A Crooked Melody
— Доброе утро, птичка. Я бы с радостью дал тебе еще отдохнуть, но сомневаюсь, что ты обрадуешься, если пропустишь собрание.
Что бы там ни было, я не хочу открывать глаза. Плевать, если я в очередной абсурдной реальности. Плевать, если снова кто-то решил напасть. Я хочу оставаться в постели так долго, насколько возможно.
— Тея, не вынуждай меня прибегать к другим методам. Есть основания предполагать, что тебе они не очень понравятся, — бархатные нотки влетают в сознание, стягивая остатки сна.
Да к пегасам. Самое время проснуться и вернуть Матвею должок.
Энтузиазм разбивается о первую же попытку привстать. Глаза опухли и открываются с трудом. Все тело ломит, мышцы пульсируют. Голова раскалывается.
Все-таки открыв глаза, я принимаю сидячее положение и нахожу на стуле Матвея. Он выглядит куда свежее — в чистой рубашке, с уложенными набок волосами и привычной насмешкой в глазах. Ясно. Ему хоть конец света — разницы никакой.
Сколько мне удалось поспать? По ощущениям голова коснулась подушки мгновение назад, но за окном начинает светать. Словно прочитав мои мысли, Матвей поясняет:
— Семь утра. Через двадцать минут начнется собрание.
Я медленно выдыхаю, откидывая с лица спутавшиеся волосы. Во мне нет ни страха, ни ненависти. Словно все эмоции поглотила адская усталость.
— Это моя комната, — бесцветно заявляю, уставившись на Матвея.
Сложно придумать более прозрачный намек, но Матвей даже бровью не поводит, легко парируя:
— Это мое здание.
Потрясающе. Надеюсь, он заглядывает с утра пораньше ко всем членам Организации и смотрит, как они спят.
— Хочешь, чтобы я ушла? — безразлично уточняю, даже не надеясь, что Матвей поймет, что неправ.
Действительно. Он окидывает меня насмешливым взглядом и спокойно отзывается:
— Напротив, птичка. Хочу, чтобы ты осталась со мной до конца жизни.
Его абсолютное непонимание реального положения вещей уже не удивляет. Рывком сдернув себя с кровати, я опускаюсь на край и усмехаюсь:
— Очень короткой, надо полагать.
В этот словесный теннис мне никогда не выиграть. Матвей прищелкивает языком и заявляет:
— Долгой и безумно счастливой.
Единственное, что действительно возможно в его предложении, — безумие. Матвей легко считывает на моем лице назревающую насмешку и не дожидается ее, кивая на прикроватную тумбу:
— Я принес тебе завтрак.
От вида пышного омлета и аромата поджаренного хлеба скручивает желудок. Над кружкой вьется пар, и я, наплевав на принципы и недоверие, делаю уверенный глоток кофе. Если Матвей подсыпал туда что-то — пусть так.
— Так это твое здание или ты здесь вместо дворецкого? — не сдержавшись, фыркаю, потянувшись к вилке.
Если Матвей ждет благодарности, это его проблемы. Ему стоит радоваться, что я не пытаюсь его прикончить. Уверена, это всего лишь вопрос времени.
— Вообще хотел сделать тебе приятно и дать возможность отдохнуть подольше, — спокойно заявляет Матвей. В глазах мелькают насмешливые огоньки, и он поигрывает бровями, добавляя. — Но для тебя могу стать кем угодно. Только попроси.
Кусочек хлеба встает поперек горла. Закашлявшись, я запиваю его кофе и медленно перевожу взгляд на Матвея. Издевательская улыбка трогает губы, и я свожу брови, протягивая:
— Очень мило с твоей стороны.
И этот выпад мимо. Мне всерьез начинает казаться, что, что бы я ни сказала, Матвей воспримет это иначе. Все равно что метать ножи в каменную стену. Только лезвия затупятся.
Досада сжимает пальцы на вилке, и я возвращаюсь к омлету, чтобы не смотреть на Матвея. Его взгляд неотрывно следит за каждым моим движением, а я глотаю закручивающееся раздражение. Он так и будет пялиться на меня в полной тишине?
Разумеется, нет. Это было бы слишком хорошо.
— Что с твоей ногой? — хмурится Матвей.
Пока я непонимающе перевожу взгляд на опухшую окровавленную лодыжку, он порывисто поднимается.
Не удивительно, что я умудрилась не заметить. Вчера боль притуплял адреналин, а сегодня ломит все тело, и я не могу сосредоточиться на чем-то одном.
Матвей опускается передо мной на корточки, а я порывисто выдыхаю. Такие сближения точно ни к чему.
Его пальцы сжимаются на голени, и по коже тут же разливается тепло. Я роняю вилку и выпаливаю:
— Отпусти. Обойдусь.
Рывок назад не помогает высвободить ногу. Матвей легко удерживает меня и отмахивается, продолжая рассыпать целебное тепло:
— Обходиться будешь, когда меня не окажется рядом.
Отличный шанс. Я просто не могу им не воспользоваться. Едкая ехидная реплика каплей яда падает с языка:
— С нетерпением жду этого момента.
Рука Матвея замирает на мгновение, но тут же продолжает целебное движение. Только закончив, он поднимает голову, глядя на меня снизу, и от зеленого взгляда, лишенного привычной легкости, першит в горле. Матвей медленно выдыхает и приоткрывает рот, но тут же закрывает его, помотав подбородком. Едва ли он говорит то, что собирался:
— Я отправил своих людей забрать кое-что из Академии. Переодевайся. Я отведу тебя на собрание.
Проследив за его взглядом, я нахожу висящее на дверной ручке простенькое черное платье с белым воротником. Оно не выглядит так, словно вернулось из руин. Надеюсь, не Матвей его гладил.
Найдя отличный повод отстраниться, я выдергиваю ногу и перекатываясь через кровать, снимая платье с вешалки. Матвей возвращается в кресло и продолжает сверлить меня взглядом.
Я жду, прижимая к груди вешалку. Очень долго ждут. Секунд десять. А потом протягиваю:
— Я собираюсь переодеться.
— Отличная идея, — спокойно кивает Матвей.
Желание прикончить его возвращается. Дернув головой, я бросаю:
— Ты издеваешься? Выйди.
У Матвея дергается уголок губ. Он снисходительно сводит брови и тянет:
— Это просто смешно, птичка. Я уже все видел, и не один раз.
Клокочущее негодование затухает резко. Растянув на губах вежливую улыбку, я киваю и проговариваю:
— Да. Но это не значит, что я хочу, чтобы ты и дальше смотрел.
