With Me
Тишина стоит такая, что уши закладывает. Несмотря на количество книгоходцев, набившихся в неприветливую гостиную Организации, по комнате не проносится ни звука. Я даже не слышу вдохов. Время будто замерло, оттягивая момент, когда мы все либо крупно облажаемся, либо получим чудесное спасение.
Ладони чешутся, и я нервно натягиваю до кончиков пальцев края водолазки. Хочется рассчитывать на второй вариант — меня не покидает ощущение, что в случае провала вина целиком лежит на мне.
Не хочу думать. Да и не получается. Мысли в голове размытые и смазанные. В черепной коробке так же тихо и мрачно, как и в гостиной.
Взгляд не цепляется ни за одного книгоходца. Я знаю, что кто-то сидит на кожаных коричневых диванчиках в центре комнаты, изображая чудеса стойкости и спокойствия. Кто-то, как и я, толпится возле окон, всматриваясь в безмятежную пустоту возле серого крыльца. Можно умолять муз, чтобы и дальше все так оставалось, но в такое счастье верится с трудом.
Плечо Эрика едва соприкасается с моим, но я чувствую, как медленно и размеренно он дышит, словно ни на секунду не сомневается в успехе, хотя сосредоточенный взгляд неотрывно следит за видом из окна. Рада рядом беспокойно складывает на весу бумажных журавликов. Она бросает взгляды то на меня, то на Берта, обнимающего ее за талию.
Если допустить в эту картину немного фантазии, можно решить, что мы ждем очень важных гостей. Почти так.
Я специально отказываюсь смотреть на часы, чтобы не знать, сколько осталось до появления библиотекарей. Не хочу чувствовать, как одна несчастная минута растягивается в вечность. Пытаюсь не обращать внимания на время, но движение секундной стрелки как назло слышу так отчетливо, словно она в моей голове. Чудовищно медленно.
Мрачная неопределенность и тяжесть, заполнившие гостиную, давят, мешая ровно дышать. Я бы с радостью ушла в свою комнату, чтобы встретиться с реальностью один на один, но предыдущее нападение на Академию кое-чему меня научило. Все-таки куда лучше в паршивой ситуации уже быть рядом с теми, кто будет сражаться с тобой плечом к плечу, чем прорываться к ним сквозь битву и рушащиеся стены.
Никакого предупреждения. Никакого малейшего сигнала, что сейчас появится армия обезумевших библиотекарей, жаждущих крови. Они просто возникают возле крыльца, под окнами и дальше — я даже рассмотреть конец толпы не могу.
Я вздрагиваю и прикрываю глаза, натужно сглотнув. По гостиной разносятся приглушенные испуганные вздохи. Кто-то зажимает рот рукой, кто-то цепляется за друзей. Я только плотнее стискиваю кулаки и открываю глаза — у меня нет права малодушно прятаться от правды. Я должна знать, умрем мы все сегодня или план сработал.
Рада ободряюще касается моего запястья. Я жадно всматриваюсь в библиотекарей, тут же находя главную. Она вышагивает вперед, к самому крыльцу, а потом тонкие каштановые брови вздрагивают, изгибаясь. Недоумение проступает на ее лице и считывается даже с такого расстояния, струясь в серых глазах.
Библиотекарь озирается по сторонам, словно не видит перед собой ничего. Ее армия покорно ждет позади, но, стоит узким бледным губам разомкнуться и выдать приказ, который нам не суждено услышать, как они оживляются, деятельно осматриваясь.
Ничего. Они ничего не делают. Просто блуждают вокруг здания Организации, не подходя вплотную, словно их что-то не пускает. Ни один взгляд не фокусируется ни на окнах, ни на парадных дверях. Меня обдает волной облегчения и надежды, но я испуганно отгоняю ее — еще не время торжествовать. Пока они где-то поблизости, остается шанс, что что-то пойдет не так.
Но ничего не меняется ни через минуту, ни через пять. Они только мечутся вокруг здания. Они действительно ничего не видят. Музы, они не могут сюда попасть и даже не понимают, что происходит.
Ногти впиваются в ладони до боли, а я стараюсь выровнять сбившееся дыхание, но не могу отогнать расползающееся под кожей мрачное торжество. Я так отчетливо вижу недоумение и злость, искажающие лицо Библиотекаря, словно стою прямо перед ней.
Я могла бы. Могла бы встать ровно за входной дверью и смотреть, как серые глаза наполняются злостью. Как раздраженно сводятся тонкие брови. Как гневно поджимаются узкие губы. Как заостряются черты ее лица.
Смотреть и наслаждаться. Упиваться тем, как ее бессилие маскируется за гневом и яростью. Позволять мрачному удовольствию заливать грудную клетку и путать мысли. Кажется, нет в мире картины лучше. Нет ничего более значимого.
Библиотекарь разворачивается к одному из своих подчиненных и взмахивает рукой, а тот падает на колени. Я не могу сопротивляться рвущейся улыбке — уголки губ вздрагивают и поднимаются, сколько бы я ни пыталась их сдержать.
Ее агрессия к своим же — лучший признак того, что Библиотекарь понятия не имеет, что делать и как обойти нашу защиту.
Никак. У нее нет ни шанса. Я не сомневаюсь в Раде ни на мгновение — если за дело взялась она, то в прописанном артефакте не может быть ни малейшей лазейки. Библиотекарь может хоть каждый день появляться здесь, хоть лагерь разбить под нашими окнами, но ей до нас не добраться. Точно не внутри здания.
Стоит убедиться в нашей полной безопасности и абсолютном бессилии библиотекарей, стоит пустить под кожей волны наслаждения от крошечной победы, как до этого словно умышленно растягивающееся время ускоряет ход. Библиотекари суетятся вокруг здания, ничего не понимая и не находя ответов, а потом исчезают так же внезапно, как и появились. Только за секунду до этого серый взгляд Библиотекаря взметается вверх, и на мгновение мне кажется, что он впивается в мое лицо.
Но я знаю, что это невозможно. Это мое напряженное сознание цепляется за любой повод нагнать панику.
Мгновение после исчезновения библиотекарей в гостиной царит полная тишина, а потом она взрывается аплодисментами и криками. Кто-то прыгает, радостно крича. Шум создает такой резкий контраст, что голова начинает кружиться. Все обнимаются, на пару коротких минут забыв, кто тут из Организации, а кто из Академии, и почему мы не можем перешагнуть через разногласия.
Яблочный аромат заполняет сознание. Рада обнимает меня так крепко, что тяжело дышать. Ее шепот отчетливо пробивается сквозь остальные голоса:
— У нас получилось, Тея! У тебя получилось! Это все благодаря тебе! Спасибо.
Чушь, музы. Я чуть не прикончила всех, а потом сделала меньшее из того, что могла, — просто вытащила из книги артефакт.
Качнув головой, я тянусь к уху Рады и выдыхаю:
— Это ты нас всех спасла. Ты создала артефакт. Никто больше не смог бы предусмотреть все так идеально.
Рада улыбается, благодарно ткнувшись губами мне в висок. Волосы приминаются, а она уже отстраняется, сжимая мои запястья, и кивает:
— Мы это сделали. Вместе.
Рада лучший друг, которого только можно вообразить. Серый взгляд искрится радостью, лиловые губы подрагивают в улыбке, и я не могу сопротивляться ее напору. Кивнув, заставляю себя улыбнуться в ответ, и с ужасом понимаю, что Рада меня выпускает.
Вокруг схлестывается море торжествующих книгоходцев. Я слышу ободряющие выкрики, радостный гомон и смех. Берт хлопает меня по плечу, что-то шепнув. Взгляд Матвея прорывается ко мне сквозь всю гостиную, и он быстро подмигивает.
Я не могу здесь оставаться. Просто не справляюсь с тем, чтобы примирить мысли о победе и своей вине. Я не могу разделять всеобщее торжество как ни в чем не бывало.
