Spiral (Justice)
Попытки прийти в себя длятся целый день. Сколько бы я ни глушила воспоминания сном, сколько бы ни проваливалась в спокойную безмятежным темноту, сцены из леса все время возвращаются.
Я отмыла с кожи кровь. Смотрела на розоватую воду, пока она не стала прозрачной, но даже тогда не смогла избавиться от воспоминаний. Эрик залечил оставшиеся мелкие ссадины, несмотря на мои упорные заявления, что в этом нет необходимости. Я точно знаю, что в порядке — ничего не болит, угрозы нет, — но, стоит прикрыть глаза, как я проваливаюсь в моменты, когда тело горело, извиваясь в агонии.
Пришлось рассказать друзьям о том, что случилось. Они поделились своей историей, и мне ничего не оставалось, кроме как ответить тем же. Я рассказала все. Не постыдилась ни слез, ни криков, ни дикого животного страха. Язык не повернулся рассказать только об одном — об обнадеживающем прикосновении металла к коже. О том, как пальцы готовы были нажать на курок, обещавший избавление. Об этой секундной слабости никто не узнает.
Делать что-то нет ни желания, ни сил. Я бы предпочла запереться в комнате и сверлить пустым взглядом стену, но Берт не оставил мне такой возможности. Я воспользовалась ситуацией и рассказала про книгу отца и компас.
Теперь я сверлю взглядом бежевую стену в гостиной. На стеклянном журнальном столике дымится чашка чая. На коричневом кожаном диване, подтянув колено к груди, сидит Берт. В кресле рядом — Эрик, а на диване напротив — Варвара и пара ребят из Академии.
Матвей со своей компанией переговаривается в другом конце комнаты. Не сомневаюсь, что где-то наверняка есть еще пара свободных гостиных, но они словно не замечают, что никто из Академии не горит желанием делить с Организацией зону отдыха.
Все они замечают. Просто ясно дают понять, что мы на их территории и устанавливать здесь свои правила не выйдет. Хотя, может, Матвей преследует какие-то другие цели. Загадывать на его счет я уж точно не берусь.
Настойчиво сверлящий мою спину зеленый взгляд заставляет ерзать на диване и отвлекает. Мы не перебросились больше и парой слов, и я надеюсь, что и дальше все так останется. Мне нечего сказать Матвею. Да и ему мне — тоже. Даже если он считает иначе.
На фоне по телевизору идет какой-то старый фильм. Голоса смешиваются, отвлекая. Его бы выключить, но перед телевизором застывает мальчишка из Организации лет четырнадцати, и никто не берется его выгонять. Почему вообще он не с младшими академовскими в доме Дианы? Матвей считает, что в этом возрасте уже пора заниматься такими опасными вещами?
Это не мое дело. Устои Организации меня не касаются.
Тряхнув головой, я поворачиваюсь к Берту. Он хмурит черные брови и почесывает переносицу. Я явно упустила часть разговора.
— Что-то случилось? — настороженно уточняю, боясь предположить, что такое еще может усугубить наше и без того паршивое положение.
Перехватит мой взгляд, Берт вздыхает и нехотя признается:
— Я разговаривал с операторами из отдела утечек. Случаи подозрительно участились.
Восторг. Именно этого-то нам и не хватало.
Облизнув губы, я зачем-то пытаюсь сделать вид, что не вижу никакой проблемы, и осторожно отзываюсь:
— Но работа с утечками ведь налажена?
Варвара хмуро переглядывается с угловатым сутулым парнем. Берт смотрит на меня с минуту, словно прекрасно понимает, почему я упорно отрицаю проблему, но обнадеживать не собирается:
— Ты же знаешь, Тея, с утечками и в лучшие времена никто не хотел работать. Сейчас людей катастрофически не хватает, а во время, когда может появиться кто-то из Библиотеки, непросвещенные вообще остаются без защиты.
Всего двадцать пять минут. Ладно, музы, я прекрасно знаю, как много всего может произойти за это время.
— Значит, будем работать в два раза больше, — мрачно заявляет Эрик.
В него тут же впиваются взгляды ребят, а он только разводит руками — другого выбора все равно нет.
Спорить никто не решается, но отрицание и усталое недовольство повисают в воздухе. Надеясь хотя бы поддержать Эрика, я живо киваю:
— Да. После библиотекарей утечки — приятный отдых. Я готова хоть сейчас...
— Ты не будешь в этом участвовать, — перебивает Эрик, бросив на меня короткий взгляд.
Я замираю, переваривая внезапную словесную оплеуху. С чего? Чем я снова заслужила этот выпад?
Гадать, как и пропускать мимо ушей, я сейчас не готова. Подобравшись, я раздраженно поджимаю губы и вскидываю брови, уточняя:
— С чего бы это? Мне показалось, что время для повышенной избирательности кандидатов не самое подходящее. Да и мои навыки улучшились...
— Дело не в твоих навыках, — отрезает Эрик, качнув головой. — Госпожа Русак права — мы не можем так рисковать. Все силы должны быть направлены на твою защиту. Академия существует в привычном режиме, пока ты жива.
Потрясающе. Я не хочу сидеть сложа руки и позволять остальным рисковать ради моей защиты.
Подавшись вперед, я вцепляюсь в Эрика возмущенным взглядом и с вызовом проговариваю:
— Ты не можешь мне запретить, ясно? Я не собираюсь...
— Не могу, — моментально соглашается Эрик. Что-то странное и непривычное мелькает в его взгляде, и он бросает. — Я не хочу, чтобы ты пострадала. Довольна?
Тишина заливает гостиную, словно даже фильм прекратился. Я чувствую направленные на нас взгляды и захлопываю рот, проглотив воинственный ответ.
Довольна? Да ни черта подобного. Неужели нельзя было сказать это как-то иначе?
Эрик откидывается на спинку кресла, показывая, что разговор окончен. Я душу в себе несогласие, убеждая, что еще будет время для споров. Берт вздыхает, но тишину нарушает спокойное предложение Матвея:
— Если вам не хватает людей, возьмите наших.
Берт оборачивается, недоверчиво моргая, но Эрик отзывается быстрее:
— Обойдемся.
Справедливо. Или глупо? Музы, я понятия не имею. Будто у нас есть выбор. В такой ситуации любая помощь сгодится.
Словно прочитав мои мысли, Матвей фыркает, лениво наклоняя голову к плечу:
— У меня сложилось впечатление, что не в вашем положении воротить нос. Я, конечно, понимаю, что никто и рядом не достоин стоять с безупречными книгоходцами Академии, но ситуация паршивая.
Эрик сужает глаза и, стиснув подлокотники, отзывается:
— Это не повод отказываться от всех принципов.
Вот и ответ. Я не готова взвешивать аргументы и думать. Куда проще принять позицию Эрика и согласиться.
Матвей рывком поднимается на ноги и вальяжно приближается к нам. Его взгляд перестает сверлить мою спину, но это не приносит облегчение. Теперь он вцепляется в Эрика, и, сощурившись, Матвей цедит:
— А что для тебя повод, не поделишься? — театрально вскинув ладонь, он добавляет. — Только не говори, что ничего. Кажется, в некоторых вопросах ты все-таки руководствуешься не уставами Академии.
Зеленый взгляд красноречиво стреляет в мою сторону, и меня швыряет в бесконтрольное желание раствориться.
Не представляю, на что он намекает. Не представляю, как все это его касается.
Эрик порывисто распрямляется, и я едва сдерживаюсь, чтобы не дернуться за ним — этого еще не хватало. Берт настороженно следит за разговором — этого должно быть достаточно, чтобы перебрасывание колкостями не переросло в драку.
— Какие-то проблемы? — с вызовом вскинув брови, уточняет Эрик.