Ухмылка сползает с лица Матвея. Он поджимает губы, но только молча встает, отворачиваясь.
Это компромисс такой интересный? Плевать. Главное, что его взгляд перестает сверлить меня хоть на минуту, позволяя спокойно выдохнуть.
Одернув подол, я молча шагаю к выходу, но Матвей меня опережает, галантно придерживая дверь. Я не собираюсь сдерживаться и фыркаю, закатив глаза. Можно подумать, эти джентльменские замашки способны что-то исправить.
Коридор напоминает мудреный лабиринт — я не пытаюсь запомнить бесконечные развилки и повороты, но, надо признать, здесь лучше, чем в предыдущем логове Организации. Безликие кремовые стены и коричневые ковры все равно отдают стерильностью, но хоть не бесконечная слепящая белизна.
По пути нам встречаются незнакомые люди. Завидев нас, они тут же бросают свои дела и склоняют головы, а у меня от этой картины сводит желудок — слишком напоминает одну из написанных Матвеем реальностей.
Пока я верчу беспокойные воспоминания, мы добираемся до деревянной двери. Матвей толкает ее от себя и приглашающе поднимает руку.
Ладони потеют, и я прохожу вперед, тут же попадая в хаос голосов. Понять, о чем разговор, не получается, зато я сразу замечаю компанию молодых людей — две девушки и три парня, все сосредоточенные и серьезные, с непроницаемыми лицами. При нашем появление они мгновенно поднимаются на ноги и опускаются, только получив кивок Матвея.
Жуть. У них действительно какой-то культ.
Матвей лениво двигается к своим. Присоединяться к нему я не планирую и облегченно выдыхаю, заметив друзей. Эрик торопливо отворачивается, отводя взгляд. Берт мое появление даже не замечает — он сидит, подобравшись, словно готов в любой момент сорваться с места и ринуться в драку, и активно размахивает руками, участвуя в жаркой дискуссии. Рада устало трет виски, и я торопливо шагаю к ней, обнаружив рядом свободное место.
Мой стул оказывается ближе всего к ребятам из Организации, и я спешно отворачиваюсь от них, осматриваясь. Комната не такая уж и большая. Ее центр хаотично заставлен стульями наподобие круга, но из-за очевидного разделения на группы границы ломаются и разрываются. Из окна на дальней стене падает солнечная полоса, а в стекло то и дело колотит зеленая ветка. Возле другой стены стоит задвинутый письменный стол, а напротив тянутся книжные полки.
— Почему вы пришли вдвоем? — наклонившись, шепчет Рада, отрывая меня от осмотра.
Повернувшись к ней, я брезгливо морщусь и повторяю слова Матвея:
— Потому что это его здание.
Серые глаза удивленно распахиваются, но через секунду Рада уже насмешливо фыркает, кивнув:
— Пытался с тобой поговорить? Понятно теперь, почему никому из нас он не сказал, где твоя комната. Эрик его чуть не убил, — Рада игриво приподнимает брови, метнув красноречивый взгляд на Эрика, словно сейчас действительно подходящее время для этих глупостей. Уловив мой сконфуженный вид, она наклоняется ближе. — Ты ведь его не простила, Тея?
Смешок вырывается из меня непроизвольно. Простила за что? За убитую семью? За бесконечную ложь и манипуляции? За обречение нас всех на смертельную войну неизвестно с кем? Музы упаси. За такое не прощают.
— Не думаю, что он нуждается в моем прощении, — выдохнув, признаюсь и тут же поясняю. — Он как будто вообще не понимает, что сделал что-то не так.
Белесые брови сочувственно сводятся, но я боюсь сталкиваться со взглядом Рады. Будет справедливо, если она сейчас напомнит, что вообще-то предупреждала меня.
Ничего подобного Рада не делает. Она поводит подбородком и задумчиво протягивает:
— Я, конечно, знала, что с ним не все в порядке, но чтобы настолько...
Закусив губу, она пожимает плечами, а я виновато опускаю голову. Заметив мой жест, Рада мгновенно приближается и, улыбнувшись, стискивает мою ладонь, как ни в чем не бывало заявляя:
— Не волнуйся, Тея. Когда все закончится, вместе ему наваляем.
Улыбка пробивается сквозь мрачные мысли, и я живо киваю:
— Так у него точно ни малейшего шанса, — позволив себе мгновение насладиться неуместной болтовней, я все-таки спрашиваю. — Что здесь происходит?
— Балаган, — мгновенно отзывается Рада, пожав плечами.
Ее слова тут же подтверждаются. Девушка с пшеничной косой и ледяным голубым взглядом из компании Матвея на мгновение выделяется из неразборчивого месива реплик:
— Мы даже не знаем, почему они исчезли и когда вернутся.
Какой ценный комментарий.
Внезапная неприязнь к девушке заставляет меня стыдливо отвернуться. Мазнув взглядом по бежевой стене, я пытаюсь выделить из общего потока голос Берта или Эрика, но без толку — Берт говорит слишком много, а Эрик, напротив, лишь изредка выдает короткие фразы.
Спорят они с преподавателями Академии. Из Старшего Совета здесь остались госпожа Русак, господин Голуб, господин Марков и господин Романов — низкий и широкоплечий, с кривым носом и русыми волосами. Он в основном молчит, как и госпожа Русак, безучастно осматривающая своих коллег, а вот госпожа Демьянова и господин Левин — оба не входят в Совет, но преподают в Академии, — наперебой несут какую-то чушь вместе с господином Голубом.
Мы никогда так ничего не решим. Впрочем, тут и решать нечего. Я не сильна в сложных задачах, но в этой нам явно не хватает условий.
— Так в чем проблема? — наконец вопрошает господин Голуб, сверкнув влажными маленькими глазками. — Выдадим им этих нарушителей, и все. Пять студентов, пусть даже лучших, — не такая уж большая цена за жизни остальных.
Я ошиблась. Старший Совет всегда найдет решение.
Свита Матвея воинственно напрягается, но сам он только фыркает:
— Гениально. Предложение запихнуть Кира в книгу было случайно не Вашим?
Резко выдохнув, я вцепляюсь внимательным взглядом в господина Голуба. Он бледнеет и гневно дергает губами, но от очередной перепалки всех спасает спокойный голос Эрика:
— Это было бы приемлемое решение, если бы не одна крошечная деталь. Библиотекарь ясно дала понять, что планирует уничтожить всех книгоходцев.