Выскользнув из чьих-то объятий, я пробираюсь через книгоходцев, пытаясь фокусироваться на мыслях о своей комнате. Сейчас. Пара минут, и я смогу выдохнуть. Пара минут, и мир перестанет пульсировать сотнями убийственных мыслей.
Тишина и пустота коридора оказываются спасительными. Я добираюсь до своей комнате, словно во сне. Не понимаю, как выбираю маршрут, но, когда за спиной закрывается дверь, отрезая меня от случайных чужих взглядов, шум в сознании утихает.
Так резко и внезапно, что на мгновение по коже пробегается холодок. Глубоко вдохнув, я шагаю вперед по коричневому ковру, и на полушаге меня с головой накрывает волной облегчения.
Она подкашивает ноги, перекрывает доступ к кислороду и делает тишину в голове звенящей. Мир перед глазами плывет.
Мы справились. Музы, мы справились. Пусть не самое идеальное решение, но все же лучше, чем просто умереть всем за пару таких набегов. Мы действительно нашли способ. Да, со всем этим еще предстоит разбираться, но уже без ежеминутной угрозы смерти. По крайней мере, на ближайшие сутки можно выдохнуть.
Издав длинный шумный выдох, я медленно оседаю на ковер, так и не добравшись до кровати. Волосы падают на глаза, и я поднимаю руки, но не отбрасываю мешающие пряди, уставившись на дрожащие пальцы.
Внутри словно отпустили сжатую напряженную пружину. Она расправляется, и следующий вдох дается проще. Я и не понимала, что все это время не могла даже вдохнуть полной грудью.
С губ слетает нервный смешок, но в этот раз не перерастает в истерику. Я путаю пальцы в волосах, отбрасывая их с лица, и полностью проваливаюсь в океан облегчения, который уничтожает все остальные мысли.
Наверное, поэтому я не слышу ни звук открывающейся двери, ни шаги. А, может, потому что Эрик отлично умеет подкрадываться беззвучно и незаметно.
Я точно знаю, что это он. По тишине, которую он не решается нарушить. По паузе, пока он стоит за моей спиной, не зная, что лучше сделать. По ненавязчивому аромату можжевельника, когда он все-таки опускается на корточки рядом.
Уверенный рывок подтягивает меня к нему, и я упираюсь макушкой в его плечо. Ладонь опускается на мой затылок, и пальцы быстро поглаживают по волосам. Успокаивающе, обнадеживающе. Словно все еще может наладиться и вернуться к норме. Словно у нас еще есть шанс все исправить.
Эрик не говорит ни слова, но они и не нужны. Достаточно неторопливых прикосновений к волосам и медленного покачивания взад-вперед. Достаточно того, что он сжимает меня так крепко, что все угрозы и будущие проблемы отступают, испугавшись такого натиска. Того, что я слышу, как его всегда ровное и спокойное дыхание сбивается — пусть и едва уловимо, — когда он прижимается ближе.
Я закрываю глаза и позволяю себе провалиться в приятный аромат парфюма, аккуратные прикосновения и понимающее молчание. Уголки губ приподнимаются искренне и спокойно впервые за всю эту бесконечную историю.
***
Так спокойно и хорошо, словно ничего и не случилось. Словно все происходит именно так, как и должно. Словно они просто провожают последние летние деньки, расслабляясь и болтая ни о чем.
Сейчас в комнату ворвется кто-нибудь из младших и скажет, что Берта вызывает отец. Сейчас завибрирует телефон и придет сообщения от отдела контроля утечек, что выходного Берту снова не видать — команды не укомплектованы и им не хватает рук. Он подорвется, попрощается с девочками и, ни секунды не сомневаясь и не сожалея, пойдет исполнять свой долг перед Академией. Словно сейчас они вместе отправятся на ужин, где Агата снова будет умничать, а Матвей раздражать своими якобы смешными шутками. Эрик будет морщиться и угрюмо молчать, а Рада всеми силами пытаться сгладить неприязнь. Теодора будет смущенно улыбаться, но Берт ей подмигнет, и она тут же расслабится.
Только вот младших поблизости нет. Отец никогда не вызовет его к себе в кабинет. Отдел утечек уничтожен. Нельзя исполнять долг перед Академией, у которой нет Главы. Агата на ужине не появится. С Матвеем никто не сядет за один стол даже под дулом пистолета. Да и спальня не в Академии. Они застряли в чужих неприветливых комнатах.
Берт смежил веки, потирая переносицу, и попытался нащупать хоть что-то хорошее. Есть.
Эрик стал разговорчивей, хоть в комнате его сейчас и нет. Раде не придется уничтожать витающую в воздухе неприязнь. Теодора не смущается — нельзя испытывать неловкость с теми, кто прошел рядом с тобой чудовищный кошмар.
Теодора сидела на кровати, скрестив ноги, и качала головой, тщетно пытаясь скрыть улыбку, а Рада лежала рядом, уставившись в потолок, и говорила так звонко и радостно, словно все действительно в порядке.
Берт глубоко вдохнул, и губы тронула легкая улыбка. К пегасам ужасы, неудачи и скорбные мысли. Момент потрясающий. Вот его настоящий дар, истинный талант — отбросить все и отдаться каждой детали чудесного мгновения.
Смотреть, как блестящие серебристые локоны Рады вздрагивают, когда она переворачивается на живот. Ловить в серых радужках радостные искорки. Впитывать счастливые звонкие колокольчики в ее голосе. Провожать взглядом тонкие голени, поднимающиеся и опускающиеся, пока Рада болтает ногами, что-то втолковывая Теодоре.
И теперь Рада не просто лучший друг. Не просто друг детства. Это его Рада. Только его. Если принять во внимание еще и эту деталь, то мир расцветает миллионом ярких красок.
Вот Рада подается вперед и хватает Тею за руки. Та улыбается и смеется, покачивая головой. Морщится, но лиловые губы Рады двигаются быстро и уверенно — еще пара минут потока убеждений, и Теодора сдастся.
Берт моргнул и тряхнул головой, пытаясь вернуться в разговор. Не то чтобы он принимал в нем активное участие, но ему нравилось слушать, о чем говорят девчонки. Диалог у них такой простой и незамысловатый, словно они только-только закончили Академию и просто веселятся на каникулах.
— Давай, Тея, — подавшись вперед, протянула Рада, сводя тоненькие брови. — Прекрати быть занудой. Это огромный успех. Его нужно отпраздновать. Мы все заслужили расслабиться хотя бы немного.
Берт кивнул инстинктивно — ему просто нравилось соглашаться с каждым словом Рады. Теодора кинула на него скептический взгляд, но ответила Раде:
— Какой успех? Не повод для праздников. Я никому не запрещаю, да и кто я такая, но я не чувствую, что заслужила...
— Не раздражай меня, — сощурившись, оборвала Рада, шутливо толкнув Тею в плечо. — И чтобы я не слышала больше таких глупостей. Если кто-то из нас и заслужил, так это ты, Тея.
Берт снова кивнул — на этот раз осознанно, — но теперь Теодора на него даже не посмотрела. Она передернула плечами и опустила взгляд в бежевое покрывало, бормоча:
— Ни к чему хорошему это не приведет. Лишний раз пересекаться с людьми из Организации? Да мы все друг друга не переносим. Может закончиться очень плохо.
Замаскировав смешок за кашлем, Берт отвернулся, делая вид, что увлеченно изучает вид из окна. Чем это все может закончиться? Что такого страшного может произойти между Академией и Организацией, чтобы переплюнуть то, что уже произошло? Просто смешно. Маленькая безобидная драка — худшее, что может случиться, — даже пойдет им всем на пользу.
Озвучивать свои мысли Берт, конечно, не решился — Рада бы сразу осуждающе сощурилась. Она драки на дух не переносила, и Берт это помнил.