Я смотрю на его плотно стиснутые челюсти, и в голове проскальзывает жалкая неуместная мысль — что, если сейчас аккуратно коснуться его щеки? Он улыбнется, удивленно моргнет или оттолкнет? Наверное, сразу все.
Матвей засовывает руки в карманы джинсов и, усмехнувшись, презрительно кривит губы:
— Да, знаешь, есть кое-какие, — передернув плечами, он продолжает. — Невероятно раздражает, что ты строишь из себя безгрешного блюстителя правил, но, когда речь заходит о...
— Это не твое дело, — хмыкает Эрик, разжимая побелевшие пальцы. — Тебе пора смириться с этим.
Музы, пусть это прекратится. Победоносная ухмылка Эрика не успокаивает. Он больше не готов бросаться в драку, но от его мрачного торжествующего взгляда становится не по себе. Им обоим стоит заткнуться, но Матвей сплевывает:
— Вот как? Мне почему-то так не кажется, — пожав плечами, он дергает подбородком, отбрасывая с лица русую челку, и усмехается. — Да что это мы, в самом деле? Давай спросим. Птичка...
Не хочу ничего слышать. Не хочу ни о чем говорить. Мне надоели эти глупости.
Вскочив на ноги, я возмущенно взмахиваю руками и выпаливаю:
— Хватит! К чему это все вообще? Матвей, имей совесть, — вцепившись в него пылающим взглядом, я теряю весь запал от насмешливого движения русых бровей.
— Я? — наигранно переспрашивает он, обиженно поморщившись. — О чем ты, птичка? Я всего лишь предложил помощь...
К пегасам. С этим человеком бесполезно разговаривать.
— Спасибо, — отрезаю, не желая слышать больше ни звука. — Мы подумаем, что можно сделать.
Одним музам известно, как я удерживаюсь, чтобы не заявить, что сыта по горло помощью Матвея.
Скосив взгляд на Эрика, я невольно опускаю голову и выдыхаю. Надо было молчать. Я всего лишь хотела остановить это безобразие, а случайно поставила под сомнение его слова.
Эрик на меня не смотрит. Он опускается обратно в кресло и покачивает головой, а я напряженно царапаю ладони. Не понимаю, что между нами происходит. Очень сложно адекватно реагировать, когда тебя швыряет из ледяной пустыни в кострище.
Матвей открывает рот, наверняка собираясь сболтнуть что-то колкое и гадкое, но нас спасает распахнувшаяся дверь.
Ручка с грохотом врезается в стену, чудом не зацепив стоящий рядом шкаф, и в гостиную влетает Рада. Серые глаза сияют, серебристые пряди выбились из косы, и она словно едва может удержаться на месте, нетерпеливо подпрыгивая.
— Гер закончил! — вскинув руки, выпаливает она. Это как раз не новость — Гер закончил пару часов назад, — и Рада морщится, добавляя. — Книга готова! Можно нырять!
Секунда застывает в гостиной звенящей недоверчивой тишиной, а потом все приходит в движение. Гул голосов взвинчивается к потолку. Все вскакивают на ноги, беспокойно мечась. Я бросаюсь к Раде, никого не дожидаясь. Она тут же перехватывает меня под локоть, вытягивая из гостиной, и тащит по коридору, сбивчиво тараторя:
— Готова, Тея? Гер пойдет с тобой, чтобы не тратить время на поиски. Он все покажет, но на всякий случай — это две деревянные резные шкатулки с камнями внутри и рунами на стенках. Мы закопаем их под порогом, и здание станет недоступно для библиотекарей. Они не смогут ни увидеть его, ни как-то навредить.
Брови удивленно приподнимаются, но я не задаю вопросов — если из всего многообразия вариантов остановились на этом, значит, он лучший. Я отрывисто киваю на каждое слово Рады, пока она не вталкивает меня в одну из дверей.
Перешагнув порог, я бегло осматриваюсь. Взъерошенный растрепанный Гер с выпученными глазами стоит перед широким письменным столом. Возле шкафа неподалеку замирает госпожа Русак, перебирая бисерные кольца. За мной в кабинет влетают Берт, Эрик и Матвей. И зачем тут целый отряд?
Я избавляюсь от лишних вопросов, концентрируясь на главном. На темно-красной лакированной столешнице лежит книга, и я торопливо шагаю к ней, подхватывая.
Увесистая, страниц пятьсот, не меньше. Обложка шершавая и плотная — простой темно-синий фон с фамилией Гера и лаконичным названием: «Академия».
Фантазия у автора явно кончилась.
Не сдержавшись, я быстро пролистываю книгу, блаженно прикрыв глаза. Страницы белоснежные и плотные, а от запаха свежей краски начинает кружиться голова.
— Я первый, — деловито поправив маленькие круглые очки, заявляет Гер, отнимая книгу. — Буду ждать тебя здесь.
Пухлый палец проскальзывает по третьему абзаца в третьей четверти книги. Я быстро киваю, а Гер разворачивает страницы к себе и наклоняется над столом.
Пока он вчитывается, я беспокойно перебираю пальцами край юбки и рассеянно осматриваю друзей. Сияющая Рада вскидывает кулак, ободряюще потрясывая им. Берт улыбается и кивает, одними губами желая удачи. А Эрик просто смотрит на меня, не шевельнувшись. Что ж, хоть не морщится и не отворачивается. И на том спасибо.
— Теодора, — начинает госпожа Русак, но в ее намеках нет необходимости.
Не дожидаясь продолжения фразы, я разворачиваюсь к столу и склоняюсь над книгой. Волнение сбивает дыхание. Бумага шершаво касается подушечек пальцев.
Надо идти. Я знаю, что пора, но не выдерживаю и бросаю последний взгляд на друзей. Эрик все-таки приподнимает уголки губ, наклоняя подбородок — быстро, едва заметно, но мне и этого достаточно. Заминка себя оправдала.
Не тратя больше ни секунды, я опускаю голову и быстро вчитываюсь в ровный мелкий шрифт. Хватает одной строчки, чтобы кабинет смазался, унося меня от друзей, а через мгновение ноги упираются в твердую поверхность.
Выдохнув, я открываю глаза и бегло осматриваюсь. Брови непроизвольно сводятся. Место выглядит очень знакомым — длинный темный коридор с тонкими торшерами и деревянными панелями на стенах. Под ногами лежит бордовый ковер. На журнальном столике стоит узорчатая ваза.
Это что, Академия? Я внутренне усмехаюсь. Кажется, вдохновение покинуло автора, раз пришлось списывать один в один.
— Нам ниже, — заявляет Гер, напоминая о своем существовании.
Я оборачиваюсь к нему, но насмешливый вопрос так и не слетает с языка. Растрепанный, с залегшими под глазами синяками, Гер беспокойно топчется на месте, дергано озираясь.
Надо с ним помягче. Никаких насмешек. Он написал целую книгу, чтобы спасти Академию, а это само по себе огромное достижение. Я не из тех, кто станет насмехаться над чужим творчеством, пусть даже оно немного неловкое и нестройное. Естественно, Гер переживает. Жесткая критика всегда разбивает автору сердце.
— Вниз, — напряженно повторяет он, торопливо шагая к повороту, ведущему на лестницу.
Не буду нервировать его лишний раз. Быстро кивнув, я двигаюсь за Гером, но замираю на полушаге, недоверчиво сводя брови. Из соседнего коридора доносятся невнятные звуки. Я не могу разобрать ни слова быстрого, но тихого разговора, зато голоса кажутся подозрительно знакомыми.
Да нет. Я просто устала, вот и мерещится музы знает что. Осторожный вопрос все-таки соскальзывает с языка:
— Это что?
