Hell Finds You Everywhere
Времени на отдых нам дали достаточно, но и оно закончилось. Меня разбудил Эрик. Ни одного лишнего слова. Ни намека на то, что здесь произошло. Он просто сказал, что нужно собираться, и вышел, оставляя меня смотреть на смятое покрывало.
С трудом, но я все-таки заставляю себя принять душ, переодеться в джинсы и толстовку и поужинать со всеми. Потом мы в деталях обсуждаем, что и как будем делать — по правде, просто слушаем наставления госпожи Русак и господина Романова.
А теперь я смотрю на заброшенную покосившуюся сторожку посреди глухого соснового леса и потираю покалывающие пальцы. Госпожа Русак сказала, что это идеальное место — посторонние не пострадают, да и убегать и прятаться проще, чем в поле.
Над головой нежными мазками расплескивается розовый рассвет. Вокруг сторожки собрался словно весь преподавательский состав Академии и даже кое-кто из Организации. Они тщательно создают защитный барьер и рисуют руны. Матвей им помогает, а я натягиваю до пальцев рукава толстовки и вслушиваюсь в хруст веток и иголок под ногами. Звук успокаивает, но ненадолго.
Заметив оторвавшуюся от остальных госпожу Русак, я поглядываю на выданные наручные часы — чтобы ориентироваться, сколько еще нам грозит опасность — и решительно шагаю к ней.
— Осталось чуть больше часа. Почему все здесь? Кто поможет с защитой для Рады и остальных?
Госпожа Русак скрещивает руки на груди и строго отвечает:
— Им помогают другие, — поймав мой скептический взгляд, она даже не отрицает. — Да, на вашу защиту выделено больше сил, но и о них не забыли, — госпожа Русак не позволяет мне возмутиться. Поджав губы, она поправляет очки и заявляет. — Если ты погибнешь, Теодора, то в работе Гера не будет смысла. Больше никто не может вынести артефакт. Все здесь понимают риски.
Прямо и грубо, зато честно. У меня нет ни одного приличного аргумента, кроме упорного нежелания подвергать друзей опасности.
Это не в моих силах. Я смогу защитить их, только если вытащу артефакт.
— Где они хоть? — спрашиваю, но по одному взгляду госпожи Русак понимаю, что ответа не дождусь.
— Тебе лучше не знать, — отрезает она. — Для их же безопасности.
Желание поспорить приходится затушить. Мне ни к чему эта информация. Помочь друзьям я все равно не смогу, а так точно не выдам их, если что-то пойдет не так.
Музы, да когда вообще что-то шло по плану? Зачем мы их придумываем, если все в итоге выходит из-под контроля?
Пнув хрустнувшую ветку, я киваю и упираюсь спиной в широкий сосновый ствол, а госпожа Русак возвращается к хижине. Погрязнув в мрачном предвкушении, я угрюмо посматриваю на рассвет, кутаясь в толстовку, и повторяю про себя одно и то же. Двадцать пять минут — это ерунда. Мы справимся. Обязательно справимся.
Мантра не помогает, а голос госпожи Русак возвращает меня в реальность:
— Теодора, время.
Моргнув, я понимаю, что возле сторожки остается только Матвей и госпожа Русак. Остальные торопливо скрываются в лесу, поскорее покидая опасную зону. Значит, пора.
Желудок сводит тревога, но я отталкиваюсь от дерева и подхожу к сторожке. Госпожа Русак повторяет наставления:
— Выходить из хижины только в крайнем случае. Внутри есть все, что может вам пригодиться. Когда все закончится — но не раньше, не приведите за собой хвост! — возвращайтесь через карту, — она деловито кивает и окидывает меня серьезным строгим взглядом, добавляя тише. — Не вздумай умереть, Теодора.
Отличное напутствие. Не сдержавшись, я пожимаю плечами и фыркаю:
— Ничего не могу обещать, но очень постараюсь.
Госпожу Русак моя шутка не впечатляет. Наверное, потому что от шутки тут не так уж и много.
— Удачи, — сухо желает она и, развернувшись, скрывается среди деревьев.
Я невольно вспоминаю «Голодные игры», которыми зачитывалась лет пять назад. Тогда мне казалось забавным нырнуть на пару минут в самую гущу событий и просто сбежать, как только станет слишком опасно. Жаль, что сейчас вынырнуть не получится.
Я шагаю в сторожку мимо Матвея. Защитный барьер, такой прочный и мощный, что его видно невооруженным глазом, потрескивает, и я выдыхаю, прежде чем переступить через него. Тело словно протискивается сквозь зыбучие пески. Воздух выталкивается из легких, и на мгновение я теряю возможность дышать, но по ту сторону барьера становится лучше.
Интересно, сколько он продержится? Было бы чудно, если бы минут двадцать. Не представляю, какой силой надо обладать, чтобы его сломать.
Деревянная дверь хижины едва держится на прогнивших петлях. Я прохожу внутрь, ступая на скрипящие половицы. В нос тут же ударяет влажный запах плесени и гнили. Через дыры в прохудившейся крыше видно ласковый рассвет. Холодная печь кажется самым целым из всего, что есть внутри. В оконных проемах остались только острые осколки, а из мебели — влажный грязный матрас на полу и стол с прогнившими ножками. Он-то меня и привлекает.