Рада закатила глаза и фыркнула, перевернувшись на живот. Сощурившись, она повела плечиками и серьезно заявила:
— Ерунда, Тея. Нам еще неизвестно сколько времени придется провести вместе. Надо если не наладить связи, то хотя бы научиться находиться рядом без бесконечных стычек, — легко считав насмешливое движение бровей Теодоры, она добавила. — Серьезно. Это важно. Сближение.
Берт поджал губы, пряча улыбку, а вот Теодора ничего прятать не стала. Она усмехнулась и передернула плечами, приподняв ладони, словно сдается:
— Ну уж нет, спасибо. Мне сближений с ними хватило на всю жизнь. Больше не нужно.
Рада засмеялась так звонко, что показалось, где-то рядом зазвенела весенняя капель. Поднявшись, она села и скрестила ноги, окинув Тею игривым взглядом:
— С тобой-то все ясно, но кто не ошибается? Главное, что это в прошлом, верно? — Берт подался вперед, жадно вслушиваясь, но подробный ответ не прозвучал. Теодора только неуверенно кивнула, хмурясь, а Рада тут же схватила ее за руки, заговорщицки сближая их лица. — Подумай, зато какой чудесный шанс подразнить Матвея. Он заслужил сидеть и смотреть на то, как ты прекрасно справляешься без него.
Берт пропустил момент. Секундная мрачная тень, скользнувшая по лицу Теи. Она мотнула головой и отшатнулась, высвобождая руки. Игривая улыбка сползла с губ, и голос окрасился мрачными строгими нотками:
— Во-первых, — поморщившись, начала она, — ни пегаса я не справляюсь. Никто из нас не справляется. Мы все здесь еще живы только потому, что Матвей снизошел до помощи. И я не хочу даже думать, какие мотивы им движут, — Тея облизнула губы, и мрачная мысль, скользнувшая в ореховых радужках, заставила Берта нахмуриться.
Она что-то не договаривала. Этот идиот что-то ей наговорил? Может, заставил что-то сделать? Может, угрожал или снова пытался манипулировать? Тее стоило бы поделиться. В этот раз Берт не позволит этому самовлюбленному придурку задурить ей голову.
Добраться до правды Берт так и не успел. Теодора тряхнула волосами и, выдавив легкую ухмылку, передернула плечами:
— А во-вторых, дразнить Матвея у меня нет никакого желания. Знаешь ли, мне не нравится, как это заканчивается. Я не готова к таким рискам.
Рада поджала губы, пряча понимающую улыбку, и подвигала бровями. Берт, восхищенно раскрыв рот, жадно наблюдал за этим немым полным понимания и принятия диалогом, но чарующая картина разбилась, стоило Раде примирительно поднять ладони и спешно заговорить:
— Ладно, я поняла, к пегасам Матвея. Пусть делает что хочет. Но мы-то можем хорошо провести время. Мы все, вместе, — быстро поняв, что общие фразы Теодору не впечатляют, она заговорила еще активнее, мечтательно прикрыв глаза. — Ну подумай сама, как будет здорово. Мы все заслужили немного отдыха, капельку праздника. Маленькая передышка. Чудесный вечер, чтобы потом с новыми силами вернуться к вороху проблем. Там будет...
Рада говорила и говорила, и Берт все никак не решался прервать чарующий звук ее голоса, пока не понял, что Теодору нарисованные картины праздника не впечатляют. Он мог ее понять. В целом, он даже разделял ее недоверие к Организации и нежелание лишний раз с ними пересекаться, но Рада так хотела пойти. Серые глаза светились, когда она говорила о празднике, но она ни за что не сможет насладиться вечером, если Тея останется в спальне одна.
Пришлось прибегнуть к запрещенным методам.
Кашлянув, Берт как бы невзначай глянул на Теодору и вклинился в поток аргументов:
— Я уговорю Эрика пойти.
Рада обернулась так резко, что пепельные локоны задели лицо Теи. Серые брови вздернулись, и в любой другой ситуации Берт бы любовался недоумением в ее глазах, но сейчас он с наслаждением считывал случайно выпущенные доказательства на лице Теодоры.
У нее вздрогнули губы. Брови дернулись, тут же опускаясь. Она быстро выдохнула и спешно пригладила волосы, а потом сощурилась, вцепившись в Берта внимательным взглядом. Нарочитое спокойствие в голосе выдавало ее с головой:
— Ну и что? Почему это должно меня убеждать?
Берт моментально сдался, вскидывая ладони в примирительном жесте, и замотал подбородком:
— Да не должно, конечно. Я просто сказал. Знаешь, к слову пришлось.
Тея поморщилась и дернула уголком рта, возмущенно начиная:
— Просто к слову? Знаешь...
— Ой, да брось, Тея, — Рада, в отличие от Берта, так просто пропускать все очевидные знаки не собиралась. Она развернулась к Теодоре и расплылась в понимающей улыбке. — Все нормально. Нечего от нас шифроваться. Серьезно, это просто нелепо. Чего вы прячетесь?
Теодора мгновенно забыла о Берте. Взгляд соскользнул к Раде, и она растерянно мотнула головой, отрывисто заявляя:
— Никто не шифруется. Нечего прятать. Что скрывать, если ничего нет? — перехватив недоверчивый взгляд Рады, Теодора всплеснула руками и, потирая переносицу, протянула. — Мы просто...
Продолжить фразу она так и не смогла. Только неопределенно передернула плечами и уставилась на покрывало, словно ничего интересней незамысловатого узора в комнате не было.
Рада скосила взгляд на Берта. Тот только развел руками, показывая, что понятия не имеет, что это значит. Он такие вопросы задавать не решался, а вот Рада спокойно уточнила:
— Что вообще у вас происходит?
— Ничего, — мгновенно выпалила Теодора, но даже без скептического взгляда Рады поняла, что звучит неправдоподобно. Пришлось добавить. — Я не знаю, честно. Понятия не имею.
Берт перестал пытаться спрятать улыбку. Он понятия не имел, почему, но одна мысль о том, что его брата связывают с Теодорой какие-то чувства, вселяла неоправданную радость. Она толкалась в сознание острой ликующей иголочкой и отдавалась торжеством.
Все-таки он был прав! Все-таки правильно считал поведение брата.
Правда, сейчас ликование омрачали слова Теодоры. С Эриком сложно — Берт знал это как никто другой, — но влезать снова и пытаться им помочь он себе не позволял.
Рада цокнула и тяжело вздохнула:
— Музы милостивые, Эрик сведет меня с ума. Что там вообще в его голове происходит? — она бросила на Берта вопросительный взгляд, но тот только пожал плечами. Тогда Рада развернулась к Тее и решительно качнула подбородком. — Значит так, решено. Так дальше продолжаться не должно. Праздник — отличный повод все выяснить и поговорить, — легко считав желание Теи поспорить, она выставила вперед ладонь и отрезала. — Это не обсуждается. Ты сама этого хочешь, просто позволь себе отпустить все эти проблемы.
Подскочив с кровати, она деятельно заговорила:
— Ты пока соберись с мыслями, а я все подготовлю. Придумаю что-нибудь с одеждой, узнаю, что вообще планируется. Музы, еще надо заняться твоими волосами, нельзя же так...
Теодора медленно качала головой, но не спорила — сопротивляться безумному напору Рады все равно бессмысленно. Выждав короткую паузу в ее планах, Тея обреченно вздохнула:
— Музы, да откуда в тебе столько энергии и сил? В книгах что ли спишь?
Берт хмыкнул, мысленно пожелав Теодоре удачи. Рада остановилась, перестав метаться по комнате, и сощурилась, строго проговаривая:
— С ума сошла, Тея? Я тебе что, наркоманка какая-нибудь? Похоже, что у меня мозги в кашу?
Тея растерянно моргнула, и Берт отдаленно понял, что она, наверное, не успела изучить механизмы влияния сна в книгах на сознание, но время объяснять явно упущено. Теодора объяснений и не просила. Сдавшись под возмущенным взглядом Рады, она примирительно приподняла ладони и спешно мотнула головой.