Реакция Гера отдается смутным подозрением. Он нервно дергает головой и поправляет топорщащуюся на животе жилетку. Голос скачет, выдавая панические нотки:
— Неважно. Идем быстрее, Теодора. Незачем задерживаться.
Еще остается оправдание. Гер устал — неудивительно, если учесть, сколько он не спал, — и мечтает поскорее разобраться с этим и пойти отдыхать. Или он стесняется и не хочет, чтобы я видела сюжетные моменты.
Вариантов достаточно, но знакомые голоса расшатывают их. Я знаю, что глупо тратить время на смутные подозрения, но ноги уже несут меня в соседний коридор, несмотря на судорожную попытку Гера перехватить меня за локоть.
Вылетев за угол, я тут же отшатываюсь, прячась. Глаза округляются, и тело обволакивает жуткая тяжесть. Я моргаю, мотнув головой.
Я просто спятила. Определенно.
В темном коридоре стоят двое — парень и девушка. Парня легко узнать даже со спины — белая выглаженная рубашка, русые волосы и расслабленная поза. Девушка стоит к нему лицом, подпирая стену. У нее медные волосы, беспорядочными волнами спадающие на плечи, ореховые глаза, россыпь веснушек и вздернутый нос.
Я мотаю головой, но картина не меняется, вынуждая признать: эта девушка — я. Разве что фигура выразительнее, губы более пухлые и юбка подозрительно короткая.
Это что еще за чушь? Какого дьявольского пегаса?
Гер сзади дергает меня за локоть, но я вырываюсь и толкаю его назад, всматриваясь в происходящее за углом.
Псевдо-Матвей засовывает руки в карманы и протягивает так натурально, что у меня сводит желудок:
— Да что снова не так, птичка?
Это какое-то издевательство. Мало мне этого идиотского вопроса в жизни, так он еще и в книгах меня преследует. Теодора хмурится — так натурально и похоже, что у меня округляются глаза, — и поджимает губы, скрестив руки на груди. Я все еще пытаюсь убедить себя, что это кто-то очень похожий, но голос — действительно мой голос — разбивает сомнения:
— Что не так? Ты еще спрашиваешь? — она с вызовом вскидывает подбородок, а я невольно киваю, разделяя ее негодование.
Тяжелый вздох Матвея такой знакомый и ожидаемый, что я едва сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Я прекрасно знаю, что он собирается ответить. Хотя бы в этом Матвей оправдывает мои ожидания:
— Я делал это только ради тебя. Все, что я сделал, было ради твоей безопасности.
Чушь! Я сжимаю кулаки, отмахнувшись от топчущегося рядом Гера, но вот Теодора, кажется, настроена не так решительно. Она удивленно моргает и растерянно поводит плечами, сбрасывая воинственное выражение.
Нет! Не смей в это верить. Ты же не какая-то наивная идиотка, в конце концов!
Слава музам. Теодора щурится, и, пусть ее голос больше не переполнен раздражением и враждебностью, она все же говорит:
— Даже если так, твои методы, — облизнув губы, она так тщательно подбирает слова, что мне хочется топнуть ногой и подсказать из-за угла, — неприемлемые. Это...
Неприемлемые? О, это определенно не я — какая-то глупая мягкая копия. Матвей заслужил пару слов покрепче.
Он недовольно хмурится и перебивает:
— Разве это имеет значение? Тея, пойми, мне все равно. Меня не волнует, кто пострадает, если это цена за нашу безопасность. Хоть вся Академия вместе с Организацией, хоть весь чертов город. Они неважны.
Тряхнув головой, Теодора снова задирает подбородок. Глаза сужаются, и в ореховых радужках мелькает возмущенный огонек.
— Да ты просто бесчувственный психопат, — она почти шипит.
Буквально с языка сняла.
Пока я мысленно ликую, упорно пряча торжествующую улыбку, Матвей быстрым движением зачесывает волосы набок и впечатывает ладонь в стену на уровне лица Теодоры. Наклонившись, он шепчет, но я слышу отчетливо каждый звук, словно его дыхание опаляет мое ухо:
— Разве не это тебе нравится во мне больше всего, птичка?
Матвей говорит это не мне. Да это и не Матвей вовсе, но щеки все равно вспыхивают. Гер перестает меня дергать, притихнув и внимательно всматриваясь в мое лицо, а я с замирающим сердцем наблюдаю, как Теодора щурится, ледяным взглядом полоснув по Матвею, и совсем не теряется.
Умница. Мне бы такую выдержку и непоколебимость.
Она подается вперед и процеживает:
— Да ты...
Мы одновременно понимаем, что она совершила критическую ошибку, но деваться Теодоре уже некуда. Ее слова обрываются, заглушенные губами Матвея. Он сближает их лица слишком быстро, не оставляя Теодоре ни малейшего шанса.
Она колотит Матвея по спине, но поцелуй не прерывается. Матвей не двигается с места, вжимая Теодору в стену, а я с ужасом наблюдаю, как ее пальцы комкают белую рубашку, через десяток секунд вплетаясь в русые волосы.
Музы, что она творит? Какого пегаса?
Уши закладывает, когда звук поцелуя все-таки прорывается в сознание. Я тяжело сглатываю, бездумно наблюдая, как руки Матвея сминают юбку на бедрах. Когда он подхватывает Теодору под ягодицы, отрывая от пола и вжимая в стену, у меня сводит внутренности. От сбившегося дыхания и сдавленных вздохов кружится голова.
Не хочу это видеть. Не могу на это смотреть, но тело цепенеет, заставляя наблюдать за парой из-за угла.
Несмотря на мою уверенность в невозможности шевельнуться, когда Гер аккуратно тянет меня за локоть, я покорно следую за ним, не понимая даже, куда мы идем. Перед глазами все еще стоит ужасная сцена, а в сознании разносятся звуки, которые я предпочла бы никогда больше не слышать.
Хватит прокручивать это в голове снова и снова. Что за внезапный приступ мазохизма?
Мотнув подбородком, я жмурюсь, а, когда открываю глаза, понимаю, что мы спускаемся по лестнице, неприметной и смутно знакомой. Гер все еще сжимает мой локоть, таща за собой, и это прикосновение оказывается сродни отрезвляющей пощечины.
Картина наконец полностью вырисовывается. Волна возмущения проносится по телу жаром, и я резко торможу, выдергивая руку. В висках стучит ярость, и из меня вырывается рык:
— Какого хрена?
Гер вздрагивает и отшатывается. Темные глаза блестят, он беспокойно потирает руки, нервным тычком пальца поправляя на переносице очки, и скачущим голосом начинает:
— Не смотри на меня так, Теодора. У меня было мало времени! — хоть Гер и пытается задирать подбородок и расправлять плечи, он едва дышит и пятится, не сводя с меня глаз ни на секунду. — Мне пришлось использовать наработки. Все, что было. Я сделал это, чтобы уложиться в срок. Это на благо Академии...
Его лепет — не оправдание. Я вообще с трудом понимаю, что он несет. Не могу сосредоточиться и шагаю на Гера, гаркнув:
— Какие, к пегасам, наработки?
Я очень надеюсь, что просто неправильно его понимаю. Если нет — ему же хуже. Странная попытка меня успокоить работает ровно наоборот.
— Фанфик, — слово все-таки слетает с языка Гера, возрождая во мне новый яростный всплеск. — Я использовал фанфик, чтобы выиграть время. Чтобы всем помочь, между прочим! Это ради всеобщего блага!
Да они издеваются? Ради моего блага, ради всеобщего блага. Где это благо? Почему я его не ощущаю?
Не хочу знать, что вообще сподвигло Гера на такое. Это не имеет значения. Если он использовал наработки, значит, уже начинал этот кошмар, и я боюсь представить, чем он руководствовался.