Чистая столешница выбивается из общей картины заброшенности и разрухи. На ней аккуратно разложены несколько ножей, пара пистолетов, патроны и две карты. Больше всего меня умиляет термос и сверток с бутербродами. Какая прелесть, хоть не умрем голодными.
Шаги сзади оповещают о появлении Матвея, но я к нему даже не поворачиваюсь. Подойдя к столу, складываю карту, сунув ее за пояс, и, задумчиво нахмурившись, выбираю пистолет. Щелчок выталкивает из рукоятки магазин, и я тщательно вкладываю туда патроны, стараясь сконцентрироваться на этом бесполезном занятии. Не то чтобы помогает отвлечься, но лучше, чем ничего.
— Думаешь, тебе это пригодится? — хмыкает Матвей совсем рядом. — Кажется, на них это не работает.
Вскинув голову, я нашариваю насмешливый зеленый взгляд. Как Матвей умудрился бесшумно подкрасться по полу, который выдает каждый шаг?
Ударом вернув магазин на место, я поджимаю губы и бросаю:
— А это для тебя. На случай, если надоест слушать болтовню.
Не стоило даже рассчитывать, что это заставит его замолчать. Присвистнув, Матвей усмехается и тянет:
— Какая прелесть. Мне нравится, когда ты такая, птичка.
Настроение для пререканий совсем не подходящее. Вздохнув, я отворачиваюсь и двигаюсь к окну, бросая:
— Это-то и пугает.
Шаги выдают Матвея. Он двигается за мной и вздыхает:
— Вовсе нет. Это нормально. Просто только со мной ты можешь показать...
— Хватит! — рявкаю, не выдержав, и порывисто оборачиваюсь, почти врезавшись в затормозившего Матвея. Даже внезапное сближение не сбивает. — Прекрати делать вид, будто ничего не произошло. Это не так.
Взгляд цепляется за накрахмаленный воротник белой рубашки, и я закатываю глаза — даже сейчас он решил одеться, как обычно? Раздражение зарождается в груди крошечными искорками, и я боюсь, как бы не разгорелось настоящее кострище.
Тяжелый вздох оправдывает опасения. С лица Матвея соскальзывает насмешка и легкость. Он распрямляется и, скрестив руки на груди, выдает:
— Хорошо. Как пожелаешь, птичка. Давай поговорим.
Точно. Самое время.
— Нет, — сплевываю, сузив глаза, и чеканю каждое слово. — Мы не будем сейчас разговаривать. Нам вообще не о чем говорить.
Скептический взмах бровей ясно дает понять, что Матвей так не считает, но мне плевать, что он там думает. Достаточно того, что сейчас он отступает и, засунув руки в карманы, оставляет меня в покое.
Пытаясь сбросить напряжение, я передергиваю плечами и все-таки двигаюсь к окну, споткнувшись о разбухшую дверцу люка. Выглянув на улицу, я нахожу только мирные сосны, шелестящие ветвями, и оседаю на грязный пол, подпирая стену. Стрелка часов подталкивает к горлу ком паники — нам осталось десять минут.
Я закрываю глаза и выдыхаю. Размеренные звуки спокойного леса помогают немного расслабиться. Нужно подумать о чем-то хорошем. О чем-то отвлеченном.
Интересно, как там сейчас Берт с Радой? Что делает Эрик? О, он наверняка выбирает оружие и жадно вслушивается в каждый шорох.
Рука тянется к пистолету, чтобы заняться тем же, но замирает перед лицом. Взгляд вцепляется в секундную стрелку, и я уже не могу перестать смотреть, хотя обещала не накручивать себя гнетущим ожиданием.
С каждым тиком сердце ускоряет шаг, колотясь уже быстрее секунд, а, когда стрелка указывает на конец срока, замирает.
Я жмурюсь и шумно сглатываю. Ничего не происходит. Почему?
Может, они не появятся? Может, не смогут? Или решат, что не обязательно нас всех убивать?
— Теодора, — глубокий женский голос заливает сознание, словно звучит в голове. — Зачем ты прячешься? Кажется, мы не закончили разговор. Выходи.
Ладони потеют. В горле мгновенно пересыхает. Я жмурюсь, сжавшись, и медленно выдыхаю, пытаясь успокоить скакнувшее к глотке сердце.
Бояться — это нормально. Никто не хочет умирать. Но мне придется переступить через страх.
— Теодора, — голос окрашивается едва сдерживающимся раздражением. — Неужели даже не поздороваешься?
Порывисто распрямившись, я шагаю к покосившейся двери — если они решат, что нас здесь нет, могут начать искать в других местах, и тогда весь план пойдет насмарку. Матвей дергается за мной, но я быстрее толкаю дверь.
Ноги врастают в пол, и воздух не добирается до легких. Библиотекарь стоит, вежливо улыбаясь, ровно напротив двери — нас разделяет только потрескивающий защитный барьер. Рядом с ней целый отряд, такой разношерстный, что впору бы рассмеяться, но мне не смешно. Глаза разбегаются, и я отмечаю только общее — пара совсем маленьких мальчиков не старше двенадцати, несколько взрослых мужчин, старуха, девочка лет десяти. И моя тетка. Музы, снова она.
Объединяют их всех смертельно спокойные лица и пустые взгляды.