За словами Эрика мгновенно схлестывается новый приступ гомона.
— Плевать, — взвизгивает госпожа Демьянова. — Нужно хотя бы попытаться. Вдруг их устроит такой обмен.
— Как мило, — издевательски тянет Матвей. — Академия, как всегда, готова биться за своих до последней капли крови.
Насмешка только повышает градус хаоса, распаляя и без того напуганных книгоходцев. Нашел время, музы. Будто это обязательно.
Качнув головой, я пытаюсь выловить хоть одно конкретное предложение, но вместо этого замечаю госпожу Русак. Перехватив мой взгляд, она впервые подает признаки жизни — приподнимает брови и приглашающе наклоняет подбородок.
Предлагает мне высказаться? Нет. Это не предложение. Она требует, чтобы я нашла решение и остановила это безумие.
Как, музы? У меня ни одной дельной идеи. Да даже паршивых нет.
— Кажется, ваш диалог зашел в тупик, — знакомый острый голос перекрывает остальные. Все замолкают. — К счастью, я могу помочь с вашей маленькой проблемой.
Я отказываюсь верить и в заманчивые слова, и в саму возможность происходящего. Однако спорить с фактами не так-то просто.
Минеда появляется ровно в центре импровизированного круга, деловито закинув ногу на ногу, хотя, я готова поклясться, мгновение назад никакого стула там не было.
— Ты еще кто? — словно очнувшись, настороженно уточняет Голуб. Невнятный гул подтверждает вопрос.
Эрик бросает на меня секундный взгляд. Я борюсь с острым желанием встать и уйти, чтобы не смотреть очередной спектакль.
Зачем она здесь? Неужели фальшивой богине так не хватает внимания? Она так сильно жаждет сойтись с теми, кого совсем недавно называла последними словами?
Разгладив складки на черной облегающей юбке, Минеда расправляет плечи и, окинув всех загадочным взглядом, торжествующе объявляет:
— Я Минеда. Богиня книгоходцев.
Музы, да она же получает настоящее удовольствие, когда это произносит. Упивается каждым гребаным звуком.
Какого бы эффекта она ни ждала, выходит он спорным. Трое рядом с Матвеем обрушиваются на колени, склонив головы. Он недоверчиво щурится, но присоединяться к ним не торопится. Рада и Берт резко оборачиваются ко мне, одинаково вопросительно изгибая брови, и по комнате разносится тревожный гомон.
— И зачем ты здесь? — напряженно уточняет Матвей. — Как я понял, ты не особо расположена к книгоходцам.
Я не хочу в этом участвовать. Нам нужно понять, что происходит, и решить, как выжить, а не тешить самолюбие фальшивой богини. Чем она может быть полезна?
Минеда поводит плечами и вздыхает, как ни в чем не бывало заявляя:
— Это было до того, как я смогла узнать все получше. Вы впятером неплохо меня развлекаете, а наблюдать вживую куда интересней, чем книжки читать. Будет обидно, если все закончится на самом интересном месте.
Я не выдерживаю. Абсолютно спокойное лицо Минеды и готовность остальных вести с ней переговоры, словно она не обрекла нас всех на смерть, выталкивают злой смешок:
— Бред. Да кто станет верить фальшивой богине? Обойдемся.
Вцепившиеся в меня взгляды заставляют прикусить язык. Чего все на меня уставились? Они просто еще не понимают, на кого наткнулись. Ей нельзя верить.
Минеда обиженно надувает губы, словно я только что задела ее за живое, и, прищелкнув языком, выдает:
— Поосторожнее, Теодора. Сейчас нет оправданий твоим глупостям, — пока меня передергивает от собственного имени, Минеда бросает на Эрика игривый взгляд и улыбается. — Или ты уже с самого утра снова успел спутать ей все мысли?
Рада медленно сводит брови. Берт раскрывает рот, поглядывая то на меня, то на Эрика, а тот поджимает губы и отворачивается.
Она в своем уме вообще? Какого черта я должна это выслушивать?
— Знаешь, что...
— Погоди, птичка, — обрывает Матвей, даже не взглянув на меня. — Пусть скажет. Вдруг она действительно может нам помочь.
Так это работает? Если он считает, что его отвратительные поступки стираются из памяти, то и сам забывает о делах других? Она вообще-то убила кучу людей из его любимой Организации.
Мой протест отклоняется деловитыми кивками. К пегасам. Пусть делают что хотят. Мы все еще поплатимся за эту глупость.
Торжество озаряет лицо Минеды. Она улыбается, показав ровные белые зубы, и начинает:
— Библиотекари могут появляться в реальности на определенное время через определенные промежутки. Около двадцати пяти минут. Вы в безопасности еще примерно двадцать часов.
Как бы я ни хотела закатить глаза и фыркнуть, в словах Минеды определенно есть смысл. Это многое объясняет. Только что нам это дает?
— Откуда ты знаешь? — цепко уточняет Матвей.
Взгляд Минеды проскальзывает по его лицу. Она склоняет голову набок и, откинув спавший на лицо локон, усмехается:
— Мне известно все, что известно хотя бы одному книгоходцу. Кому, как не тебе, об этом знать, мальчик?
Чудно. Я вытащила в реальность настоящее чудовище. Кто-нибудь вообще хоть раз полностью прочел ее книгу, прежде чем решить, что нам необходима богиня, знающая все обо всех?
— Это не решает проблему, — раздраженно выпаливаю, не выдержав просветлевшие довольные лица вокруг. Они ведь не считают всерьез, что это что-то кардинально меняет?
Тяжелый вздох Минеды утопает в недовольным гомоне. Она переводит взгляд на меня и заявляет:
— Специально для тебя, моя маленькая бесстрашная спасительница, — я закатываю глаза, но Минеда спокойно продолжает. — Своими силами вам их не победить и не укрыться. Не существует даже артефакта, способного вам помочь, — комнату заливает обреченная тишина, и Минеда наслаждается ей, продолжая только через десяток бесконечных секунд. — Но вы можете создать такой артефакт сами.
Она просто издевается. Сейчас не самое подходящее время говорить загадками, и что-то мне подсказывает, что прямых ответов мы от Минеды не дождемся. Почему? Да просто потому что так она развлекается.
— Как? — удивленно хлопнув глазами, с интересом уточняет Рада.
Она еще не понимает, что задавать вопросы бесполезно. Минеда мгновенно подтверждает мои опасения:
— Проявите немного фантазии.
— Восхитительный совет, — фыркаю, не сдержавшись, и добавляю. — Спасибо.
