! А мы договаривались рассказывать страшилки.
— А я вот боюсь всяких статуй, кукол, манекенов... Так что я даже рад. что в этой истории Гриша оказался славным малым, —вставил Вадим. — более того, Кирилл видимо намекает, что в эту ночь и пропали Лиза с Димой из твоей истории, Гоша.
— Именно, Вадик, именно. Поэтому дальше ты должен рассказать историю про Лизу, с которой как раз и встречался твой старший брат. — Кирилл явно был возбуждён тем, что кто-то из друзей хотя бы так поддержал его идею о расследовании этого дела.
— Во-первых, они не встречались, а так разик-другой на свидание сходили, а во-вторых, сейчас очередь Алисы. Мне кажется у неё явно есть какая-то интересная история. Питер как-никак славится чем-то эдаким.
— Да, ребят, есть у меня одна питерская байка. Только обещайте не визжать от страха. Особенно после такой душевной истории от Кира. — Лиса хитро улыбнулась и поочереди перевела взгляд с Вадима на Кирилла, а с Кирилла на Гошу.