— Доброе утро, госпожа Библиотекарь, — Матвей прислоняется плечом к дверному косяку и усмехается. — Красивый рассвет сегодня, правда? Вы там в своей Библиотеке, наверное, давненько такого не видели.
Его голос выдергивает меня из оцепенения. Библиотекарь хищно сужает глаза и растягивает губы в довольной улыбке:
— И ты тоже здесь. Да это же настоящий подарок. Вы буквально осуществляете мою мечту.
Порыв развернуться и шагнуть вглубь хижины разбивается о манерный ответ Матвея:
— Все для Вас, госпожа Библиотекарь. Стараемся.
Он даже отвешивает жеманный поклон. Святые пегасы, они нашли друг друга. С психопатом может разговаривать только психопат.
— Смотрю, у тебя хорошее настроение, — сложив на животе белые руки, вежливо улыбается Библиотекарь. — Может, поделишься им? Выходи, поговорим.
Она всерьез считает, что это сработает? Музы, о чем это я? Она предлагала нам добровольно умереть, чтобы не нарушать правила.
Матвей пожимает плечами и притворно вздыхает:
— Не думаю, что нам есть о чем поговорить.
Да к пегасам. Мотнув головой, я успеваю заметить сожалеюще сведенные брови Библиотекаря и шагаю внутрь хижины. Ее расстроенные слова настигают меня уже посреди комнаты:
— Зачем снова все усложнять? Неужели это действительно необходимо? Ваш жалкий барьер все равно не выдержит.
Двадцать минут. Музы, пусть его хватит хотя бы на пятнадцать.
— Мы попытаемся, — спокойно прерывает Матвей.
Я выглядываю в окно и тяжело сглатываю. Дом окружен. Глупо было надеяться, что библиотекари столпились у входа.
Судя по поскрипывающим половицам, Матвей тоже отходит внутрь. Я оборачиваюсь, нашарив его взглядом, когда резкий грохот оглушает, уже не стихая.
Сердце останавливается на мгновение, а потом начинает усиленно метаться в грудной клетке. Треск, взрывы, хаос жутких непрекращающихся звуков окружают, не позволяя сдвинуться с места и рассыпая по черепной коробке панику.
Я резко поворачиваюсь, уставившись в окно. Барьер трещит и рябит, из-за вспышек магии библиотекарей не разглядеть. Малодушное желание зажать уши руками и забиться в грязный угол сторожки не отпускает.
На плечо опускается ладонь. Матвей останавливается позади, почти вплотную, и тихо выдыхает:
— Все будет в порядке, птичка. Я не позволю ничему с тобой случиться.
Я ищу очень тщательно, но не нахожу ни крупицы злости. Только скребущееся за грудиной отчаяние. Голос оказывается пугающе ровным:
— Хватит давать обещания, которые от тебя не зависят.
Он словно не в состоянии понять, что нет такой силы, которая сможет нас защитить. Остается только случай. Нам везло слишком часто, чтобы продолжать верить в счастливые совпадения.
Вторая ладонь опускается на другое плечо. Матвей что-то говорит, но я не слышу. Сознание заполняет треск и хруст, и Матвей резко разворачивает меня, потянув на себя:
— Ну же, Тея. Все в порядке, — он сжимает руки у меня за спиной, разомкнув их всего на мгновение. — Незачем тебе это слушать.
Вокруг наступает абсолютная неестественная тишина. Я трусь лбом о выглаженную рубашку и сдаюсь. Закрываю глаза и позволяю Матвею оградить меня от происходящего снаружи. Ничего не вижу, уткнувшись в его плечо, и ничего не слышу — не самая разумная трата магии, но я не готова спорить. Звуки бы свели меня с ума.
Невозможность ориентироваться во времени заставляет воспринимать каждое мгновение, как последнее, но голос Матвея все равно застает врасплох:
— Идем, птичка.
По телу словно проходит разряд. Вскинувшись, я вцепляюсь взглядом в минутную стрелку. Желудок сводит. Семь минут. Такого паршивого расклада я не ждала.
— Стой, — я цепляюсь за руку Матвея. — Мы можем поддержать барьер. Вместе...
— Наших совместных усилий хватит минуты на три, — отрезает Матвей, не пытаясь смягчить. — И мы растратим очень много магии. Что потом будем делать?
Пока я отчаянно выискиваю хоть какой-то приемлемый ответ, Матвей хватает мое запястье и тянет к люку. Быстрое движение открывает проход, и он утягивает меня за собой, заставляя спуститься.
В подземном коридоре темно и сыро. Холодно. Я ничего не вижу и позволяю Матвею уверенно вести меня вперед, хотя заблудиться здесь и негде.
Не представляю, что бы мы делали без этого хода, но госпожа Русак хорошо позаботилась об отступлении.
Ход устремляется вверх. Матвей взмахивает рукой, и что-то шумно двигается, а меня тут же ослепляет солнечный свет. Пальцы разжимаются, выпуская мое запястье. Матвей подпрыгивает и, уцепившись за края углубления, подтягивается. Его ноги оказываются на уровне моего лица, и я бездумно смотрю на каменные стены. Мне в жизни сюда не подняться. Эрик бы сейчас разочарованно закатил глаза.