***
Любой повод вырваться из враждебного здания подходил. Сколько бы все вокруг ни твердили, что они с Организацией сейчас на одной стороне, Эрик им не верил.
Да и как можно? Только не с Матвеем во главе. Это какой-то абсурд. Как все могли всерьез верить, что Организация помогает им по доброй воле, а не планирует однажды ночью перерезать всем книгоходцам из Академии глотки?
Эрик видел только один вариант, но упорно отрицал его, выгонял даже зачатки мыслей. В этом варианте была замешана Теодора, и он не собирался принимать от нее такую жертву. Только не такую.
Когда госпожа Русак попросила его проведать остальных в доме Дианы, Эрик сразу же согласился. Он не задавал вопросов. В этот раз не потому что всегда беспрекословно выполнял приказы. Эрик был готов воспользоваться любым предлогом, чтобы выйти из здания, где даже стены давили и каждый угол напоминал о том, что расслабляться нельзя.
До дома Дианы он добрался без особых проблем, но от одного вида разросшихся кустарников, прежде идеально ровных и аккуратных, сдавило горло. В коридорах стало еще хуже. Каждый шаг приближал Эрика к мыслям о смерти отца, от которых он упорно пытался сбежать.
Не о чем тут думать. Редкий Глава Академии уходит на пенсию, оставляя подготовленного наследника. Все знали, что рано или поздно долг заберет его, только Эрик все равно оказался не готов. Да и разве можно подготовиться к смерти отца, даже если вы никогда не были по-настоящему близки?
Он шагал по коричневым узорчатым коврам, и мысли клубились в голове, возвращая его в день трагедии. Он должен был успеть. Должен был поторопиться. Должен был оказаться здесь раньше, помочь, спасти.
Музы, это больше неважно. Это ошибка, которая до конца жизни мрачной зловещей тенью будет преследовать его по пятам, но прокручивать ее в голове, как мантру, нельзя. Нужно думать о настоящем. Думать о том, как защитить тех, кто остался жив. Быть внимательней, быстрее, сильнее, чтобы никогда не повторить чудовищные ошибки, которые стоили жизни близкому человеку.
Эрик не смог защитить прошлого Главу Академии, но все еще может исполнять долг каждого книгоходца и позаботиться о следующем.
Толпа пробежавших по коридору учеников сбила мысли. Выскользнув из-за угла, младшие понеслись навстречу Эрику, но, заметив его, испуганно застыли, переглядываясь и вежливо здороваясь. Эрик заставил себя выдавить улыбку — им сейчас и без того хватало мрака и страхов.
Он уже собрался двинуться дальше, скользнув беглым взглядом по ученикам и подметив пару знакомых лиц, когда девочка с черными хвостиками неуверенно шаркнула ногой. Эрик вспомнил ее отдаленно — точно видел во время нападения на Академию, — но виду не подал. Шагнул вперед и почти прошел мимо, когда она все-таки дернулась к нему. В спину ударил дрожащий тоненький голосок:
— Ты же пришел из места, где остались старшие? — Эрик обернулся и увидел, как девочка напряженно комкает подол цветастой летней юбочки. Только дождавшись его кивка, она облегченно выдохнула, а через мгновение вскинула голову и решительно выпалила. — С Теодорой все хорошо? Ты знаешь ее?
Уголки губ Эрика дернулись против воли. Ну конечно, Теодора. И тут она. Куда же без нее?
Знает ли он ее? Музы, да пегаса с два. Эта девушка снова и снова умудряется удивлять его, открывая новые грани, доказывая, как сильно он ошибся, когда при первой встрече навесил на нее ярлык вечно жалующейся никчемной идиотки.
Пауза затянулась. Эрик одернул себя и сдержанно кивнул:
— Да. Все в порядке, — он не так хорош в ободрениях, как стоило бы учителю. Пришлось приложить усилие, чтобы вытолкнуть из себя предложение. — Передать ей что-нибудь?
Испуг и неуверенность слетели с лица девочки так резко, что Эрик удивленно приподнял брови. Она просветлела и, улыбнувшись, живо кивнула. Набрала в легкие побольше воздуха и выпалила:
— Передай, пожалуйста, что я очень хочу, чтобы она стала моим наставником. Мне как раз в этом году начинать занятия. Я очень жду, чтобы она вернулась, — словно испугавшись собственных слов, девочка опустила голову и пробормотала. — Я Аня. Надеюсь, она помнит.
Эрик не сомневался ни на мгновение. Теодора просто не смогла бы ее забыть. Правда, наставник из нее наверняка выйдет паршивый. Уж точно не укрепляющий дисциплину. Впрочем, может, все это время он ошибался и есть кое-что гораздо более важное.
— Конечно, помнит, — заверил Эрик, встречая неуверенный голубой взгляд. — Я передам. Она очень обрадуется. Вы наверняка скоро увидитесь.
Аня улыбнулась, благодарно закивав, а Эрику вдруг показалось, что мрачные тучи расступились, на мгновение позволяя солнцу огладить его лицо.
Долго наслаждаться приятным он не умел. У него оставалось дело, и Эрик решительно зашагал дальше, попрощавшись с младшими. Добраться до кабинета, куда его просили зайти, оказалось проще, чем войти внутрь.
Кабинет тети Теодоры. Здесь они с Вознессом нашли ее. Здесь она все крушила, а он обнимал ее, зачем-то защищая Матвея. Да к пегасам. Он и не думал защищать этого придурка, но прекрасно знал, что Теодора не простит себе, если действительно навредит ему.
За коротким стуком тут же раздалось разрешение войти. Эрик послушно толкнул от себя дверь, попадая в залитый солнцем светлый кабинет. Ничего больше здесь не указывало на недавнюю трагедию — никакого битого стекла и сломанной мебели. Письменный стол как новенький, диваны стоят посередине, окружая кофейный столик, а бесчисленные полки забиты книгами.
Когда они, интересно, успели? Эрик слышал, что тетя Теодоры не хранила дома книги.
Отмахнувшись от мелочей, он бегло осмотрелся. В кабинете оказалось слишком много людей — все остатки Старшего Совета и еще парочка учителей, — Эрик не ожидал наткнуться на целое собрание.
— Эрнест, хорошо, что ты пришел, — деятельный голос госпожи Брик отвлек его от изучения собравшихся. Она сразу же двинулась навстречу и, не позволяя ему отойти от двери, всунула в руки папку. — Вот документы, которые нужно передать госпоже Русак. Она просила.
Эрик кивнул, принимая папку. Что там внутри, волновало его гораздо меньше увиденного собрания — укол предчувствия назойливо убеждал, что ничего хорошего здесь обсуждать не могут.
Госпожа Брик подхватила его под локоть и подтолкнула к двери, словно хотела поскорее выпроводить. Она заговорила:
— Идем, мне нужно поторопиться. На кухне музы знают что творится. Не привыкли книгоходцы дежурить.
Эрик удивленно свел брови, останавливаясь, и переспросил:
— Дежурить? Младшие готовят еду?
Госпожа Брик всплеснула руками и тяжело вздохнула:
— И те старшие, кто остался здесь, пытаются ими руководить, — перехватив недоверчивый взгляд Эрика, она пожала плечами и пояснила. — А что делать? Часть персонала погибла во время нападения, другие разбежались, испугавшись. Нам еще не прислали замену.
В самом деле, что еще делать? Не учителям же вставать за плиту и браться за поварешки.
Эрик мысленно усмехнулся, но вслух ничего не сказал — не его это дело, да и принимать решения один он не может. Рассказать Младшему Совету стоит, все вместе и подумают, можно ли это так оставлять. В конце концов, ученики должны заниматься уроками, а не бытом. Сейчас подготовка важна как никогда.