— Ты больной? — рявкаю, не находя в себе сил перестать наступать на Гера. — Ты о людях говоришь! О живых людях! Это тебе не вымышленные персонажи, которым плевать, что за бредни ты там настрочил.
Гер воинственно вскидывает подбородок, но пятиться не прекращает, все-таки упираясь спиной в стену. Он бросает на меня испуганный взгляд, полный смеси паники и упрямства, и, облизнув губы, морщится:
— Да это ведь не вы. Это персонажи. Успокойся, Теодора. Это всего лишь фанфик.
Отлично. И это должно меня убедить? Это должно его оправдать? Плевать я хотела, что он там бормочет.
Стиснув челюсти, я медленно выдыхаю, уговаривая себя успокоиться. Что я сделаю, в конце концов? Не убивать же его за паршивую историю? Он действительно выручил всех нас, пусть и таким возмутительным способом. Да и без него мне никогда не найти артефакт, который сможет нас защитить. Тогда все точно будет лишено смысла.
Фыркнув, я презрительно кривлю губы и сплевываю:
— Это не фанфик, а дерьмо бешеного пегаса.
Стало ли мне легче? Определенно. Иногда достаточно отпустить всего лишь один гадкий комментарий, чтобы не прикончить непутевого знакомого.
Гер обиженно поджимает губы и, легко считав перемену моего настроения, скрещивает руки на груди, бормоча:
— Ну конечно, обидеть художника может каждый.
Я передумала. Раздражение накрывает с новой силой, но в этот раз смешивается с неоправданным весельем. Смерив Гера скептическим взглядом, я морщусь и, выпустив смешок, свожу брови:
— Какого художника? Это просто бред. Ты написал чушь.
Ошибка. Мне стоило прекратить разговор. Оставить его слова без ответа и не реагировать на эти глупые заявления.
Гер выгибает каштановую бровь и щурится, окинув меня таким взглядом, что становится не по себе. Я почти готова использовать магию, чтобы он не издал ни звука, но не успеваю, и Гер хмыкает:
— Да неужели?
Одна чертова фраза. Глупый бессмысленный вопрос, но меня передергивает. Губы поджимаются, и настроение портится за секунду. От веселья не остается ни намека.
Это не его дело. Вообще ничье, если уж начистоту. Мне бы стоило сказать об этом, но я только передергиваю плечами, борясь с желанием выпустить на Гера кучу неуместных оправданий, и процеживаю:
— Идем уже. Надо поторопиться, если не хочешь узнать, что может случиться с теми, кто слишком много болтает.
Гер явно не идиот. Он не пытается храбриться и геройствовать. Смерив меня опасливым взглядом, он облизывает пухлые губы и, вздохнув, шагает по ступеням вниз.
Я не могу унять скребущееся под ребрами раздражение и глупое желание оправдаться, поэтому бросаю ему в спину:
— Мы не закончили. Потом поговорим.
Он даже не тормозит. Поводит плечами, словно его нисколько это не волнует. Ну и к пегасам. Вытащу артефакты, отдам их Русак и выскажу все, что думаю об этих мерзких фантазиях. Геру придется узнать, что иногда писателям неплохо перепадает из-за всяких глупостей. Особенно когда они так прямо используют других людей.
Когда лестница заканчивается, я все-таки узнаю коридор — тот самый, который ведет к лабораториям. Мы добираемся до высокой белой двери, и я удивленно наблюдаю, как Гер бесстрашно ее толкает.
Там никого нет? Странно, мне казалось, что лаборатория всегда наполнена жизнью и книгоходцами. Точно, мы же в книге. Геру ничего не стоило написать ее пустой и заброшенной, чтобы нам было проще забрать артефакты и уйти.
Я шагаю за ним, все еще раздраженно сжимая и разжимая кулаки, но, преодолев порог, застываю, ошарашенно округлив глаза.
В лаборатории все так же полно людей — книгоходцы в белых халатах снуют между длинными лабораторными столиками, что-то грохочет и лязгает, все заняты своими делами, но Гер даже не думает скрываться.
Я не успеваю одернуть его и задать справедливый вопрос. Необходимость в нем отпадает, когда один из парней, который первым встречается на нашем пути, поднимает голову и, завидев Гера, торопливо склоняет подбородок, заявляя:
— Господин Гер, добрый вечер. Могу я чем-то помочь?
У меня дергается глаз. Клянусь музами, я сдерживаю рвущийся наружу нервный смешок только потому, что цепенею от недоверия. Да не может такого быть. Это так нелепо и в то же время очевидно, что я просто не могу это принять.
Мелькнувшее в глазах парня подобострастие только подтверждает мои догадки, а приосанившийся Гер, отвечающий деловым и строгим голосом, уничтожает последние сомнения:
— Да, Артемий. Принеси мне новые артефакты.
— Как пожелаете, господин Гер, — поклонившись, отвечает парень, спешно скрываясь в лабиринте столиков.
Едва сдерживая смех, я поглядываю на Гера, а тот упорно избегает пересекаться со мной взглядами — не удивительно, потому что эта сцена вместе с увиденным в коридоре складывается в кое-что совершенно прекрасное. Пусть и не думает теперь, что эти глупости сойдут ему с рук.
Словно прочитав мои мысли, Гер уже оборачивается ко мне, когда возле него возникает тоненькая высокая фигурка — Рада. Она обнимает Гера, и лиловые губы чувственно касаются его щеки, а потом Рада непривычно тихо мурлыкает:
— Привет. Я так рада, что ты заглянул.
Музы милостивые, это именно то, чего не хватало. Теперь все просто идеально. Идеально, чтобы меня разорвало изнутри от усилий, которые приходится прикладывать, чтобы не выдать нас моим выражением лица.
Метнув на меня взгляд, Рада хмурит белесые брови и недовольно протягивает:
— А почему она с тобой? Что-то случилось?
Чудно. Мало того, что он толкнул меня в руки к психопату Матвею, так еще и лишил единственной подруги из какой-то нелепой ревности.
Сконфуженный Гер переступает с ноги на ногу, но, вспомнив, что здесь, видимо, должен вести себя иначе, нацепляет на лицо снисходительное выражение и отмахивается:
— Ерунда. Это только по работе.
Раду не очень-то убеждает его ответ. Она поджимает губы и, недоверчиво нахмурившись, открывает рот, но Геру везет. Перед ним появляется Артемий, протягивает две резные деревянные шкатулочки размером с ладонь и, поклонившись, отступает.
Гер моментально пользуется ситуацией. Стиснув шкатулки, он быстро поворачивается и, чмокнув Раду — ему приходится встать на носочки, — деловито заявляет:
— Прости, милая, мне нужно закончить работу. Встретимся на ужине.
Выслушивать недовольства он явно не готов. Воспользовавшись заминкой, Гер торопливо шагает к дверям, а я едва заставляю себя последовать за ним, а не остаться и разузнать о происходящем в этой странной книге поподробнее.
Стоит массивным дверям закрыться за нами, как Гер шумно выдыхает и, не сбавляя шаг, сворачивает за угол. Я едва за ним поспеваю и чуть не врезаюсь, когда Гер резко останавливается.
Перехватив мой насмешливый взгляд, он неловко переступает с ноги на ногу, но хмурится и бурчит:
— Ничего не говори. Пожалуйста, ничего не говори.
Нет, серьезно? Неужели он считает, что после сцены с Матвеем достаточно просто вежливо попросить?
Гер протягивает мне резные шкатулки и бросает:
— Все. Можно уходить.
Я просто не могу удержаться. Он действительно сам виноват.
Картинно округлив глаза, я опускаю подбородок и с придыханием уточняю:
— Разве Вы не справитесь сами, господин Верховный Книгоходец? Всего-то вынести пару маленьких артефактов из книги. Должно быть проще простого для такого талантливого руководителя...