Перевесившись через каменный бортик, Матвей протягивает мне руку. Я не верю в успех, но цепляюсь за его ладонь, а он перехватывает обе мои руки. Резкий рывок выдергивает меня наверх. Надо же.
Отряхнувшись от грязи и сосновых веток, я принимаю протянутую руку снова. Матвей помогает мне встать и уверенно двигается вперед, шагая между одинаковых вытянутых сосен. Я выдыхаю и высвобождаю запястье из его хватки.
Матвей резко оборачивается ко мне, но сказать ничего не успевает. Оглушительный взрыв уничтожает все разногласия. Мы синхронно оборачиваемся, и я сдавленно выдыхаю.
Уйти от хижины далеко нам не удалось, и теперь мы четко видим отгороженную десятком рядов сосен вспышку. Сторожка пылает так ярко, что хочется закрыть глаза.
Что ж, хорошо, что мы не в ней.
— Искать! — зычный голос разбивает оцепенение и разносится по всему лесу.
Матвей дергает мое запястье, заставляя сдвинуться с места. Я слепо следую за ним, пытаясь сберечь дыхание. Перед глазами мелькают сосны, а в ушах стучит пульс. Лучше слушать его, чем голоса библиотекарей, шорохи и взрывы.
Резкий рывок отбрасывает меня в сторону. Лопатки врезаются в шершавый ствол, ветки цепляются за волосы, оставляя в прядях сучки. Я почти вскрикиваю, но ладонь зажимает рот. Матвей приваливается ко мне всем телом, перекрывая обзор. Напряженная сосредоточенность в зеленых радужках отбивает желание задавать вопросы.
Он едва заметно кивает в сторону, а я, проследим за его взглядом, сглатываю панику.
Хруст веток, выдающий шаги, долетает до меня только сейчас, и я замечаю знакомую фигуру, мелькающую между сосен.
Мне надоело с завидным постоянством встречаться с погибшей тетей.
Матвей аккуратно двигает пальцем, и в другой стороне, вдалеке, разносится треск. Диана замирает, вслушиваясь, а потом бросается в сторону звука.
Я позволяю себе облегченно выдохнуть, только когда ее фигура скрывается среди деревьев. Ладонь Матвея соскальзывает с моего лица, и он запрокидывает голову. Привалившись плечом к стволу, я разворачиваюсь, прикрывая глаза, а, когда открываю их, паника сдавливает виски.
Фигура мальчика передо мной, буквально в шаге, заставляет инстинктивно вскинуть руки. Вспышка магии отталкивает его к дальнему дереву, но вскрик успевает всколыхнуть лес:
— Нашел!
Матвей хватает меня за руку и дергает вперед. Мысли о том, что я напала на ребенка, не задерживаются в голове надолго.
Нам приходится петлять из стороны в сторону и сворачивать — среди одинаковых стволов появляются фигуры и потоки магии летят в нас градом. Я едва успеваю отражать их, и это благодаря помощи Матвея, который каким-то чудом еще и выбирает маршрут.
Он взмахивает рукой, обрушивая молодое дерево на бросающегося к нам мужчину, и дергает меня в другую сторону.
Мне едва удается затормозить. Библиотекарь вырастает перед нами словно из ниоткуда. Матвей толкает меня в сторону и вскидывает руку, нападая, а я едва успеваю выставить перед ним защитный барьер. Он не выдерживает и рассыпается под первым же ударом.
К пегасам магию. Бесполезно.
Я озираюсь по сторонам, и сердце ухает в желудок. Справа появляется вытянутый усатый мужчина, посылая в нас магический поток. Его отразить оказывается проще, но напасть в ответ я не успеваю. Напор оттесняет меня вбок, и я шагаю назад, пока не врезаюсь в спину Матвея.
Боковое зрение выхватывает еще несколько человек. Их становится только больше. Музы, да откуда их столько?
Сбившееся дыхание дергает грудную клетку. Глаза разбегаются, и я едва справляюсь с тем, чтобы не пропускать удары.
Мы не протянем так долго. Мы и пару минут так не продержимся.
Легкое движение поднимает волосы на затылке. Матвей поворачивает голову, и его голос звучит удивительно спокойно:
— Сейчас побежим.
Самое время. Пока нас окончательно не окружили.
Матвей вскидывает обе руки, и нас от библиотекарей отрезает столб комьев земли. Взрыв сотрясает ветки под ногами. Звук оглушает, дезориентируя. Я кидаюсь в просвет, где меньше врагов, но понимаю, что бегу одна.
Ноги врастают в землю. Я оборачиваюсь, но ничего не вижу. Голос Матвея с трудом пробивается сквозь писк в ушах:
— Беги, Тея.
Потом я буду презирать себя за это, но тело все решает за меня. Ноги отталкиваются от земли, и я бросаюсь вперед, не разбирая направление. Далеко уйти не удается.
Острая боль прошивает голень. Меня сбивает с ног. Незримая сила утягивает на землю и утыкает лицом в колючие иголки. Нос хрустит, и в рот стекает горячая кровь. Перед глазами все смазывается.
Меня дергают за волосы, сгребая их на затылке, и выкручивают руки. Рывок поднимает на ноги. Я пытаюсь брыкаться, но бесполезно. Тычок в спину толкает вперед, а звучный хриплый вскрик ускоряет сердце и заставляет в ужасе распахнуть глаза.