Госпожа Брик снова потянула его за локоть, и Эрик уже последовал за ней, когда голос господина Голуба, непривычно тягучий и пропитанный масляными нотками, остановил их:
— Вы куда-то торопитесь, госпожа Брик? Не смеем Вас задерживать, но Эрнеста попросили бы все-таки остаться, — перехватив удивленный взгляд Эрика, господин Голуб добавил. — Не беспокойся, мы не задержим тебя надолго. Просто хотим узнать, как идут дела.
Острый взгляд госпожи Брик резанул по остальным недоверчивой тревогой. Она поджала красные губы, но ничего не сказала, молча двинувшись к двери. Только на мгновение словно случайно повернулась к Эрику, и в ее всегда строгом отчужденном лице проскользнуло что-то мягкое и заботливое.
Эрик невольно отшатнулся, и госпожа Брик скрылась за дверью. Это что еще за странные знаки? Сколько он себя помнил, госпожа Брик была правой рукой его отца, но словно ненавидела всех учеников и свою работу. Никто и никогда не видел от нее ни сочувствия, ни поддержки. Более тревожного звоночка и представить нельзя.
— Присаживайся, Эрнест, — мягко улыбнулся господин Голуб, и на худом лице особо выделились блеснувшие глаза.
Эрик настороженно двинулся к креслу рядом с диванами, хотя хотелось развернуться и пойти за госпожой Брик. Чудо, но рядом с ней все казалось проще и понятней.
Про какие вообще дела они хотят узнать? Они поддерживают связь с госпожой Русак. Они все прекрасно знают.
Вопросы ворохом окружили Эрика. Он распрямил плечи, чувствуя, как в него вцепляются пристальные взгляды Старшего Совета. Все молчали, рассматривая его, и от этого становилось не по себе, но Эрик держался. Единственная крошечная слабость — выждав пару минут, он вопросительно приподнял брови. Начинало казаться, что время остановилось.
Жест запустил его снова. Господин Голуб хлопнул в ладони и улыбнулся так вежливо и широко, что Эрику захотелось поморщиться. Господин Голуб оглянулся, словно выискивая поддержку у остальных, и заговорил:
— Ты же знаешь, сейчас у Академии нет Верховного Книгоходца, — стоило словам прозвучать, как Эрик едва преодолел желание резко распрямиться и выйти. Ничего хорошего он здесь не услышит, но он сидел, мысленно готовясь к нудным разговорам. — Твой отец не оставил указаний по поводу преемника. Господин Юдин был временно исполняющим обязанности, но и он, к сожалению, покинул нас, отдав свой долг перед Академией.
Музы, ему все это прекрасно известно. Зачем вообще обсуждать с ним такие вещи? У них что, дел поважнее не нашлось?
Господин Голуб выдержал паузу, словно всерьез ждал, что Эрик что-то ответит или хотя бы задаст вопрос, но он молчал. Тогда он вздохнул и продолжил:
— Ни одна организация не может обойтись без Главы. В тяжелые времена — тем более. Верховный Книгоходец — не просто управленец и основная связь с миром непросвещенных. Он еще и символ. Он помогает поддерживать веру в то, что все закончится благополучно.
Роль не из приятных. Как выполнять такую задачу в обстоятельствах, которые сложились вокруг Академии сейчас, Эрик даже представить не мог. Слава музам, что его это и не касалось.
— Мы, конечно, могли бы снова выбрать временно исполняющего обязанности, — крякнул господин Лужнов, приглаживая русую челку, — но для этого нужно единогласное решение всех членом Старшего Совета, во-первых...
— А во-вторых, — спешно встрял господин Голуб, метнув на коллегу убийственный взгляд, — это всего лишь временное решение. Оно не совсем соответствует ситуации, в которой мы оказались. Нужен вариант лучше. Более надежный. Настоящее решение, а не пластырь.
Выжидающая тишина почти вырвала из Эрика смешок. Что они хотят от него услышать? Почему смотрят так, словно действительно ждут какого-то ответа?
Господин Лужнов настороженно протянул:
— Что ты думаешь по этому поводу, Эрнест?
Будто их действительно интересует его мнение. Если бы им нужен был совет, они бы нашли кого-нибудь более подходящего. Или хотя бы выставили вопрос для обсуждения Младшим Советом, чтобы получить какой-то взвешенный отклик.
Эрик лениво пожал плечами и, прямо встретив сощуренный взгляд господина Голуба, отозвался:
— Я думаю, что нам всем ужасно повезло, что в уставе Академии как раз прописано идеальное решение на этот случай. Буквально руководство к действию.
Госпожа Земель облегченно выдохнула и поправила высокую прилизанную прическу. Господин Лужнов прикрыл глаза и кивнул.
И что все это значит? Подозрения медленно зарождались внутри Эрика, но он отказывался думать в этом направлении. Старший Совет не мог спятить окончательно. Они не посмеют предлагать такое.
— Верно-верно, — деятельно закивал господин Голуб, и редкие усики над узкой губой вздрогнули. — Твой отец занял место Верховного Книгоходца, а, значит, ты как его старший сын должен стать следующим.
Они посмели. Музы, это просто немыслимо.
Первый порыв встать и просто уйти Эрик подавил с трудом. Нужно держать себя в руках. Нужно разузнать, что именно они думают по этому поводу. Младшему Совету будет полезно лучше понимать, что в головах у спятивших старших.
Тишина в кабинете заискрилась напряженным ожиданием. Воздух словно сгустился. Эрик медленно выдохнул и, старательно уничтожая в голосе все намеки на эмоции, аккуратно проговорил:
— Мой отец никогда не должен был становиться Верховным Книгоходцем. Это вынужденная мера.
Господин Голуб воодушевленно кивнул. Он словно упорно не замечал, к чему клонит Эрик, и слышал только то, что хотел. Господин Лужнов откашлялся и осторожно протянул:
— Мы все считаем, что эта вынужденная мера сыграла исключительно положительную роль. Решение было отличным. Филипп не оставил наследника.
Музы его знают. Может, если бы отец не был так погружен в проблемы Академии, если бы у него оставалось больше времени на сыновей, если бы...
Да к пегасам, все это не имеет никакого значения. Не нужно становиться Верховным Книгоходцем, чтобы поставить долг перед Академией превыше всего. Не нужно быть Главой, чтобы отдавать всего себя делу. С таким титулом разве что оправдаться проще, только кому нужны эти оправдания?
Эрик мотнул подбородком, отгоняя несвоевременные мысли. Никто не торопился продолжать разговор, и он понял, что все снова зачем-то ждут его ответа. Не сложно догадаться, какого именно, но Эрик только пожал плечами, спокойно кивая:
— Это неактуальная информация. Нам всем ужасно повезло, что правда раскрылась, не так ли?
Издевка проскользнула в вопрос случайными нотками, но никто не спешил рассмеяться или отреагировать хоть как-то. Госпожа Демьянова поджала губы, отворачиваясь к окну. Господин Левин покачал головой.
Интересно, на что они рассчитывают? Неужели все еще не ясно, что разговор уже пошел не по тому сценарию, который они ждали? Собираются переубеждать и спорить? Нелепо.
Господин Голуб медленно закивал, задумчиво сводя широкие редкие брови, и глубокомысленно выдохнул:
— Не все так просто, Эрнест.
О, музы, избавьте от этого фарса. Если Эрик и ненавидел что-то по-настоящему, то эту фразу. Пустую, бессмысленную, годящуюся только чтобы потянуть время и вывести собеседника из себя. Может, они в самом деле хотели его разозлить?
Решив не дарить им такого удовольствия, Эрик все-таки подавил вспышку раздражения — только царапнул лакированные деревянные подлокотники — и наклонил голову к плечу, наигранно заинтересованно переспрашивая:
— Да неужели?