Все замолкают, словно всерьез обдумывают слова этой сумасшедшей. Минеда выжидает пару минут, но ей становится скучно и она переходит в атаку, решив вернуть мне все неприятные реплики:
— Ну же, Теодора, — она тянет мое имя по слогам, — не разочаровывай меня. Напрягись немного. Это легче, чем ты думаешь.
Поджав губы, я пожимаю плечами и заявляю:
— Нет идей. С фантазией у меня не так хорошо.
Минеда не выдерживает и пары минут тишины. Не решившись нападать на других, она снова вцепляется взглядом в меня и, цокнув, протягивает так, словно делает великое одолжение:
— Ладно, еще одна крошечная подсказка для моей маленькой освободительницы, — выдержав интригующую паузу, она стреляет взглядом в Матвея и, легко улыбнувшись, заявляет. — Твой милый мальчик должен хорошо понимать, как это можно устроить.
Кровь приливает к щекам, а пальцы немеют. Она специально меня выводит? Что за бессмысленный и беспощадный град издевок?
Желание послать болтливую богиню ко всем пегасам разрастается, а Минеда легко его считывает и, притворно округлив глаза, выдыхает:
— Или не он твой милый мальчик? Прости, я немного запуталась.
Она усмехается, а комнату заливает звенящая тишина. Гневный обруч, стиснувший грудь, вздрагивает и расслабляется.
Это просто смешно. Она всерьез говорит об этом сейчас? Сомневаюсь, что моя личная жизнь — достойная тема для всеобщего обсуждения.
Пальцы Рады успокаивающе касаются моего запястья, но я уже сдвигаюсь на край стула, едва усидев на месте, и сцеживаю:
— Тебе ведь известно все, что известно хоть одному книгоходцу.
Фраза, казавшаяся достойным ответом, превращается в подпись на смертном приговоре за мгновение до того, как на губах Минеды вздрагивает довольная улыбка, а слова ставят точку:
— Именно. Вот и думай, что это значит.
Глаза закрываются. Хочется раствориться, исчезнуть и ничего больше не слышать и не видеть, но я успеваю заметить секундный взгляд Эрика и ухмылку Матвея.
К пегасам. Самое подходящее время выяснять отношения.
Поиск достойного ответа не приводит ни к чему, а из головы вылетают все издевки. Секундная догадка уничтожает все вокруг, и я жадно цепляюсь за нее, вертя в сознании, пока мужской голос аккуратно начинает:
— Мы оказались бы в неоплатном долгу, если бы Вы смогли направить нас, помочь...
— Зачем же мне ставить вас в такое ужасное положение? — усмехается Минеда, наслаждаясь прикованным к ней вниманием. — Я могла бы дать вам все ответы, но зачем? Так неинтересно. Мне нравится наблюдать...
Я перестаю ее слышать. Мысль вертится в голове, настойчиво заглушая все остальное. Распахнув глаза, я смотрю сквозь Минеду и процеживаю:
— Катись к пегасам.
Холодный синий взгляд замирает, вцепившись в мое лицо. Минеда щурится, наклонив голову к плечу, и хищно улыбается, кивнув:
— Я не зря поставила на тебя, — пожав плечами, она вздыхает и живо добавляет. — Я уйду, а ты пока поучись хорошим манерам, Теодора.
Никто не успевает ее остановить. Минеда исчезает, но облегченно выдыхаю только я. Музы, неужели все всерьез ждали от нее помощи?
— Ты что вытворяешь? — гневно шипит господин Голуб, впившись в меня уничижительным взглядом. — Кто вообще пустил на собрание эту идиотку? Она...
— Она — одна из нас, — тряхнув головой, быстро перебивает Рада.
— Она — законная Глава Академии, — в полной тишине заявляет Эрик.
— Чушь! — грозно гаркает господин Голуб. — Никто никогда не допустит этой катастрофы.
Голоса схлестываются в хаос звуков и споров, но я ничего не слышу. Мне плевать. В голове вертится единственная мысль, и я не двигаюсь, пытаясь ее сформировать.
— Нужно написать про артефакт, который сможет нас защитить, а я его вынесу, — стоит словам слететь с языка, как споры останавливаются, оплетая кабинет тишиной.
Рада резко поворачивается ко мне, и я отрешенно понимаю, что они с Бертом вскочили на ноги. Эрик осекается, замолчав на полуслове. Матвей поводит подбородком, усмехнувшись. Минеда не могла иметь в виду что-то другое. Все сходится. Если кто-то из предков Матвея написал ее книгу, то понятно, почему Минеда намекала на него.
— Гениальная мысль дилетантки, — едко сцеживает господин Голуб. — Вам, должно быть, невдомек, милочка, что не любая написанная чушь становится книгой. Критерии настолько запутаны и разнятся, что загадывать невозможно.
— Кодекс Академии запрещает извлекать предметы для собственной выгоды, — подхватывает госпожа Демьянова.
Пусть говорят что хотят. Если у них есть предложения получше, пусть озвучат.
Господин Голуб открывает рот, но спокойный бархатный голос не позволяет ему издать ни звука:
— Вон отсюда, — госпожа Русак отворачивается от меня и, распрямившись, заявляет. — Вам лучше присоединиться к защите младших учеников. В вашем мнении мы больше не нуждаемся.
Госпожа Демьянова и господин Левин возмущенно округляют глаза. Водянистые глаза господина Голуба опасно сужаются. Он поднимается на ноги и, набрав в грудь побольше воздуха, шипит:
— Да как Вы смеете...
— Я не стану повторять, — спокойно заявляет госпожа Русак. — Хотите проверить, смогу ли я
выставить вас силой?
Она всего лишь приподнимает руку, но господин Левин отшатывается, а господин Голуб поджимает губы:
— Вы обрекаете Академию на гибель. Это будет на Вашей совести.
Госпожа Русак только согласно кивает и наклоняет подбородок, а трое книгоходцев, не найдя поддержки, шумно продвигаются к выходу. Хлопок двери ставит точку во всех пререканиях.
Вот так просто? Госпожа Русак — настоящий ангел.
Она переплетает тонкие пальцы с бисерными колечками, повернувшись ко мне, поглядывает поверх огромных пластиковых очков и просит:
— Продолжай, Теодора.
К такому пристальному вниманию я не готова. Идея, пару минут назад казавшаяся спасением, превращается в абсурд, и я облизываю губы, неуверенно пожав плечами:
— Минеда намекала на это. Конечно, нужно точно продумать и прописать артефакт, учесть все нюансы, но так у нас появится хоть какой-то шанс.