Нам конец. Самый глупый способ подвести Академию — умереть.
Вокруг толпятся библиотекари, готовые в любой момент предотвратить попытку бегства, да и держат меня сзади так крепко, что брыкаться бесполезно. Я смотрю на Матвея, которого скрутил огромный широкоплечий мужчина, и на лбу выступает липкий ледяной пот. У него на плече расходится алое пятно, стремительно пропитывающее рубашку. В уголке рта запеклась кровь. На лбу, прячась под слипшейся русой челкой, краснеет внушительная ссадина.
Я бы убеждала себя, что это не так страшно, но он не сопротивляется. С трудом дышит и пытается нашарить меня мутным взглядом. Рубашка липнет к груди, и пятно на ней все разрастается.
— Отлично, — Библиотекарь щелкает крышечкой карманных часов, широко улыбаясь. От ее взгляда к горлу толкается тошнота. — Времени у нас достаточно, чтобы в полной мере восстановить справедливость. Побудешь зрителем, Теодора?
Вопрос заставляет меня дернуться, но удается добиться только злого нетерпеливого удара по голове. От него на мгновение темнеет в глазах, а, когда я моргаю, возвращая способность видеть, Библиотекарь останавливается возле Матвея, задумчиво постукивая пальцами по подбородку.
Хриплый голос Матвея я узнаю с трудом:
— Отпусти ее.
Пусть он замолчит. Во имя муз, пусть просто молчит.
Плохой парень не может прикидываться героем. Я запрещаю ему геройствовать.
Я вижу только спину Библиотекаря, но буквально чувствую, как она улыбается, протягивая:
— Это вряд ли, милый.
Матвей дергает кистью, но Библиотекарь реагирует мгновенно. Она сжимает пальцы, и жуткий хруст заливает сознание, ввинчиваясь между извилин. Левое плечо выворачивается, лицо Матвея сереет.
Он не кричит. Я тоже не кричу — с губ слетает только рваный выдох. Во мне словно нет звуков. Я не могу вопить и умолять, потому что это бессмысленно.
Щеки обжигает горячая влага, и картинка перед глазами начинает плыть, но я отчетливо вижу шлепок ладонью по щеке Матвея, а Библиотекарь разочарованно вздыхает:
— Ну-ну, не надо терять сознание, иначе все это утратит смысл.
Очередной взмах руки добавляет алое пятно на рубашке Матвея. У меня закладывает уши. Я пытаюсь отвернуться, но рывок за волосы возвращает в прежнее положение.
Так не должно быть. Зачем она это делает?
Губы дрожат, и я глотаю слезы вперемешку с кровью и закрываю глаза. Я не стану на это смотреть. Они меня не заставят.
Даже так я слишком отчетливо слышу сбившееся дыхание Матвея и болезненные хрипы. Когда голос Библиотекаря заглушает этот жуткий звук, я облегченно выдыхаю, но зря.
— Как-то не сильно она за тебя переживает, как думаешь? — она цокает, а я распахиваю глаза. — Поняла. Я с самого начала выбрала неверную тактику. Исправлюсь.
Сквозь слезы и липнувшие к лицу волосы я успеваю заметить только, как Библиотекарь разворачивается и, улыбнувшись, шагает в мою сторону. Она оставит Матвея в покое? Слава музам.
Быстрое движение руки обрывает все мысли. Боль выворачивает голень. В глазах темнеет.
Я ошиблась, когда решила, что не могу издать ни звука. Вопль вырывается из легких такой высокий и громкий, что по черепной коробке разливается звон.
Я бы обрушилась на землю, но цепкая хватка удерживает. Поперхнувшись звуками, я слышу вскрик Матвея:
— Тея!
Пусть он замолчит, музы!
Расфокусированный взгляд натыкается на Библиотекаря. Она блаженно улыбается и тянет:
— Вот. Совсем другое дело. Отпусти ее.
Радость надолго не задерживается. Хватка ослабляется, но вместо того, чтобы вскинуть руки и хоть как-то защититься, я падаю на землю, болезненно вскрикнув.
Перед глазами проплывает длинная атласная юбка. Из меня выскальзывает хриплый смешок. Все это время за спиной стояла Диана?
Новая вспышка боли выворачивает плечо и выталкивает из головы вопросы. Я едва выставляю ладонь, чтобы не врезаться подбородком в землю, а Библиотекарь уже снова сжимает пальцы. Я сплевывая кровь на ворох сосновых иголок, задыхаясь.
Мгновение, и боль заползает за грудину, словно пальцы Библиотекаря сжимают внутренности, кромсая.
Я все-таки заваливаюсь лицом в землю. Вопли превращаются в жуткий визг, и я бы не замолчала, даже если бы могла — так хотя бы не слышно крики Матвея.
Тело дергается и корчится, пытаясь найти способ унять боль, но все бесполезно. Нет от нее спасения. Некуда бежать. Негде спрятаться.
Больно так, что сознание застилает туман. Словно каждая косточка ломается, внутренности разрываются, по венам течет огонь. Я рою подбородком землю, барахтаюсь и задыхаюсь. Голос срывается и хрипит.
Боль отступает, но отголоски все еще изводят. Я закрываю глаза и глотаю слезы. Упираюсь ладонью в землю возле лица, а потом все начинается заново.