Куда проще? Нет ничего более простого, чем передать место Главы единственному наследнику семьи, которая с основания Академии управляла ей. Можно долго рассуждать о разумности такого выбора Верховных Книгоходцев, но кроме устоявшейся традиции у семьи Теодоры были и другие основания. Едва ли Старший Совет действительно может этого не понимать.
— Девчонка погубит Академию, — поморщившись, сплюнул господин Лужнов.
Эрик дернулся, мгновенно вцепляясь в него яростным взглядом, и шикнул:
— Вам следует осторожнее...
— Юная Теодора не всегда действует в интересах Академии, — примирительно вскинув руки, вклинился господин Голуб, стараясь перехватить взгляд Эрика и отвлечь его от господина Лужнова.
Выходило с трудом. За грудиной зарождался и клубился ядовитый туман. Как они смели такое говорить? Это не просто несправедливо — ждать справедливости от Старшего Совета Эрик уже перестал, — но говорить такое — настоящая жестокость с их стороны.
Медленно выдохнув, Эрик стиснул кулаки и, уперевшись побелевшими костяшками в сиденье, сухо уточнил:
— Разве? — держать голос ровным и безразличным удавалось тяжелее с каждым словом. — Она рискует своей жизнью и защищает всех книгоходцев, — Эрик собирался замолчать, но взгляд зацепился за поморщившегося господина Лужнова, и фраза вылетела вслух, — пока вы тут отсиживаетесь и прячетесь с младшими.
Жестко. Да и к пегасу. Так и есть. Переживать об уважении к старшим сейчас глупо. Его слова — меньшее, что может их задеть. Эрику все равно придется принести им разочарование, нет смысла пытаться его смягчить.
— Следите за тоном, молодой человек, — побагровев, гаркнул господин Левин, дернув галстук на толстой жилистой шее. — Все это происходит по ее милости.
Уши заложило. Зрение обострилось. Эрику показалось, что он видит перекошенное возмущением лицо господина Левина так явно, словно стоит вплотную к нему. Пальцы сжались в кулаки сильнее, но он заставил себя медленно разжать их, игнорируя дрожь, и процедил:
— Вот как вы это видите? Серьезно? — скрывать издевку больше не выходило, да Эрик и не пытался. Уголок рта дернулся, и он с вызовом вскинул брови. — Хотите, чтобы мы начали искать виноватых?
— На что это ты намекаешь? — сощурившись, прошипел господин Лужнов, вцепляясь в подлокотник и начиная медленно вставать из кресла.
Старик просчитался. Едва ли он действительно готов к прямому столкновению. Эрик не станет вспоминать про правила хорошего тона. Злость клубилась, концентрировалась внутри и требовала выхода. Отличный способ обеспечить его, но голос господина Голуба отрезвил, не позволяя броситься в глупую драку:
— Ладно, — он вскинул ладони, призывая всех успокоиться. — У Теодоры есть некоторые особенности, которые мешают ей претендовать на титул Главы Академии. Основная проблема в том, что она абсолютно неуправляемая и несговорчивая.
Эрик едва подавил смешок. Музы, хоть бы постеснялись говорить так прямо. Они даже не пытаются скрыть, что хотят видеть во главе Академии кого-то, кто будет занимать эту должность лишь формально, покорно соглашаясь со всеми их решениями.
Они буквально говорят ему в лицо, что он — отличная кандидатура для такого? Как неосмотрительно.
Проглотив желание послать их в книги Азимова, чтобы они оказались посреди открытого космоса без подготовки, Эрик искривил губы и пожал плечами, спокойно замечая:
— Какая же это проблема? Глава и не должен быть сговорчивым и управляемым, чтобы в случае, если у Академии появится не самый добропорядочный Совет, не поддаваться на уловки кучки самовлюбленных самодуров.
Возмущенный гомон поднялся и стих так быстро, что Эрик подумал, что ему показалось. Господин Голуб одним движением остановил недовольство, но оно отражалось на лицах каждого члена Совета. Эрик наслаждался злыми напряженными взглядами, пока господин Голуб аккуратно не заявил:
— Да, определенная логика в этом есть. Возможно, ты и прав. Но Глава должен обладать и иными качествами, которых, к сожалению, лишена госпожа Бекарец.
О, он даже представить боится, что они придумают на этот раз.
— Это каких, например? — сдвинув брови, уточнил Эрик.
Пока господин Голуб пытался подобрать дипломатичный ответ, господин Лужнов поджал узкие бледные губы и, брезгливо поморщившись, сплюнул:
— Девчонка слабая.
Острое совсем нетипичное для Эрика желание применить силу к старшему книгоходцу оказалось таким ярким, что он почти поднялся из кресла. Пальцы вцепились в подлокотники, спасая от фатальной ошибки.
Слабая? Святые пегасы, она слабая? Они хотя бы понимают, о чем говорят и как нелепо это звучит? Теодора не лишена изъянов, Эрик прекрасно это понимал, но она выстояла против Библиотекаря столько, сколько ни один из них не смог. Она выжила и вернулась практически невредимая. Пусть даже она была там с Матвеем. Пусть даже ей помогла Минеда. Все это не умаляет ее силы.
И дело тут не в способностях. Магические таланты и физическую силу можно натренировать при желании. У нее есть кое-что куда более важное. Теодора готова идти до самого конца, когда дело касается чего-то ценного для нее.
В том, что Академия стала одной из таких вещей, Эрик не сомневался ни на мгновение, а эта кучка зазнавшихся идиотов позволяла себе такие высказывания.
Музы, спокойно. Конфликтами и драками ничего не изменить. Это бессмысленный, хотя и самый простой путь. Нужно держать себя в руках.
Окинув господина Лужнова уничижительным взглядом, Эрик медленно повел подбородком и сказал:
— Кажется, вы забываете, почему именно ее семья становилась Главой Академии с самого ее основание. Дело ведь не только в традициях, — он обвел взглядом книгоходцев, но те словно и не собирались с ним соглашаться. — То, что у Академии еще сохраняются остатки магии, не значит, что так продлится вечно. Нам понадобятся ее способности. Мы не сможем выполнять свой долг, вооружившись обычными методами непросвещенных.
С этим так просто не поспорить. Им придется признать, что без Теодоры Академия обречена. Отец это понимал. Да все должны понимать.
Спорить с Эриком никто не стал. Госпожа Демьянова устало качнула головой, отворачиваясь. Господин Лужнов тяжело вздохнул, передернув плечами. Господин Голуб вдумчиво кивнул, вытянув губы в трубочку, словно действительно размышлял над словами Эрика, а потом осторожно начал:
— Да, это определенно составляет некоторые сложности, — его голос едва заметно изменился, окрашиваясь заискивающими интонациями. — Насколько нам известно, Эрнест, вы неплохо ладите, — господин Голуб сложил руки на животе и неискренне улыбнулся. — Полагаю, тебе не составит особого труда убедить госпожу Бекарец помочь Академии. К тому же, раз она так предана общему делу, то это в ее же интересах.
Он ослышался. Наверняка. Они не могут всерьез заявлять такое и считать, что это сработает.
Попытки успокоиться и договориться с собой провалились. Эрик рвано дернул головой и, вскинув брови, процедил:
— Я правильно понимаю, вы хотите, чтобы я использовал Теодору, манипулировал ей и соглашался со всеми вашими решениями? Такого Верховного Книгоходца вы видите? — голос вздрогнул, выдавая раздраженную издевку.
Господин Голуб тяжело вздохнул и примирительно приподнял руки, начиная:
— Эрнест, не нужно...
— Нет, — коротко сплюнул Эрик.
Оставаться здесь дальше не было смысла. С этими людьми не о чем разговаривать. Нужно предупредить остальных и всем вместе решать, что делать с этим сборищем.
Эрик живо поднялся из кресла и, игнорируя возмущенные перешептывания и вцепившиеся в него злые взгляды, шагнул к двери, когда голос господина Голуба превратился в шипение, заставляя остановиться:
— Кажется, ты забываешься, Эрнест. Ты давал клятву Академии, и это не пустой звук, если ты не помнишь.