— Да хватит, — огрызается Гер, всунув мне в руки шкатулки. — Это всего лишь фанфик.
Приподняв брови, я скептически фыркаю и бросаю:
— Знаешь, было бы просто потрясающе, если бы все было так просто и приятно на самом деле. Тебе стоит поработать над реализмом.
Темные глаза Гера блекнут, теряя огонек. Я понимаю, что перегнула, когда он молча исчезает из коридора, но угрызений совести не испытываю. Ничего не имею против самого Гера, но ему действительно стоило быть поаккуратней со своими фантазиями.
Ладно. Главное, чтобы никто больше о них не узнал. А если Геру вдруг захочется поделиться с кем-то своим гениальным творчеством, то у меня есть что ему противопоставить. Берту наверняка не понравится этот странный сюжетик.
Выдохнув, я стискиваю шкатулки и закрываю глаза, представляя кабинет, где нас наверняка ждут. Стоит незримой силе выбросить меня наружу, как нетерпение начинает ощущаться буквально физически. Я еще не успеваю открыть глаза, а уже чувствую порывистое движение в мою сторону, и полный надежды голос Рады раздается совсем рядом:
— Ну? Тея, все получилось?
Вот уж из-за чего не стоило переживать. Вынести артефакты — далеко не главная проблема. Важнее, чтобы они действительно сработали.
Кивнув, я открываю глаза и шагаю к госпоже Русак, которая напряженно перебирает бисерные колечки на пальцах. Протянув шкатулки, я перехватываю ее взгляд. Она смотрит на меня не дольше пары секунд, тут же сухо кивает и, порывисто развернувшись, шагает к дверям.
Рада торопливо следует за ней, бросив нам:
— Я очень хочу в этом поучаствовать. Тея, передохни, ты умница!
Куда уж там. Меня совершенно не за что хвалить. Уж точно не сейчас.
Хлопок двери напоминает, что мы вообще-то закончили. Оставаться здесь незачем, но расходиться никто не торопится. Я бы с радостью вернулась в спальню и, уткнувшись в подушки, мысленно проклинала фантазии Гера, но вместо этого поворачиваюсь к нему и, скрестив руки на груди, процеживаю:
— Ничего не хочешь сказать? — губы поджимаются, и я с трудом удерживаю себя на месте, чтобы снова не начать наступать на него.
Не стоило начинать это при посторонних, но брать слова назад уже поздно. Гер, потупив взгляд, шагает назад, но так просто от ответственности за эти глупости ему не сбежать.
Отвечать он не торопится, а мой напряженный вопрос повисает в комнате. Первым не выдерживает Берт, миролюбиво шагая ко мне и уточняя:
— Что случилось?
Плохая идея рассказывать ему все. Кому-либо в этой комнате. Ни Эрик, ни Берт, ни тем более Матвей не должны знать, что там придумал господин Верховный Книгоходец в своей недокниге.
Я собираюсь соврать, что мы не сошлись во мнениях по поводу защиты Академии, но Гер вскидывает подбородок и процеживает, вцепившись в меня хмурым взглядом:
— Теодоре не понравилась моя книга.
Желание хлопнуть себя по лбу удается преодолеть с трудом. Зачем он сказал? Неужели считает, что сможет найти поддержку хоть в ком-то из здесь присутствующих?
Берт хмурится, переводя взгляд с меня на Гера, и уточняет:
— Почему? О чем она?
— Ни о чем, — выпаливаю моментально, надеясь, что это остановит внезапную болтливость Гера, но зря.
— Про Академию, — он явно собирается продолжить, но я разворачиваюсь, шагнув на него, и Гер тут же замолкает.
Клянусь музами, я прожгу его взглядом, если он не закроет рот. Гер явно это понимает, игнорируя выжидающую тишину и не рискуя продолжать. Надежда на то, что все просто отмахнутся от этой темы — будто более важных занятий нет, — рассыпается, когда Эрик поднимается из кресла и, поморщившись, двигается к столу, протягивая:
— Да что там такое может быть?
Мир на мгновение погасает во вспышке яркой паники. Развернувшись всем корпусом, я вскидываю руку. Желание не успевает даже промелькнуть в голове, не то что сформулироваться, но книга тут же вспыхивает. Столп огня оказывается таким высоким, что едва не достает до потолка.
Меня обдает жаром. Эрик замирает, удивленно сводя брови, и я выпаливаю, словно это может сойти за приличное оправдание:
— Ничего! Там совершенно ничего нет!
Это худшая ложь, которую я когда-либо пыталась выдать за правду. Сейчас меня бы раскусил даже самый доверчивый ребенок.
Напряжение в руках сводит мышцы, и я опускаю ладони, стараясь ни на кого не смотреть, но все равно ощущаю удивленные взгляды. Гер фыркает. Эрик и Берт не осуждают, посматривая на меня разве что настороженно. Такая обстановка даже кажется на мгновение обнадеживающей, но я забываю о том, что в кабинете есть еще один человек.
— Зря ты так, птичка, — хмыкает Матвей, скрещивая руки. — Я немного полистал книгу, пока вы там искали артефакты. Отличная история, по-моему.
Почему во мне вообще еще остается надежда, что хуже уже некуда? Пора бы запомнить, что вселенная найдет, как усугубить.
Стыдливый румянец заливает щеки. Я порывисто оборачиваюсь к Матвею, но, стоит мне столкнуться с насмешливым зеленым взглядом, как готовность разговаривать с ним или хоть как-то взаимодействовать мгновенно растворяется. Я буквально вижу в его глазах, насколько внимательно он прочитал пару самых интересных сцен.
— Никто больше никогда это не увидит, — процеживаю так сипло, что едва узнаю свой голос, и концентрируюсь на Гере.
Смотреть на него оказывается гораздо проще, чем на Матвея, но Гер, словно почувствовав поддержку, расправляет плечи и бросает:
— Нельзя запрещать искусство. Никто не в силах это сделать.
Ему что, десять? Пора бы запомнить, что сделать это, пожалуй, проще, чем привить к искусству любовь, особенно когда сил у тебя больше. Повезло, что пока это именно мой случай.
Вцепившись в приосанившегося расхрабрившегося Гера мрачным взглядом, я поджимаю губы и тихо процеживаю:
— Нельзя выжить без головы. Остальное вполне осуществимо. Подумай об этом хорошенько и уничтожь все свои гениальные литературные изыскания.
Незавуалированная угроза заставляет Гера испуганно отшагнуть, но он, спрятавшись за Матвея, выдает патетичное:
— Рукописи не горят!
Вот уж черта с два! Нечего прикрываться такими фразами. К нему они точно не имеют никакого отношения.
Фыркнув, я закатываю глаза и пожимаю плечами:
— Зато файлы с компьютера удаляются отлично, — уловив, что Гер не получил достаточно аргументов, я напряженно свожу брови и наступаю на него, протянув. — Все еще не понял?
В этот раз он решает, что и Матвея в качестве защиты уже не достаточно. Метнув на меня мрачный обиженный взгляд, Гер бросает:
— Нельзя вот так запугивать остальных!
Я дергаюсь вперед, всерьез собираясь применить к несносному Геру силу, но он слишком бодро для своего телосложения отскакивает в сторону и юркает к дверям, а его голос повизгивает:
— Мне нужно к госпоже Русак! Это срочно!
Я бы ринулась за ним, но насмешливый взгляд Матвея и скрещенные на груди руки останавливают. Сдув с лица выбившийся локон, я недовольно поджимаю губы, с трудом замирая на месте, и стараюсь не смотреть на удивленных Берта и Эрика.