Задача начинает казаться невыполнимый, но Рада быстро выпаливает:
— Придумать-то не проблема.
В чем тогда проблема? Ответ озвучивает Эрик, тяжело вздохнув:
— Только вот мы здесь все читатели, а не писатели.
Не вижу непримиримых противоречий, но серьезные сосредоточенные взгляды заставляют задуматься. Разве одно другому мешает?
Прямо задать вопрос я так и не решаюсь — сколько бы разногласий ни было в этом кабинете, сейчас все кажутся поразительно единодушными. Может, никто не готов брать на себя такую ответственность? Конечно, взять и написать книгу не так-то просто, но кто выдвигает критерии? Нам нужна всего лишь одна продуманная магическая вещь.
— Неужели никто никогда не пробовал что-то писать среди всех членов Академии? — аккуратно уточняю, проигнорировав раздраженный взгляд темноволосой девушки рядом с Матвеем — доверять такое кому-то из Организации я бы не стала. — Было бы здорово найти кого-нибудь, кто хотя бы немного писал.
Эрик задумчиво смотрит в одну точку. Берт пожимает плечами, постукивая пальцами по подбородку. На Матвея я предпочитаю не смотреть, а между белесых бровей Рады залегает сосредоточенная складочка. Она покусывает длинный неоновый ноготок, сверля взглядом пол, а потом подскакивает со стула, всплеснув руками:
— Точно! Я знаю одного человека. Он рассказывал, что писательство — его хобби, — не дожидаясь вопросов, Рада дергается вперед и бросает. — Я его найду и приведу. Попробую ввести в курс дела.
Мы не успеваем даже спросить, о ком она говорит — Рада оказывается у двери, а Матвей тут же кивает приземистому широкоплечему парню с выдающейся челюстью, веля:
— Проводи. Зачем тратить время на поиски нужных комнат?
Парень безропотно подчиняется, тут же шагая к Раде. Берт напряженно вытягивает шею, но, наткнувшись на успокаивающий взгляд Рады, вздыхает и остается на месте.
Волноваться за Раду не стоит. Если этот парень решит ей навредить, то ему останется только посочувствовать. Нам нужно хотя бы попытаться не выискивать друг в друге предателей. Если уж решили держаться вместе, без доверия не обойтись. Хотя бы на время.
Когда Рада и парень скрываются за дверьми, кабинет погружается в напряженное ожидание. Преподаватели молчат. Эрик сверлит взглядом одинокий книжный шкаф. Берт вертится, осматриваясь, но нарушать тишину не решается даже он.
Меня поглощают вопросы без ответов. Даже если Рада приведет писателя, как создать артефакт? Как учесть столько деталей? Как не запутаться и не упустить важное, если мы ничего не знаем ни о Библиотекаре, ни о ее помощниках, кроме того, что рассказала Минеда? Да и где гарантии, что она не солгала в попытке хорошенько развлечься?
К пегасам. Мое дело простое — нырнуть в книгу и вынести артефакт. Над остальным пусть ломают голову те, кто действительно сможет предложить что-то дельное.
Договориться с собой и сбросить назойливую ответственность за каждое решение оказывается не так просто, а я еще и отчетливо ощущаю сверлящий меня враждебный взгляд. Игнорировать его вечно не выходит.
Вскинув голову, я тут же нахожу его источник. Девушка рядом с Матвеем брезгливо кривит губы и щурится, рассматривая меня. Даже поняв, что я ее обнаружила, она не смущается и не прекращает. Разве что закидывает ногу на ногу, и презрение проступает четче в изгибе тонких черных бровей.
У меня совершенно нет сил на необоснованные войны.
— Какие-то проблемы? — не выдержав, едва слышно уточняю, но в идеальной тишине слова зависают в воздухе.
Все слишком поглощены своими мыслями, чтобы обращать внимание. Преподаватели даже не смотрят в нашу сторону. Разве что госпожа Русак поднимает голову, но, не обнаружив угрозы, быстро теряет интерес.
Облизнув пухлые губы, девушка передергивает плечами и, сморщив приплюснутый нос, высокомерно тянет:
— Я просто никак не могу тебя понять.
О чем бы она ни говорила, мне плевать. С чего она решила, что кого-то интересует ее мнение?
Матвей приподнимает голову, с интересом глянув на нас, а я вздыхаю:
— Ничего, это не каждому дано.
Достаточно однозначно, чтобы понять, что я не настроена на разговор, но девушка уже будто не может остановиться. Сжав пальцы в кулаки, она подается вперед, процеживая:
— Как можно отвергать помощь, когда наш лидер делает для тебя все? Ты не достойна такого великодушия. Я бы все отдала, чтобы оказаться на твоем месте, и не забывала бы о благодарности...
— Рита, хватит, — обрывает Матвей. Несмотря на строгость в голосе, в зеленых радужках вспыхивают искры. — Оставь. Это не твое дело.
Вот уж нет. Она сама это начала. От того, как Рита покорно захлопывает рот, в груди зарождается смешок. Пожав плечами, я откидываюсь на спинку стула и бросаю:
— Забирай бесплатно. Я с радостью избавилась бы от такой помощи.
Два в одном. Я довольно свожу брови, когда у Матвея едва заметно вздрагивают ноздри, а Рита словно сходит с ума. Она вскакивает на ноги и выпаливает, задыхаясь возмущением:
— Да как ты смеешь? От такого нельзя просто отмахнуться. Нельзя...
Я перестаю вникать в смысл ее слов. Как это нельзя? И это нельзя? От всех этих запретов уже тошнит.
— Довольно, Рита, — велит Матвей.
Я усмехаюсь, метнув на него секундный взгляд. Едва ли его действительно что-то не устраивает. Каждое слово Риты ласково поглаживает эго Матвея. Он наверняка наслаждается.
Рита однако послушно опускается на стул и поджимает губы, словно это поможет сдержать рвущееся возмущение. Мне бы промолчать и свернуть эту тему, но ее покорность и беспрекословное подчинение толкают на край стула. Всматриваясь в красивое круглое личико Риты, я спокойно уточняю:
— Ты вообще отдаешь себе отчет в том, что произошло? Сколько людей погибло из-за его решений? Ваших людей.
Берт пинает мое колено, но я и сама понимаю, что перегнула. Говорить о таком вообще не стоит, а мы еще и собираемся действовать вместе. Едва ли это возможно с таким подходом.