В позвоночник словно вогнали металлический стержень. Эрик застыл, стискивая кулаки. От ледяной злости челюсти стиснулись, зубы лязгнули друг о друга.
Они его обвиняют в предательстве? Убого.
— Моя верность Академии неизменна. Я готов отдать за нее жизнь, если того потребуют обстоятельства, — не оборачиваясь, холодно процедил Эрик, сверля взглядом дверь. — Теодора — моя Академия. Не вы.
Слова стекли с языка легко, словно давно плескались в мыслях и требовали выхода. Кабинет залила тишина, но Эрик сделал вдох и понял, что ему стало легче. С плеч словно слетела тяжесть, неуклонно тянувшая его к земле долгое время.
Не дожидаясь ответа, он двинулся к двери и уже потянулся к ручке, когда господин Лужнов брезгливо сплюнул:
— Идиот.
Уголок рта дернулся. Ожидаемая вспышка раздражения не ослепила. Эрик только усмехнулся. Оскорбления — самая очевидная метка бессильной злости. Пусть захлебнутся ей. У них ничего не выйдет.
— Удачи, — сухо пожелал Эрик, дергая на себя дверь.
Стоило ему перешагнуть порог кабинета, как дышать стало еще легче. Он не стал ни останавливаться, ни обдумывать произошедшее. Эрик обещал Берту, что придет на вечеринку, и теперь понимал, что надо поторопиться.
Он действительно хочет прийти. Брат смог убедить его, когда заикнулся о том, что Теодора обязательно там будет.
***
Было очевидно, что вечеринки с Организацией — плохая идея. В их гостиной неуютно. Музыка раздражает, приглушенный свет заставляет сжиматься и озираться, выискивая угрозу. О каком сплочении может идти речь, если по гостиной словно провели черту, где с одной стороны собралась кучка книгоходцев из Академии, а с другой — из Организации?
Единственное, что удивляет, книгоходцы из Организации действительно веселятся. Поднимают бокалы, танцуют и наконец-то сбрасывают свои жуткие отрешенные маски. Хоть какое-то доказательство, что они тоже живые люди, способные на эмоции.
Тем, кто из Академии, радоваться сложнее. Пусть мы и пытаемся нацепить непринужденный вид, поддерживаем отвлеченные разговоры, а кто-то даже неуверенно танцует, выглядит все это натянуто и отдает фальшью. Я убеждаю себя, что вино поможет расслабиться, но не уверена, что это действительно то, что мне нужно.
Впрочем, выбора у меня нет. С Радой не поспоришь, а она всунула мне в руки бокал и теперь пристально следит, чтобы я хотя бы изредка к нему прикладывалась. Я пытаюсь слушать, о чем они с Бертом говорят, но постоянно ерзаю на диванчике в углу и осматриваюсь, выискивая Эрика.
Берт обещал, что он придет. Я слышала, он должен был проведать младших. Что могло его задержать? Может, что-то случилось?
— О чем вы с Матвеем разговаривали? — вопрос Рады разрезает мысли, швыряя меня в оцепенение. Она подбирается ближе и хитро щурится, поигрывая бровями. — Он с тебя глаз не сводит.
Музы, я знаю. Прекрасно чувствую это через всю чертову гостиную, хотя предпочла бы любым способом избавиться от ощущения его взгляда на коже. Он словно оставляет физические следы.
Выдохнув, я нарочито безразлично повожу плечами и отзываюсь:
— Наверное, боится, что я решу привести свою угрозу в исполнение и прикончить его в один из таких мирных моментов.
Серый взгляд Рады проходится по моему лицу насмешливой вспышкой, и я неловко одергиваю подол платья — одним музам известно, где Рада смогла его отыскать.
Я уже мысленно готовлюсь отбивать ее проницательные нападки, но на помощь приходит Берт. Он хмыкает, отсалютовав бокалом, и с готовностью кивает:
— Я бы с радостью за этим понаблюдал. Знаю, Рада, ты не терпишь неоправданного насилия, но я бы предпочел не вмешиваться и просто смотреть, — Берт пожимает плечами и улыбается, подмигнув мне, а потом вгоняет нож прямо между лопаток. — Но правда, о чем вы тогда говорили?
Бессильно оглянувшись, я медленно выдыхаю. Проще рассказать, но я понятия не имею, как передать наш диалог, чтобы не спровоцировать очередную драку. Матвей не очень-то подбирал слова, когда намекал на готовность перебить всех книгоходцев из Академии посреди ночи.
— Тея, это, конечно, не наше дело, — Рада быстро касается моей руки, возвращая внимание. — Я все понимаю, Матвей редкостный кусок дерьма и все такое, но если ты, — она запинается и округляет глаза, а я не понимаю, что она пытается сказать. — В общем, мы в любом случае не будем тебя осуждать.
Что? Музы, так вот о чем речь? Они всерьез считают, что есть хотя бы крошечный шанс, что меня с Матвеем связывает что-то, кроме убийственной необходимости находиться сейчас рядом?
— Нечего нам с ним обсуждать, — поморщившись, сплевываю я, тут же глотнув из бокала. — Я понятия не имею, чего он хочет. Все закончилось. Я ничего общего не хочу с ним иметь, но он не в состоянии это услышать.
Рада ободряюще сжимает мою кисть и поджимает лиловые губы:
— Вполне в его духе. Думаю, вы разберетесь в конце концов...
— Да нет никаких мы! — не сдержавшись, выпаливаю я и тут же виновато сжимаю пальцы Рады.
Вопреки логике, она расплывается в довольной улыбке и переходит на заговорщицкий шепот:
— Так ты все-таки не на него озираешься. Чудно. Кого-то другого ищешь? — насмешка в ее голосе такая явная, что я едва не закатываю глаза. — Ну хоть про это не хочешь рассказать?
Ладно, я понимаю. Это вполне естественно. Только такие простые разговоры, словно мы имеем сейчас на них право, словно все в порядке и ничего не происходит, помогают удержаться в здравом уме. Это логично. И я бы с радостью поддержала их, но не знаю, как.
— Нечего рассказывать. Я не знаю, — растерянно пожав плечами, я пытаюсь выдавить из себя хоть что-то. — Наверное, сейчас просто не время.
Рада закатывает глаза и открывает рот, но Берт ее опережает, махнув рукой так, что вино проливается из бокала:
— Вот уж нет, Тея. Сейчас — самое время. По такой логике всегда не до того. Всегда есть тысячи причин и отговорок, более важных вопросов и дел, но это обман, — метнув короткий горящий взгляд на Раду, он добавляет. — Именно в такие моменты особенно ярко ощущаешь, что живешь. Не трать время на ерунду.
Речь, конечно, потрясающая и очень мотивирующая, но так просто проникнуться мне не удается. Может, Берт и прав, только что я могу с этим сделать?
— Все непросто, — нахмурившись, я выдаю самый неубедительный аргумент, на который только способна.
Рада мгновенно оживляется, с легкостью разбивая его:
— Брось, Тея, это даже не смешно. Все очень просто. Даже слепому видно, как вы друг на друга смотрите и как себя ведете. Что за детский сад?
И это они мне говорят? Вот эти двое, которые музы знает сколько собирались с духом, чтобы сойтись? Как быстро все становятся экспертами, когда у них все налаживается.
— Сейчас не до разгадок намеков, — раздраженно нахмурившись, бормочу я. Почему вообще я оправдываюсь? — Я не понимаю, чего он хочет и что делает. Правда, все запутано. Эрик не настроен что-то менять сейчас, а я не готова снова пытаться угадать.
Берт морщится, словно услышал самую большую чушь в жизни, и отмахивается, деловито заявляя:
— Тея, поверь, нечего гадать. Мой брат никогда и ни с кем так себя не ведет. Рада права. Тут в каждом поступке все видно.