Ладно. Это все не имеет значения. Сейчас есть вещи куда важнее, а вот потом я обязательно вернусь к этой теме. Если, конечно, все пойдет по плану и мы переживем ближайшие несколько часов.
— Прекрасно, — неоправданно жизнерадостно заявляет Берт, хлопнув себя по коленям. — Думаю, мы все можем пойти к госпоже Русак и посмотреть, как продвигаются дела. Или нет? Тея, может, тебе нужно передохнуть?
Я бы не сказала, что действительно устала, но наблюдать за приготовлениями и утопать в напряженной неопределенности не хочется совсем. Пожав плечами, я бросаю:
— Идите. Я, может, чуть позже присоединюсь.
Окинув меня внимательным взглядом, Берт облизывает губы и все-таки кивает, двигаясь к двери. Эрик шагает за ним, и я проглатываю досадливый выдох, но лучше бы он действительно успел выйти.
— Уделишь мне пару минут, птичка? — как ни в чем не бывало уточняет Матвей.
Музы, он мог бы хотя бы дождаться, когда все уйдут.
Эрик останавливается в дверях и бросает на меня короткий взгляд, словно проверяя, все ли в порядке, не нужна ли мне помощь. Справедливо, если он считает, что за мной стоит присматривать, но уж с Матвеем-то я в состоянии разобраться сама.
Раздраженно передернув плечами, я перевожу взгляд на Матвея и хмурюсь:
— Зачем? Не думаю, что нам есть о чем говорить.
Одного выражения лица Матвея хватает, чтобы понять, что он не согласен. Да это и не удивительно — он словно вообще не понимает, когда нужно остановиться. Игнорируя мрачный взгляд Эрика, все еще стоящего в дверях, я тяжело вздыхаю и покачиваю головой. Я не хочу разговаривать, но Матвей все равно не отвяжется. Лучше пропустить все эти выматывающие разговоры и сразу перейти к делу.
— И потом ты оставишь меня в покое? — уточняю, ни на что особо не надеясь. Матвей не кивает, но неопределенно поводит подбородком — уже больше, чем стоило рассчитывать. — Ладно.
Я обязательно пожалею об этом, но есть крошечная надежда, что мне удастся наконец внести ясность в наши отношения. Матвею придется попытаться услышать, что я пытаюсь ему сказать.
Эрик все еще стоит на месте, и я поворачиваюсь к нему, зачем-то произнося:
— Все в порядке. Я справлюсь.
Лучше бы мне промолчать. Матвей усмехается и едва сдерживается, чтобы не выпустить какую-нибудь очередную гадость — я даже готова предсказать что-нибудь про сторожевого пса, — а в глазах Эрика мелькает секундное недовольство, и он молча выходит в коридор, закрыв за собой дверь.
Это выматывает. Нам всем сейчас только этих разборок не хватало.
Моргнув, я отгоняю от себя посторонние мысли и поворачиваюсь к Матвею. Он стоит, сверля меня внимательным искрящимся взглядом, но ничего не говорит, и эта ужасная тишина вползает в сознание навязчивым страхом.
Все-таки я переоценила свою стойкость, решив, что могу спокойно оставаться с ним наедине. Я не боюсь, что он снова что-то сделает или причинит мне вред, нет. Куда сильнее меня пугает, что я в очередной раз могу ему поверить — убеждать Матвей умеет.
Какого пегаса он молчит? Нельзя так долго приставать ко мне с этим идиотским разговором, а потом просто сверлить непроницаемым взглядом, который может значить совершенно что угодно.
Нет, к музам. Еще десяток секунд этого гнетущего молчания, и я ухожу.
Матвей словно читает мысли. Наклонив голову к плечу, он выдает:
— Ничего не хочешь объяснить, птичка?
Следовало сразу понять, что ничего хорошего из этого разговора не выйдет. Чего вообще я ожидала? Что у Матвея внезапно проснется голос разума и он все осознает и поймет? Едва ли.
— Что? — не поддаваясь, спокойно уточняю, смерив Матвея сощуренным взглядом. — Ты хотел поговорить. Говори.
Если мне и удается разрушить его план, то Матвей ничем это не выдает. Он вздыхает и сводит брови, уточняя:
— Чем я заслужил такое отношение? Честно говоря, мне казалось, что я тебя не обижал.
Мы ступаем на эту чудовищную дорожку в тысячный раз. Сколько можно?
Во мне уже гораздо больше усталости, чем негодования или раздражения. Матвей пока не успел вывести меня сильнее, и я насмешливо фыркаю, сузив глаза:
— Чем заслужил? — театрально стукнув пальцами по подбородку, я задумчиво вытягиваю губы в трубочку. — Даже не знаю. Дай-ка подумать.
Поразительно, но Матвей не разделяет мой спектакль. Сведя брови, он сухо обрывает:
— Я серьезно вообще-то, Тея. Объясни, что не так.
Внезапный переход к имени и внимательный прищур все-таки сбивают с толку, но так просто я не поддамся. Матвей — лжец и манипулятор. Это всего лишь очередная попытка все вернуть.
Или нет? Он выглядит действительно напряженным — не отводит от меня взгляд, не ухмыляется, жадно ждет ответа, готовый ловить каждый звук.
Моя уверенность и решительность до последнего язвить пошатывается, и я дергаю уголком рта, бросая:
— Ты действительно не понимаешь, сколько всего натворил? Неужели ты не видишь в этом проблемы? Нельзя же всерьез не замечать такие очевидные вещи.
Слишком мягко. Матвей победил. Он все-таки добился от меня пусть не подробных, но серьезных ответов.
Только особой радости Матвей не испытывает. Взгляд все еще мрачный, пристально скользит по моему лицу, и Матвей пожимает плечами:
— Я прекрасно осознаю все свои поступки, Тея. Я даже понимаю, к чему они приводили. Глупо спорить, я сделал достаточно такого, за что многие бы меня осудили, но все это было только ради твоей защиты.
Я не верю ему. Это удобная причина. Отличная позиция, в которой цель оправдывает средства. Но я не верю, что он действительно не представлял, к чему все это приведет.
— Я не хотела защиты такой ценой, — тяжело вздохнув, покачиваю головой. — Слишком многие пострадали. Ты должен понимать...
— Я ведь говорил, что для меня это не имеет значения, — подавшись вперед, заявляет Матвей, и я с ужасом понимаю, что от привычной легкости и игривости не остается ни следа. Он настроен всерьез. Он собирается убеждать меня, что все сделал правильно. — Какое тебе дело до всех этих людей? Они никто. Они ничего не значат. Пусть умирают, если это поможет защитить тебя. Ты имеешь значение. Только ты.
В горле раскрывается колючий шипастый ком. Я тяжело сглатываю и дергаю головой.
Не поддавайся. Не смей поддаваться. Не смей верить.
Нет, в это мне как раз стоит поверить. Проблема не во лжи. Проблема в том, что Матвей действительно говорит правду. И эта правда пугает и отталкивает, мрачная и неприглядная. Жуткая, больная. Я не готова это принять и смириться.
Слова цепляются за глотку, но я упорно выталкиваю их, чтобы удержать себя в здравом уме:
— Ты убил мою тетку и брата.
Я знаю, что он скажет. Технически — не совсем так. Про Кира уж точно. Матвей найдет, как выкрутиться. Он напомнит, что про Диану мы уже все решили, и заявит, что и пальцем не трогал моего брата.
Все это так, но мы оба понимаем, как это нелепо. Отрицать его вину нельзя. Он слишком много сделал для того, чтобы все сложилось так, как сложилось.
И я никогда не смогу об этом забыть. Никогда не смогу смотреть на него и не думать о том, что моя семья разрушена и уничтожена по его вине. По вине его отца. По вине тех, кого он сейчас защищает.