Горло горит от сорванного хрипа. Голова кружится. Меня тошнит. Тело мелко содрогается.
Очередной перерыв не дает перевести дыхание. Я не могу даже шевельнуться. Только размыкаю веки и поворачиваю голову. Взгляд цепляется за часы на руках.
Шесть минут. Достаточно, чтобы убить нас обоих, а перед этим свести меня с ума.
К пегасам. Мысль так и не оформляется в голове. Я бросаю остатки сил, чтобы дотянуться до пояса. Пальцы едва гнутся, но прикосновение к прохладному металлическому корпусу дарит надежду. Я притягиваю пистолет к себе, сглатывая.
Матвей должен меня понять. У меня есть право только на один выстрел. И мне он нужнее. Я не вынесу больше ни мгновения.
Щелчок предохранителя не долетает сквозь гул в голове, зато голос Библиотекаря я слышу:
— Это еще что такое?
Хруст выворачивает пальцы. Слезы застилают обзор. Пистолет вырывается из руки, скользнув по земле вперед, а меня накрывает волна отрицания.
Нет! Я подтягиваюсь на локтях, пытаясь добраться до пистолета, но новый шквал боли утыкает лицом в землю. Челюсти сводит. Я не могу вдохнуть. Металлический привкус во рту порождает прилив тошноты, но я все еще тянусь к своей последней надежде, утопая в агонии.
Все звуки исчезают. Остается только мой хриплый вопль в сознании. Ужас вздергивает подбородок, но я ничего не вижу. Ни одного человека.
В плечо вцепляются пальцы. Я захлопываю рот, а над ухом раздается недовольный голос:
— И что ты вытворяешь, позволь узнать? Если ты умрешь, то кто будет меня развлекать?
Волна тепла снимает боль. Я судорожно втягиваю в легкие воздух и обессиленно утыкаюсь лицом в иголки. Голова кружится, тело ломит, но это все можно вытерпеть. Даже боль в голени стихает, сменяясь на тягучую.
Готовность умереть растворяется, и я отдергиваю руку от пистолета, а над ухом громко цокает Минеда:
— Ты вынуждаешь меня выполнять то, что было написано в моей идиотской книге. Это потому что ты моя любимица, Теодора, — она вздыхает и прежде, чем я набираюсь сил для ответа, надавливает мне между лопаток.
По телу проходится яркая дрожь и тепло. Сердце ускоряется, и меня с головой накрывает горячее приятное чувство. Такое сильное, что слова Минеды едва не теряются в потоке удовольствия:
— Вставай. Этого должно хватить, чтобы продержаться.
Что? Нет, музы. Я не хочу вставать. Не хочу все это снова. Я не готова. Не буду.
Выбора не остается. Спасительное спокойствие исчезает так же внезапно, как появилось. На меня обрушивается поток звуков: крики Матвея, взволнованные голоса и рев Библиотекаря.
Ужас сдергивает меня с земли как раз вовремя. Заметив меня, Библиотекарь скалится, замахиваясь, а я испуганно поднимаю руку. Барьер действительно выдерживает.
Я должна что-то сделать. Теперь я могу, а, значит, не имею права сдаваться.
Тело двигается инстинктивно. Взмах руки отбрасывает Библиотекаря. Ей это не навредит, но мне как раз хватает, чтобы дернуться к Матвею, игнорируя боль в ноге.
Вцепившись в него, я толкаю его к дереву и торопливо взмахиваю рукой, старательно ограждая нас от магии. Пальцы разжимаются. Матвей съезжает по стволу вниз. Треск бьет по нервам. Каждое столкновение магии с барьером пускает по нему рябь.
Я едва могу разглядеть расплывающиеся фигуры вокруг. Они пытаются пробиться, но я сосредоточенно подпитываю барьер магией, пытаясь ровно дышать.
Ни о чем больше не думать. Не отвлекаться.
Взгляд натыкается на часы. Две минуты. Мне нужно продержаться две минуты.
Стоять становится тяжело. Я оседаю на колени, не позволяя себе опускать руки, и вслушиваюсь в треск магии. Нос щиплет, и я безынтересно наблюдаю за срывающимися на землю алыми каплями. Кровь меня больше не напугает.
Мысли путаются. Я концентрируюсь на вдохах и выдохах. Нужно держать барьер. Нужно снова и снова подпитывать его магией. И я буду это делать или умру, пытаясь.
Тишина опускается на лес так внезапно, что на мгновение кажется, что мечты о смерти осуществились. Барьер перестает вздрагивать. Никто больше не атакует его. Секундная стрелка на часах распускает по телу облегчение.
У них вышло время.
Кисти обессиленно падают на землю. Барьер рассыпается магическими всполохами. Я едва удерживаю себя от падения.
Тишина наваливается жуткой усталостью. Сердце успокаивается, и всплеск адреналина проходит, обрушивая воспоминания о случившемся, заставляя мысленно возвращаться к потокам боли, ужаса и отчаяния.
Хватит. Я не буду думать об этом. Пора возвращаться.
Стиснув пальцами переносицу, я размазываю кровь и грязь и едва слышно выдыхаю:
— Все. Можем уходить, — реакции никакой, и я раздраженно морщусь. — Эй. Самое время для твоих дурацких фраз.