Мрачная тишина не держится долго. Рита расправляет плечи и, деловито одернув воротник белоснежный рубашки, чеканит:
— Если наш лидер счел эту цену необходимой, то мы все должны ему довериться.
Матвей даже бровью не поводит. Он вообще не двигается, а я размыкаю губы, выпустив сдавленный выдох.
О чем тут говорить? Они все не в себе. Я не стану в это лезть — это их выбор. Пусть в мире Риты все остается именно так.
Она победоносно улыбается, а мне нечего ответить. Метнув в Матвея быстрый взгляд, я прикрываю глаза и покачиваю головой. К пегасам. У нас есть более важные вопросы. Куда лучше сосредоточиться на них.
Как бы я ни пыталась, вернуться к планам не выходит. Я просто не могу думать о чем-то полезном. В голове плещется пустота, обволакивая и поглощая каждую мелькнувшую мысль.
Пусть так. Можно позволить себе хотя бы небольшой бездумный перерыв. Я все равно не могу ничего изменить прямо сейчас.
Наслаждаться внутренней и внешней тишиной выходит недолго. Хлопок двери заставляет распахнуть глаза, и я растерянно рассматриваю вошедшую парочку, но на бурное удивление уже не хватает сил. Давно стоило понять — в Академии каждый полон сюрпризов. Неожиданные увлечения — не так уж и страшно.
— Вот! — ликующе заявляет Рада, подтолкнув вперед пухлощекого Гера. Они останавливаются в центре кабинета, и Рада восторженно сообщает. — Пока мы шли, я вкратце объяснила Геру что к чему, и он согласился нам помочь.
Берт недоверчиво хмыкает. Я впервые такое вижу, но, кажется, они с Матвеем сходятся во мнениях — тот тяжело вздыхает и покачивает головой, насмешливо протягивая:
— Мы обречены.
— Помолчал бы, — огрызаюсь внезапно даже для себя и перевожу взгляд на Гера, смутившись.
В самом деле, лучше бы поблагодарили. Высокомерие и насмешки совсем не ко времени. У нас и выбора-то нет.
Игнорируя перепалку, госпожа Русак окидывает Гера внимательным взглядом и уточняет:
— Значит, ты писатель?
Гер шумно выдыхает, бросив на Раду вопросительный взгляд. Та ободряюще улыбается и кивает, но даже ее магии не удается как следует успокоить Гера. Он переступает с ноги на ногу и, вернув тычком съехавшиеся с переносицы очки, бормочет:
— Ну... я... это... пишу иногда.
Обреченный выдох Матвея только усугубляет, и я резко оборачиваюсь к нему, гневно поджав губы. На этот раз Матвей уже приходит в себя. Перехватив мой взгляд, он усмехается и примирительно поднимает ладони. Мне остается только закатить глаза.
Госпожа Русак продолжает:
— Рада рассказала тебе, что нужно сделать? — дождавшись кивка, она продолжает. — У тебя есть около двадцати часов. На деле, конечно, меньше...
По лицу Гера проходит рябь ужаса. Выпучив глаза, он резко поворачивается к Раде, но та только пожимает плечами. Задохнувшись волнением, Гер мелко трясет головой и выпаливает:
— Что? Музы, нет, это невозможно. Нельзя написать книгу за двадцать часов. Нет, никак. Даже если я буду писать без перерыва...
— Да ладно тебе, — поморщившись, перебивает Матвей. — Никто не ждет от тебя шедевра. Просто напиши про артефакт, и...
Я собираюсь шикнуть на него, да и Рада возмущенно хмурится, но на этот раз Геру не нужна поддержка. Повернувшись к Матвею, он огрызается:
— Это так не работает, умник. Это будет не книга, а просто исписанная бумага. Может просто не сработать, тут и с нормальными историями никогда не знаешь наверняка. Удачи вам в погружении, — осуждающе качнув подбородком, он добавляет уже спокойней. — В книге все должно быть связано. Нельзя просто вписать туда какой-то бессмысленный предмет. Это кропотливая работа.
— Хватит себе цену набивать, — хмыкает темноволосый парень рядом с Матвеем.
У Гера раздуваются ноздри. Он негодующе сопит, открывая рот, но я выпаливаю раньше:
— Хорошо, мы поняли. Нам нужна книга как можно быстрее. У тебя получится что-нибудь придумать?
Отвлечь Гера оказывается просто. Он переводит взгляд на меня и долго молчит, почесывая макушку, пока наконец не выдыхает:
— Не знаю, — одернув топорщащуюся жилетку, он покачивает головой. — Есть одна идея. Это может существенно уменьшить время. Должно сработать, но не факт.
— Нам подходит, — торопливо киваю, решив, что маленькие шансы все же лучше нулевых. — Сколько времени тебе нужно?
Гер двигает губами из стороны в сторону, тщательно все взвешивая, а потом заявляет:
— Хотя бы в полтора раза больше, чем вы сказали.
На крошечный огонек надежды словно вылили ведро воды. Я почти слышу, как он шипит, затухая, но упорно цепляюсь за мысли, выискивая другие варианты, а Эрик в это время подает голос:
— Гер, книга нужна нам меньше, чем через двадцать часов. Иначе...
Одного взгляда на Гера хватает, чтобы понять — он сейчас либо расплачется, либо сорвется в истерику. Я прекрасно знаю, каково это, когда от тебя требуют невозможного.
— Пусть пишет, сколько нужно, — перебиваю, повернувшись к Эрику. Он замолкает, посмотрев на меня, а я пожимаю плечами. — Через тридцать часов лучше, чем никогда.
Спорить с этим невозможно, но Матвей пытается:
— Отличные мысли, птичка, но есть маленькая проблемка. Мы все умрем, пока он будет писать, и шедевр так и останется неоцененным.
Не понимаю, чего они добиваются. Неужели так сложно принять, что существует нечто невозможное? Какой смысл в этих спорах?
— Значит, наша задача не умереть, — откинувшись на спинку стула, я скрещиваю руки на груди, перехватив манеру общения.
— Начинай прямо сейчас, — устало велит госпожа Русак. — Мы поможем продумать артефакт. Если что-то еще понадобится, дай знать.
Гер живо кивает и, спешно развернувшись, выскальзывает из комнаты. Я его понимаю. Я бы и сама с радостью сбежала отсюда, но мне приходится сталкиваться с очевидным вопросом:
— Есть идеи, как нам пережить ближайшие сутки?
— Какие тут идеи? — насмешливо фыркает Матвей. — Так же, как пережили прошлое нападение.