Матвей и не думает ни оправдываться, ни отпираться. Он тяжело вздыхает и, вцепившись в меня колким внимательным взглядом, пожимает плечами:
— Ты убила мою сестру и отца. Кто из нас не ошибается?
Мне словно отвесили болезненную оплеуху. Голова дергается, и глаза расширяются. Кислород в легких заканчивается, не позволяя дышать.
Я отшатываюсь, нелепо хлопая ртом, ошарашенная силой, которой обладают его слова.
Ведь он прав. Это произошло буквально моими руками. По моему желанию. По моей настойчивой просьбе. Не моими силами — это мелочь. Такое оправдание не сработает даже с полным идиотом, про Матвея и говорить нечего.
Это слишком. Я не готова к таким обвинениям.
Не похоже, что Матвей пытается меня обвинять. Он просто смотрит на меня, всем своим видом показывая, что мы квиты, что оба совершали ошибки и оба заслуживаем прощение.
Черта с два. Мне не нужно его прощение. И дать ему свое я не смогу никогда.
Пока я давлюсь отрицанием и болезненным осознанием его правоты, Матвей подбирается ближе, остановившись в шаге от меня, и это сближение хотя бы немного возвращает меня в реальность.
— Ты просто больной психопат, — единственный аргумент, который у меня остается. Единственная причина, которая может объяснить, почему Матвей так спокойно реагирует на все происходящее. Почему он искренне не видит проблем в том, что между нами произошло.
Его губы искривляет легкая мрачная ухмылка. Зеленые глаза темнеют, и Матвей с наслаждением протягивает, приподняв бровь:
— Разве не это тебе нравится, птичка?
Чушь. Бред бешеного пегаса. Ничего мне не нравится. Он слишком много на себя берет.
— Да ты...
Я замолкаю на полуслове, ошарашенная вспышкой воспоминаний — слово в слово диалог из книги Гера. Я слишком хорошо помню, чем это закончилось.
Матвей не двигается, но паника захлестывает, заставляя отшатнуться. Я врезаюсь поясницей в ребро письменного стола и загнанно озираюсь, натужно сглотнув. Хочется позорно забиться в угол и зажмуриться.
Взгляд натыкается на Матвея, и меня обдает морозом. В зеленых радужках вспыхивает насмешливое понимание, и у меня перехватывает дыхание.
Все это не совпадение. Он прекрасно знает, о чем я сейчас думаю. Прекрасно понимает, от чего так шарахнулась. Он наверняка прочитал именно этот момент.
— Не беспокойся, птичка, — растянув нахальную улыбку, начинает Матвей. — Я никогда не сделаю ничего против твоей воли. Если, конечно, это не вопрос твоей жизни и смерти, — он поводит подбородком и шагает назад, как бы показывая, что мне нечего опасаться. Как же. С ним все не так просто. — Я всего лишь хочу, чтобы ты уяснила...
Я не могу это выносить. Его покровительственный тон, насмешливое превосходство во взгляде и полная непоколебимая уверенность в собственной правоте срывают все сдерживающие механизмы и выпускают раздражение, маскирующее панику и страх, что Матвей выйдет победителем из этой словесной схватки.
— Нет, это тебе придется кое-что уяснить! — возмущение толкает меня вперед, заставляя тряхнуть головой и тыкнуть пальцем в Матвея. — Ты можешь говорить что угодно, но я больше не поведусь на эти красивые слова. Тебе не удастся меня запутать и преподать все так, как тебе удобно. Все. Хватит. Все кончено, Матвей. Совсем.
Стоит словам слететь с языка, как запал растворяется, предательски оставляя меня в шаге от Матвея в одиночестве. В кабинете становится так тихо, что я слышу свое частое сбившееся дыхание. Слышу, как сглатываю, и боюсь двинуться, словно любое действие запустит ход времени и мне придется столкнуться с последствиями.
Музы, у меня достаточно других причин для страха. Мир вокруг висит на волоске. Матвею меня не запугать. Я все сказала правильно. Смогла наконец-то сделать то, что нужно, а не прятаться и убегать.
Матвей медленно покачивает головой, и из его взгляда исчезает насмешка и веселье. Он кажется совершенно спокойным, но я вижу, как пальцы стискиваются в кулаки, становясь бумажно-белыми.
Впервые. Я еще ни разу не сталкивалась с такой реакцией от него. Мне всегда казалось, что Матвей может держать себя в руках, что бы ни происходило, но, похоже, мне все-таки удалось выйти за грани его спокойствия.
Зеленый взгляд проходится по мне скальпелем. Матвей тяжело вздыхает, и этот звук распускает вдоль позвоночника стаю ледяных мурашек. Голос у него нарочито спокойный и принимающий:
— Ты говоришь так из-за эмоций, птичка. Тебе нужно успокоиться, все осмыслить и взвесить. Ты сможешь принять правильное решение.
Я не понимаю, как с этим бороться. Что бы я ни делала, что бы ни говорила, он всегда найдет тысячу оправданий и причин отрицать мои слова, сводить на нет каждый звук. Такие разговоры просто не имеют смысла, но я дергаю подбородком и четко проговариваю:
— Нет. Я говорю это, потому что больше не могу и не хочу продолжать то, что между нами происходило.
Я бы никогда не сказала ничего подобного — слишком жестко, слишком прямо, слишком честно, — но сейчас не вижу другого выхода. Матвею придется меня услышать. Придется понять, что все действительно кончено, как бы он ни хотел убедить себя, что все наладится и вернется в прежнее русло.
Так, как раньше, никогда больше не будет. Это я могу обещать.
Губы сжимаются в тонкую бледную линию. Черты лица Матвея заостряются, превращая его в восковую фигуру. Ноздри раздуваются, и он сплевывает с таким презрением, что мне становится жутко:
— Из-за Эрика?
Вся моя готовность говорить прямо и не реагировать на провокации рассыпается. Я давлюсь ей, хлопая ртом. Щека дергается, и я понимаю, что контроль над мимикой совершенно утерян. Я просто не могу держать себя в руках.
Да как он смеет? Как вообще его язык поворачивается говорить мне такое? Какое право он имеет приплетать сюда Эрика?
Словно проблема действительно в нем. Только в нем. Словно я решила просто выбрать другого парня, хотя Матвей и не сделал ничего дурного и искренне не понимает, как я могла так поступить.
Да черта с два. У него не выйдет вызвать у меня вину. Я не поддамся на это. Не начну уничтожать себя мыслями о том, что, будь Матвей хоть тысячу раз предан Академии и помогай мне во всем без своих идиотских решений, я бы все равно выбрала Эрика.
Потому что это было очевидно с самого начала. Потому что мы с Матвеем оказались вместе из-за моей глупой обиды и неспособности с ней совладать.
Я не стану ненавидеть себя за то, что, на деле, вообще-то просто использовала его. Все было не так. Не совсем так.
Шагнув на Матвея, я поджимаю губы и сплевываю:
— Тебя это не касается.
Это так убого, музы. Я понимаю, насколько нелепо звучит мой ответ, только после того, как он срывается с языка.
Матвей такой ошибки не простит. Только не в этом вопросе. Одного его взгляда — насмешливого, едкого — достаточно, чтобы четко понять, что он готов цепляться за каждый звук, чтобы доказать мне, что я не права.
— Да неужели? — вздернув уголки губ, он наклоняет голову к плечу и насмешливо прищелкивает языком. — Ты меня извини, птичка, но я так не думаю.
Серьезно, музы? Он так не думает? И почему меня это должно волновать? Что вообще я должна на это ответить?
Раздражение побеждает остальные мысли, уничтожает все попытки объяснить что-то Матвею или прийти хоть к какому-то согласию. Сдавшись, я дергаю подбородком и сплевываю:
— Да плевать я хотела, что ты там думаешь.