Матвей молчит, и уверенный толчок злости зарождается в груди. Я хватаюсь за него, чтобы не думать о другом. Какого пегаса он решил играть в молчанку? Словно назло — когда не надо, его не заткнуть, а сейчас не помешало бы разрядить обстановку.
Поморщившись, я открываю рот, разворачиваясь, но так и застываю. Выдох застревает в глотке колючим комом.
Алые пятна на белоснежной рубашке напоминают раскрывающиеся бутоны. Русые выпачканные волосы прилипают ко лбу. Но пугает вовсе не это.
Странная застывшая поза заставляет тяжело сглотнуть. Глаза у Матвея закрыты.
Уши закладывает. Если это какая-то идиотская шутка, то я его прикончу.
Вывернувшись всем корпусом, я дергаюсь к Матвею, подползая к нему на коленях. Он упирается спиной в ствол сосны, и я с ужасом разглядываю кровавый след, алой полоской тянущийся по дереву.
Нет. Этого не может быть. Я не позволю.
Руки мечутся по телу Матвея, выискивая самые серьезные повреждения, и я требовательно рявкаю:
— Эй! Хватит уже. Давай, приходи в себя!
Уговоры не помогают. Ладонь замирает над длинной рваной раной на плече, и я кусаю губы, умоляя магию помочь. По коже рассыпается тепло, вселяя мгновение облегчения — с господином Вознессом магия просто рассыпалась вокруг.
Ладони пачкаются в чужой крови, но я продолжаю зажимать рану и бормотать что-то невнятное. Взгляд хаотично мечется по Матвею. Я дергаюсь от ссадины к ссадине, пытаясь залечить сразу все.
Глаза печет. Усталость требует бросить все и рухнуть рядом, оставив все на волю случая. Пальцы выламывает судорога, но я снова и снова концентрирую магию в ладонях, исцеляя все, что попадается на глаза.
— Ну давай же! — не выдержав, я встряхиваю Матвея за плечо, тут же испуганно разжимая пальцы. — Не смей так поступать! Это подло.
Каждое движение превращается в настоящее испытание, но я продолжаю водить ладонями по телу Матвея, пока не понимаю, что не вижу больше ничего серьезного. Так какого пегаса он не открывает глаза? Какая-нибудь идиотская нелепая фраза сейчас бы пришлась очень кстати.
Я не знаю, что еще могу сделать. Губы вздрагивают, и я зажимаю их руками, случайно заметив движение грудной клетки.
Дышит, музы. Прикончить Матвея не так просто.
Волна облегчения вымывает из меня остатки сил. Не удержавшись, я заваливаюсь вперед и прижимаюсь ухом к мокрой изорванной рубашке, жадно вслушиваясь в тихие вдохи и слабые удары сердца.
Грязные холодные пальцы касаются моей щеки, аккуратно убирая слипшиеся волосы, и хриплый голос разрушает тишину:
— Прости, птичка.
Я медленно выдыхаю, прикрыв глаза. По щекам стекает что-то горячее.
Простить? Музы, за что? За что бы он ни извинялся, мне плевать. Даже думать не хочу.
Матвей приподнимается, утыкаясь затылком в дерево, и шумно выдыхает. Я не могу заставить себя двинуться. Почти не чувствую, как он продолжает поглаживать мою щеку.
— Как ты это сделала?
Хороший вопрос. Не представляю, как заставила себя делать хоть что-то, но едва ли Матвей спрашивает об этом. Во мне не остается ни сил, ни желания на подробные объяснения, и я едва размыкаю пересохшие губы:
— Минеда.
Слабый смешок ломает покой, дернув грудную клетку. Матвей покачивает головой, протягивая:
— Она определенно питает к тебе теплые чувства, — выдохнув, он добавляет. — Хорошо. Хоть какая-то от нее польза.
Польза? Музы, да если бы не она, ничего этого бы и не было. Мы бы не попали в Библиотеку, Матвей бы ничего там не натворил. Если бы не Артур. Если бы не Матвей.
Мысли отрезвляющей пощечиной вытаскивают в реальность. Хлопнув Матвея по запястью, я дергаюсь назад, распрямляясь. Что вообще на меня нашло?
Матвей вздыхает и закатывает глаза, заявляя:
— Да ладно тебе, птичка. В какой-то момент я почти поверил, что тебе плевать, но теперь-то все встало на свои места, — он сводит брови и улыбается. — Ты же только что оплакивала меня. На тебе лица нет.
— Не придумывай, — сплевываю, поджав губы, но Матвея уже не переубедить.
Он пожимает плечами и спокойно парирует:
— Ты только что спасла меня невероятными усилиями. С чего бы, если тебе плевать?
Во мне что-то вздрагивает и разбивается со звоном. Осколки рассыпаются по черепной коробке, руша невозмутимость.
Резко подавшись вперед, я вцепляюсь в серый от грязи воротник с алыми пятнами и сцеживаю:
— С чего бы? Я объясню тебе, — звуки вырываются шипящие и низкие, словно не мои. — Я не позволю тебе за меня умереть, ясно? Ни за что. Чего бы мне это ни стоило. Я отказываюсь от этой жертвы. Она мне не нужна.
С лица Матвея соскальзывает самодовольная ухмылка.