Сомнительные перспективы. Угрюмый и широкоплечий господин Романов, прежде предпочитавший молчать, подает голос:
— Такими темпами от книгоходцев ничего не останется.
Я прикрываю глаза, медленно выдыхая. Нам остается только еще одна бойня?
— В этот раз мы будем готовы, — заявляет госпожа Русак. — Используем все возможности, защитную магию, руны. Они пробьют ее рано или поздно, но мы выиграем время.
— Нужно позаботиться о младших, — напоминает Рада. — И обеспечить защиту Геру, чтобы он мог не отрываться от книги.
Голоса сливаются. Как всем удается сохранять хотя бы относительное спокойствие? Разве можно так легко бросать всех в неравную битву?
Музы, точно!
— Нам не нужно втягивать в это всех, — выпаливаю, вскинув голову. Вопросительные взгляды выталкивают продолжение. — Они ведь будут искать нас по книгам? Их там миллионы. Наверняка они будут искать в первую очередь нас пятерых, — сглотнув, я поясняю. — Во-первых, нас они уже знают, а, во-вторых, Библиотекарь испытывает к нам особую неприязнь. Она одержима мыслями о нашей смерти. Если мы разделимся и попытаемся выстоять это время, может, до остальных они не доберутся на этот раз.
Эрик медленно кивает. Берт вздыхает и разводит руками, а госпожа Русак вдумчиво тянет:
— Если вы согласны на такие риски, это может сработать, — будто у нас есть выбор. Помедлив, она добавляет. — Но по одиночке у вас нет шансов. Не продержитесь.
— Разделимся на группы, — пожимает плечами Рада, словно и не допускает мысли о возможности отказаться. — И будем надеяться, что защитная магия поможет, а потом нам повезет.
— Я пойду с тобой, — отрезает Эрик, впервые за утро сосредоточив на мне взгляд дольше мгновения.
Хочется согласиться и кинуть. Даже если все выйдет из-под контроля, с Эриком мне будет спокойней. Мы уже почти погибли вместе.
Но это нелогично. Мне приходится мотнуть подбородком и выдохнуть:
— Нет. Если я буду с Матвеем, то мы точно привлечем Библиотекаря и все остальные силы. Так надежнее, если мы хотим отвлечь их от остальных, — язык еле двигается, запрещая мне говорить, но слова все-таки повисают в воздухе.
Эрик смотрит на меня, не отводя непроницаемый взгляд, с минуту, а потом коротко кивает и отворачивается. В груди что-то болезненно сжимается. Я не вижу, но спиной чувствую, как Матвей растягивает губы в приторной улыбке, а его игривый голос все подтверждает:
— Всегда к твоим услугам, птичка.
Не время и не место выяснять отношения, но я уже поняла — нельзя поставить жизнь на паузу и разбираться только с одной проблемой. Они всегда наваливаются скопом, выжидая момент, когда ты наиболее уязвим.
Проигнорировав Матвея, я вздыхаю и все-таки озвучиваю мысль, не дающую покоя:
— Только если они читают наши книги, какой в этом смысл? — вопрос повисает в воздухе жуткой неопределенностью. — Они будут знать о всех наших планах, и тогда мы обречены.
Берт ругается сквозь зубы. Рада тревожно сводит брови, ободряюще коснувшись его локтя. Я начинаю верить, что только что лишила всех надежды, когда Матвей протягивает:
— Ты когда-нибудь пробовала прочитать чужую книгу? — он молчит, ожидая ответа, и мне приходится обернуться. Только когда я мотаю подбородком, Матвей продолжает. — А я пытался.
И почему я не удивлена? Я даже могу предположить, чью именно.
Раздражение не закипает. Будто можно ожидать от Матвея чего-то другого. Попытка заглянуть в чужую жизнь — меньший из его проступков.
— Ничего не выходит, — заявляет Матвей. — Буквально пара строк, а потом все расплывается. У них будет не так много попыток, чтобы найти нас. Вряд ли они рискнут читать все подряд, — передернув плечами, он все-таки добавляет. — Если, конечно, у них нет каких-то особых способностей. Нам остается только надеяться на это.
Отец мог читать мою книгу. Может, это был особый случай? Может, он научился или дело в том, что он погиб в Библиотеке? Я не знаю. У нас остается только надежда.
Лучше, чем ничего. Лучше, чем полная уверенность в том, что каждый наш шаг знают наперед.
Все погружаются в молчаливые размышления, пока госпожа Русак не подытоживает:
— Значит, решено. Мы подумаем о том, как все это лучше устроить, а вы, — она обводит нас пятерых взглядом, — приведите себя в порядок и отдохните немного. Подготовку нужно начать заранее.
Рада деятельно кивает и заявляет:
— Я пойду к Геру. У меня есть несколько идей по артефакту. Попробуем просчитать все нюансы.
Госпожа Русак кивает, помедлив, и все наконец-то поднимаются с мест, стекаясь к выходу. Я бы так и осталась сидеть на стуле, сверля невидящим взглядом книжную полку, но Берт тянет меня за локоть, вынуждая последовать за всеми.
До спален мы добираемся в полной тишине — оказывается, наши комнаты расположены неподалеку. Рада сбегает первой, ринувшись в другую часть здания, к Геру. Когда мы оказываемся в коридоре, я провожаю тоскливым взглядом спину Эрика, скрывающуюся за дверью. Через пару метров Матвей подмигивает мне, бросая:
— Скоро увидимся, птичка, — и тоже заходит в свою спальню.
Моя дверь оказывается следующей, и я отмахиваюсь от мрачного смешка в сознании. Берт ободряюще касается моего плеча и, перехватив взгляд, набирает в грудь побольше воздуха, начиная:
— Ты отлично справляешься, Тея. Правда, это достойно восхищения. Мы живы только...
— Да брось, — я дергаю головой, устало выдохнув. — Совет прав. Если бы не я, ничего бы этого не случилось.
Пальцы Берта сжимаются сильнее, вырвав из груди болезненное шипение. Он окидывает меня непривычно серьезным взглядом и пожимает плечами, заявляя:
— Как знать. Может, сложилось бы лучше, а, может, мы все бы уже были мертвы. Это не имеет значения, — он хлопает меня по плечу и выпускает. — Если тебе интересно мое мнение, я рад, что ты с нами, и нахожу в этом только плюсы.
Берт шагает дальше по коридору, не оставляя мне возможности поспорить, да я бы и не нашла, что сказать. Кажется, сейчас самое время помолчать и поберечь слова.