Наконец-то. Слова, все-таки слетевшие с языка, разносят по телу волну успокоения и облегчения. Я ощущаю ее физически и едва справляюсь, чтобы не прикрыть глаза от удовольствия, а дрогнущие губы Матвея только распаляют это ощущение.
Что он может ответить на такое? Да нечего тут говорить. Не осталось ни шанса вывести разговор в разумное русло, и Матвей должен это прекрасно понимать. Единственное, что нам остается, — закончить эти жалкие попытки договориться неизвестно о чем.
Приняв мысль, я бросаю на Матвея последний взгляд — то ли насладиться секундной растерянностью на его лице, то ли убедиться, что он не собирается со мной спорить — и разворачиваюсь, шагая в сторону двери.
Вот и все. Теперь-то он поймет, что нам больше не о чем говорить. Ему придется признать, что все кончено. Я дала ему разговор, который он так жаждал, только он ни к чему хорошему не привел. Стоило ли тратить на это время и силы?
Мне остается не больше пяти шагов до двери, когда в спину ударяет едкий пустой голос:
— Опрометчиво, птичка, — Матвей еще не продолжает, а вдоль позвоночника уже проскальзывают ледяные мурашки. Ничего хорошего нельзя сказать, начиная с такой фразы. — Я помогаю Академии только ради тебя. Только потому что я уважаю твои привязанности, даже если не совсем их понимаю. Как думаешь, что помешает моим людям, пропитанным непримиримой ненавистью, перерезать твоим дорогим друзьям глотки ночью? Или ты считаешь, что у них есть хоть какие-то шансы на чужой территории?
Словно лезвие прямо между лопаток. Дыхание спирает, и я пару секунд растерянно хлопаю ртом, пытаясь скрыть, насколько меня подкосили слова Матвея. Пальцы немеют, и я напрягаю их, вытягивая, чтобы скрыть дрожь. Ноги становятся ватными и вмерзают в пол, прекратив приближать дверь.
Он это всерьез? Музы, он действительно сказал мне это? Какого дьявольского пегаса?
Это что, шантаж? Чего он добивается? Нет, не может такого быть. Это слишком низко для Матвея. Он психопат, негодяй, у него странное понимание правильных поступков, но он не ублюдок. Я достаточно ошиблась в нем, но не настолько же.
Хоть слово. Один крошечный намек, что я поняла его неправильно, и я закрою глаза на этот неуместный выпад.
Но Матвей молчит. Я не могу зацепиться ни за одну деталь, чтобы убедить себя, что он не всерьез, что это не угроза.
Время выходит. Никаких шансов. У меня остается единственный вариант — буквально воспринимать его слова. Да пошел он к черту. Пусть подавится.
Стиснув пальцы в кулаки, я резко разворачиваюсь, поджимая губы. Дрожащая пелена ярости, опускаясь на глаза, заставляет картинку дергаться. Я перестаю чувствовать свое тело. Оно не мое. Не принадлежит мне больше. У меня не остается контроля — он целиком переходит душащей обиде.
Я даже не слышу свои шаги — в ушах разносится яростный гул крови. Фигура Матвея оказывается пугающе близко слишком быстро. Я не успеваю подготовиться, но, начистоту, никакая подготовка мне и не поможет.
— Прекрасно, — бросаю, дернув бровью, и смотрю строго на его переносицу, концентрируясь на одной точке.
Руки двигаются сами собой. Вскинув запястья, я дергаю воротник. Пальцы яростно проталкивают пуговицы в прорези, расстегивая рубашку, но дрожь в пальцах мешает, и я справляюсь слишком медленно. Злость и обида, смешиваясь с непоколебимой решимостью делать все, что потребуется, клокочет в горле, выталкивая слова:
— Я готова заплатить любую цену за их безопасность. Знаешь, так поступают ради людей, которые тебе дороги.
Язык ударяется о зубы, сплевывая слова, которые стучат в висках эхом. Я едва могу уловить их смысл и бросаю даже попытки, но и замолчать не выходит. Звуки слетают, не прекращаясь и не поддаваясь контролю:
— Этого ведь ты хотел? Надеюсь, ты доволен.
Последняя пуговица проскальзывает в прорезь, и я резко дергаю края рубашки в стороны, шагая на Матвея, уничтожая оставшееся между нами расстояние. Его рубашка трется об открытую кожу, и это прикосновение только сильнее распускает раздражение, делая движения резче и отрывистее.
Матвей просто стоит. Музы, почему? Чего еще он хочет? Почему ничего не делает? Стоит и смотрит на меня так, словно не видит. Словно вообще ничего не происходит. Разве что русые брови сводятся, и он хмурится.
Да к пегасам его. Я сама справлюсь. Сама все сделаю.
Я вскидываю руки, но так и не касаюсь Матвея. Его пальцы впиваются в мои запястья, вырывая обиженный выдох — больно, но я прекрасно знаю, что он может больнее. Матвей дергает мои руки вниз, словно я вообще не оказываю сопротивления, и не торопится разжимать пальцы — знает, что я попытаюсь снова. Легкому отказу меня не остановить. Только не после того, что он сказал.
Зеленый взгляд впивается в мое лицо задумчивым лезвием. Отрешенное выражение заставляет сдавленно выдохнуть, но я упрямо задираю подбородок и прячу скользнувшую панику и непонимание.
Плевать, что происходит. Плевать, что он будет делать дальше. Может, он хочет чего-то другого. Тоже плевать. Я сделаю все, что он скажет, потому что нет такой цены, которую я не в состоянии заплатить. У меня просто нет права привередничать и диктовать условия.
— Вовсе нет, — голос Матвея укладывается в черепную коробку потрескивающими нотками. — Если ты хотела меня оскорбить, птичка, то справилась прекрасно. Жаль, что этого недостаточно, чтобы я в тебе разочаровался.
Я не могу больше. Раздраженно закрываю глаза и длинно выдыхаю. Что мне нужно сделать? Что еще, чтобы он все понял и бросил свои странные нелепые попытки?
Пока отрешенные вопросы носятся в голове, Матвей продолжает:
— Но тебе придется смириться, что я не прекращу. У тебя не получится оттолкнуть меня. Даже если ты не хочешь моей помощи, я буду делать для тебя все, — прервав мою попытку возмутиться и наговорить гадостей, Матвей поглаживает большим пальцем мое запястье и добавляет, вглядываясь в глаза. — Я обрел смысл благодаря тебе и не собираюсь его терять.
Идиот. Музы, ну что за беспросветный идиот? Сколько мне нужно биться в эту стену, чтобы проломить ее, если он совершенно не в состоянии меня услышать?
— Уже потерял, — выдыхаю, покачивая подбородком.
Матвей только усмехается. Мои жалкие попытки доказать ему что-то или задеть снова вызывают снисхождение и окрашивают лицо превосходством, словно ему известна какая-то вселенская тайна.
— Я так не думаю, птичка. Ты все поймешь и оценишь. Просто позже, — легкая улыбка дергает уголки его губ. — А я умею ждать. Тебя уж точно готов.
Меня передергивает. Непоколебимая уверенность в голосе заставляет нервно выдохнуть и отвести взгляд.
Я собираюсь выдернуть запястье, но Матвей сам разжимает пальцы, выпуская меня. Словно это его выбор, его решение.
Мне остается только принять его. Метнув на Матвея последний сощуренный взгляд, я разворачиваюсь и шагаю к двери.
Плевать, что он думает. Плевать на его уверенность и неоправданные мысли без подтверждений.
У всех нас есть проблемы куда серьезнее разбитых сердец и выяснения отношений. И совсем скоро нам придется с ними столкнуться.