— Тея...
Он тянет ко мне руку, но я выворачиваюсь и, выдернув из его кармана карту, швыряю в него, сплюнув:
— Уходи сам.
Пока я вытаскиваю свою и разворачиваю, пытаясь найти отмеченную точку, Матвей начинает:
— Стой, Тея. Ты же ни разу не пользовалась этим сама.
Да плевать. Это совсем не аргумент, чтобы оставаться с Матвеем наедине еще хоть на мгновение.
Вспомнив инструкции, я вчитываюсь в описание отмеченного места и прежде, чем Матвей перехватывает мою руку, меня утягивает в цветастые всполохи и краски.
Я еще не успеваю открыть глаза и даже понять, где оказалась, когда хрустящий раздраженный голос заполняет сознание:
— Где она? Просто покажите место, — ответ от меня ускользает, а голос продолжает. — Да к пегасам ваши планы и всю эту чушь. Они должны были уже вернуться. Если что-то случилось...
Яркое летнее солнце слепит глаза, проскальзывая сквозь сочную зелень деревьев. Я замечаю Матвея, появившегося рядом, и высокое каменное здание Организации. Вокруг безмятежные липы колышут ветвями от ласкового ветерка.
— Тея! — Рада подрывается с лавочки, бросаясь в мою сторону.
Матвей тянет ко мне руку. Я только вскользь касаюсь взглядом Берта и Рады — судя по всему, они в порядке — и поворачиваю голову.
Эрик стоит, стиснув кулаки, возле бледной строгой госпожи Русак, но крик Рады его отвлекает. Вскинув голову, он порывисто оборачивается. Когда наши взгляды встречаются, я разжимаю дрогнувшие губы и выпускаю нервный выдох.
Он в порядке. Ссадина на скуле, запекшаяся кровь на лбу и порванная толстовка, но он жив. Я не вижу ничего критичного.
Эрик, похоже, сталкивается с другой картиной. Боюсь даже представить, как выгляжу, а у Эрика дергается щека.
Он шагает в мою сторону, и я срываюсь с места, утратив контроль над телом. Ноги несут меня навстречу, и все, чего я хочу, — поскорее оказаться рядом и ни о чем больше не думать.
Столкновение выходит таким сильным, что из меня вышибает воздух. Руки стискивают меня, отрывая от земли, и прижимают к груди. Я ничего не могу с собой поделать.
Пальцы цепляются за толстовку на спине Эрика намертво. Глаза снова начинает щипать. Воздух выходит из груди рывками, и я содрогаюсь всем телом, проваливаясь в воспоминания о каждом чудовищном мгновении.
Хоть немного удерживать меня в реальности помогают быстрые поглаживающие прикосновения в области лопаток, запах сандала и ветра и хриплый голос, снова и снова повторяющий:
— Все, Тея. Все закончилось, слышишь? Ты в безопасности. Все закончилось.
Я хочу ему поверить, но не могу. Все закончилось на ближайшие сутки. Я не верю, что нам снова удастся выкрутиться.
Боюсь, следующая такая пробежка закончится фатально. Я точно знаю, что не вынесу больше этого шквала боли. Я и в этот раз не вынесла.
Новый приступ воспоминаний вырывает из меня беззвучный всхлип. Пальцы ожесточенно комкают толстовку. Я просто не могу разжать их.
— Ты как, Тея? Ты цела? Что-то болит? Скажи, где болит, — пытается Эрик, но я не отзываюсь.
Не говорить же ему, что везде болит. Острые резкие боли, которые создало напуганное обезумевшее сознание. Такое не объяснить в паре слов.
Эрик вцепляется в мои плечи и пытается отстраниться, добиваясь только очередного всплеска паники. Сил на долгое сопротивление во мне нет, и Эрик все-таки побеждает в неравной борьбе.
Напряженный медовый взгляд проходит по моему телу. Эрик быстро выдыхает и обхватывает ладонями мои щеки, сближая наши лица.
— Все хорошо, Тея. Смотри, я рядом. Я не позволю никому тебе навредить, — я смотрю на четкие движения его губ. Концентрируюсь только на них и выдыхаю спокойнее, хотя все еще шмыгаю носом. — Посмотри на меня. Все будет хорошо, обещаю. Никто больше тебе не тронет, — он облизывает губы и наклоняется, всматриваясь в мои глаза. — Веришь мне?
К музам. К пегасам. К черту.
Если и можно кому-то поверить, то именно Эрику. Я готова верить во что угодно, пока его прикосновения отгораживают от страха и боли. Пока его взгляд пристально следит за каждой крошечной деталью, жадно выискивая любые мелочи, способные мне навредить.
Кивок выходит рваным и коротким, но Эрик тут же ловит его, приподнимая уголки губ. Его руки обхватывают меня, отрывая от земли и позволяя снова укрыться от всего мира, зарывшись лицом в ткань толстовки. Мягкий голос касается сознания:
— Идем, приведем тебя в порядок, Тея. Надо залечить ссадины.
Я не спорю. Надо, значит, надо. То, что осталось после появления Минеды, — полная ерунда, но говорить об этом Эрику я не собираюсь. Уж точно не сейчас.
Прикрыв глаза, я утыкаюсь в его плечо и выдыхаю. Действительно становится спокойнее.