Выдохнув, я толкаю дверь и прохожу в комнату, осматриваясь. Совсем не так уютно, как в Академии. Все необходимое есть, комната просторная и светлая, но я чувствую себя здесь чужой. Словно стены пытаются вытолкнуть меня отсюда.
Опустившись на край скрипнувшей кровати, я упираюсь локтями в колени и роняю голову на ладони, путая пальцы в волосах. Мне бы сделать хоть что-то полезное — принять душ, поспать или хотя бы доесть завтрак, — но я продолжаю сидеть, не двигаясь.
Мы с Эриком так и не поговорили после вчерашнего — и неудивительно, — а сегодня все эти мелкие идиотские детали словно по кирпичикам собрали заново стену между нами. Может, сейчас все это действительно не имеет значения, но когда время станет подходящим? Мы вполне можем не пережить встречу с библиотекарями. Ее может не пережить один из нас.
Эта мысль оказывается последней каплей. Упав на натянутые нервы, она сдергивает меня с кровати и толкает к двери.
Я хочу его увидеть. Никаких назойливых разговоров и выяснений отношений. Просто посмотреть на Эрика без кучи людей вокруг. У меня даже повод есть — у него книга и компас отца. Зайду, чтобы забрать.
Толкнув от себя дверь, я решительно шагаю вперед и тут же во что-то врезаюсь. Широкая ладонь перехватывает меня за плечи, и в легкие втягиваются отдаленные нотки сандала вперемешку с запахом пыли и гари. Тело каменеет, и сознание отказывается верить в такое везение.
Настороженно приподняв голову, я сталкиваюсь со спокойным медовым взглядом. Эрик чуть отодвигает меня назад и спрашивает:
— Можно? Или ты куда-то собиралась?
Словно зачарованная, я медленно киваю и, попятившись, возвращаюсь в комнату. Эрик синхронно шагает за мной. Дверь за его спиной закрывается.
Я замираю посреди комнаты, и Эрик останавливается в паре сантиметров. Я смотрю на него, тщетно подбирая слова, а он поднимает руку, протягивая что-то.
Книга и компас отца. Я их даже не заметила.
— Подумал, что надо бы вернуть тебе, — тихо произносит Эрик.
Пальцы не гнутся, но я аккуратно принимаю вещи и выдавливаю:
— Спасибо.
Что-то еще. Нужно сказать хоть что-то еще. Но я молчу, и хрустящая тишина заполняет комнату, просачиваясь между нами, пока Эрик не спрашивает:
— Я тебе отвлек? Ты куда-то шла?
— К тебе, — честно признаюсь, царапая ногтями плотную обложку.
— За книгой и компасом? — уточняет Эрик.
Да черта с два. Но он пришел, чтобы отдать мне вещи отца.
Я киваю, боясь подолгу смотреть на Эрика. Его лицо такое спокойное, что кажется, будто он вообще ни о чем не думает.
— Понятно, — выдыхает он.
Ужасный звук. Пустой и бессмысленный.
Осознав, что Эрик сейчас просто развернется и уйдет, я облизываю губы и начинаю:
— Эрик, послушай, все это глупости. Все, что сегодня...
— Не надо, Тея, — обрывает он. — Тебе не за что оправдываться.
В горле першит. Мне не за что оправдываться или ему не нужны мои оправдания?
Задать вопрос мне не хватает духу. Эрик молча смотрит на меня с десяток секунд.
Я понимаю, что он может подумать — вчера все сложилось по ошибке. Все слова сегодня только подтверждают эту мысль. Нужно как-то объяснить ему, но я не представляю, как.
Крошечное секундное движение ударяет по сознанию панической мыслью — Эрик собирается развернуться и уйти. Разговор не клеится. Не стоять же нам так вечность.
Рука дергается, не дождавшись приказа сознания. Я вцепляюсь в запястье Эрика, скомкав рукав рубашки. Сердце подскакивает к глотке, и я едва перебарываю трусливое желание зажмуриться, но больше ничего сделать не могу. Просто сжимаю его руку окаменевшими пальцами и боюсь, что он вырвет ее.
Эрик опускает голову, уставившись на наши руки. Сверлит их взглядом целую вечность. Медленно, настороженно, он поводит подбородком и распрямляется, перехватывая мой застывший испуганный взгляд.
Не уходи. Пожалуйста, просто останься.
Я почти выталкиваю вертящуюся на языке просьбу, но Эрик понимает без слов. Выдохнув, он шагает на меня, сгребая в охапку, и прижимает к себе. Я утыкаюсь лицом в рубашку и боюсь шевельнуться, словно любое движение способно разрушить этот морок.
Вот бы застыть в этом моменте. Так и простоять, пока нам не придется собираться и идти неизвестно куда. Просто стоять, вслушиваясь в торопливые удары сердца, и втягивать носом запах сандала и можжевельника. Не хочу, чтобы это прекращалось.
Шаг вперед заставляет сильнее прижаться к Эрику и вцепиться в рубашку на боках, но он не собирается отстраняться. Я даже не передвигаю ногами — Эрик дотаскивает меня до кровати и наклоняется, но я не отпускаю его.
Мысли в голове хаотично мечутся, ускоряя ритм сердца, а, когда под головой оказывается подушка, из груди вырывается испуганный выдох.
Это точно подходящий момент, чтобы продолжить начатое в кабинете? Вот так, ничего друг другу не сказав?
Я не знаю и точно не готова спорить, но ничего не происходит. Эрик опускается рядом и обнимает меня, позволяя снова уткнуться в его грудь и спрятаться от мира.
От крепкой хватки тяжело дышать, но я и не думаю возмущаться. Жмурюсь, потираясь лицом о плотную ткань, и разрешаю себе забыть обо всем. Ненадолго. Хотя бы крохи приятных теплых мгновений.
Аккуратное прикосновение к волосам выгоняет остатки мыслей. Подбородок Эрика упирается в мой затылок, и он замирает. По спальне разливается тишина, но я слышу вдохи и выдохи, жадно ловя каждый звук.
Время останавливается. Эрик не собирается никуда уходить. Его хватка ослабляется, но я все еще прижимаюсь к нему и не понимаю, что все это значит.
Неважно. Какая разница, почему это происходит, если этот момент отгоняет от меня усталость и и маячащий на задворках сознания страх? Мне не нужны причины. Я и так получила больше, чем могла надеяться.
Поначалу мне кажется, что колотящееся в грудную клетку сердце не даст заснуть, но теплые прикосновения и усталость побеждают. Я все еще вслушиваюсь в дыхание Эрика, когда проваливаюсь в сон.