Да о чем они оба толкуют? Мы все совершили за последние дни столько поступков, которые можно воспринимать совершенно по-разному, что судить только об Эрике просто несправедливо.
— Ерунда, — мотнув подбородком, заявляю я. — Он просто помогает...
Смешок Рады не дает мне договорить. Она закатывает глаза и наклоняется ко мне, выдыхая:
— Музы милостивые, Тея, правда, вы друг друга стоите. Поверь, я знаю его много лет. Даже если бы я ошибалась, Берт — точно нет.
Сговорились они что ли? Даже если они правы, что мне это дает? Что мне сделать, музы? Пойти искать Эрика и высказывать ему все, что я чувствую? Я сама-то плохо понимаю, что именно со мной происходит, да и вообще-то я уже попыталась однажды. И к чему это привело?
Поморщившись, я закатываю глаза и недовольно протягиваю:
— Ведете себя, как два сводника. Не понимаю, что вам это...
Берт с Радой синхронно вскидывают головы, и Рада улыбается, а Берт глотает рвущийся наружу смешок. Предчувствие распускает внутри волну тревоги, и я едва преодолеваю желание нервно обернуться, чтобы посмотреть, что они там такое увидели, но в этом нет необходимости. Знакомый бархатный голос раздается прямо за спиной, и насмешливые нотки в нем звучат так непривычно, что у меня расширяются глаза:
— Спелись, да? — Эрик обходит меня, наклонив голову к плечу, и сводит брови. — Мне стоит спросить, с кем они тебя сводят?
Один насмешливый вопрос значительно расширяет мои представления о неловкости. Нервно дернув подбородком, я отворачиваюсь и облизываю пересохшие губы. Пальцы так сильно стискивают ножку бокала, что белеют.
Берт усмехается и, метнув на Эрика красноречивый взгляд, поигрывает бровями:
— А тебя это прям беспокоит, да?
Эрик отворачивается ко мне и, наигранно округлив глаза, заявляет:
— Если они и с тобой так себя ведут, я просто обязан тебя спасти. Что скажешь?
Пока я хаотично пытаюсь осмыслить слова, Эрик протягивает мне ладонь. Я смотрю на длинные бледные пальцы с мозолями и отказываюсь признавать реальность. Да быть этого не может. Он же не танцует.
Может, я неправильно поняла? Что еще может означать поданная рука? Может, он хочет, чтобы мы вышли что-то обсудить? Да, это куда более вероятно.
Стройную теорию разрушает Берт. Присвистнув, он красноречиво приподнимает брови, а Рада всплескивает руками, заявляя:
— Музы милостивые, да что тут вообще говорить? Какие еще подтверждения нужны? Я сейчас с ума сойду!
Звонкий торжествующий голос сдергивает меня с места. Порывисто поднявшись, я торопливо вкладываю ладонь в пальцы Эрика, лишь бы побыстрее оказаться подальше от этих двоих, которые перестали даже пытаться говорить намеками.
Эрик прекрасно понимает мое желание. Он тут же сжимает мою кисть и тянет за собой, но к двери мы не идем. Останавливаемся не в самом центре комнаты, а чуть поодаль от остальных, ближе к небольшой компании книгоходцев Академии.
Неловкая заминка длится не дольше пары мгновений. Я замираю, а Эрик переступает с ноги на ногу. Его пальцы разжимаются, выпуская мою ладонь, а потом он вскидывают руку, но словно усилием останавливает движение. Медовый взгляд мягким вопросом касается моего лица, и я выдавливаю улыбку, кивнув.
Нелепо. Столько всего произошло за несколько последних дней. Испытывать неловкость из-за танца после того, что случилось до этого, просто глупо, но стоит Эрику опустить ладонь на мою талию, как сердце сжимается и усиленно толкается в грудину, заставляя сдавленно выдохнуть.
Прилив волнения толкает между лопаток, заставляя подступить ближе, и я обхватываю Эрика за шею. Глубокий вдох пропускает в легкие знакомые нотки сандала и можжевельника. Хочется закрыть глаза и уткнуться в черную рубашку лицом, словно так весь остальной мир исчезнет.
Я почти осуществляю свое бесконтрольное желание, но Эрик опускает на талию вторую ладонь, и его пальцы аккуратно поглаживают ткань платья, а я чуть не задыхаюсь от этого едва ощутимого жеста. Уголки губ вздрагивают, приподнимаясь. Ноги становятся ватными, но приходится передвигать ими, чтобы легко покачиваться в такт музыке.
Странные ощущения. Эрик молчит, но будто и не нужно ничего говорить. Достаточно того, что я чувствую его прикосновение так ярко, словно они оставляют физические следы. Я бы с радостью нырнула в это чувство с головой, но врезавшийся в спину взгляд сложно игнорировать. Я знаю, кому он принадлежит, но не хочу об этом думать.
Только не сейчас. Не портить момент. Попытаться взять от него все.
Не получается. Сложно отринуть все реалии и погрязнуть в приятном моменте. Я не могу себе этого позволить, поэтому приподнимаю голову и неуверенно бормочу Эрику в плечо:
— Что-то случилось?
Язык отказывается слушаться. В вопросе явно не хватает деталей. Я хотела спросить столько всего. Как он сходил к младшим, как вообще себя чувствует, но слова уже вырвались, и я прикрываю глаза, проклиная свое внеплановое косноязычие.
Эрик опускает подбородок, пытаясь заглянуть мне в лицо, и сводит брови:
— С чего ты взяла?
Будто поводов мало. Будто не достаточно того, что мы танцуем вдвоем посреди гостиной Организации. Словно так и должно быть и ничего странного во всем происходящем нет.
Царапнув ногтями рубашку, я провожу ладонями по плечам Эрика и бормочу:
— Мне кажется, ты напряженный.
Медовый взгляд неторопливо скользит по моему лицу, останавливаясь на губах. Эрик наклоняет голову и спокойно отзывается:
— Много всего случилось. Со всеми нами, — помедлив, он усмехается краешком рта и добавляет. — Или просто дело в том, что ты так близко.
Дыхание сбивается так резко и внезапно, что я комкаю рубашку на плечах Эрика. Он наверняка замечает мой жест — усмехается, качнув головой, — но ничего не говорит. Не знаю, как отреагировать и стоит ли верить своему уставшему восприятию, поэтому судорожно облизываю губы и спрашиваю:
— Как там младшие? Все в порядке?
Густые брови на мгновение хмурятся. Плечи под ладонями напрягаются сильнее, и мрачная тень проскальзывает по лицу Эрика, но он быстро поводит подбородком, стряхивая ее. Перехватив мой взгляд, Эрик приподнимает уголки губ:
— Очень комфортно расположились в твоем доме, — только я собираюсь напомнить, что дом вообще-то Дианы, как он меня опережает, добавляя. — Аня передала тебе привет. Говорит, что очень хочет, чтобы ты стала ее наставником.
Образ милой девочки с хвостиками вспыхивает в памяти моментально. Музы, она меня помнит и говорит такое? Только дети способны настолько игнорировать провалы и подмечать хорошее.
Качнув головой, я облизываю губы и опускаю взгляд, сцепив пальцы за шеей Эрика. Голос опускается до шепота:
— Паршивая идея. Думаю, ей придется выбрать кого-нибудь получше. Сомневаюсь, что могу ее чему-то научить.
Разве что ей нужны уроки, как создать такое количество проблем, что всей Академией потом не разгрести. Или как ошибаться снова и снова, пытаясь все исправить. Или пара лекций о том, что правила созданы для того, чтобы их нарушать. В общем, едва ли что-то действительно полезное и признаваемое Академией.
Быстрое движение поглаживает мою талию, и я вскидываю голову, испуганно распахнув глаза. Эрик наклоняет подбородок и спокойно проговаривает:
— Ты слишком строга к себе. Твоим будущим ученикам повезет.
Нет, этого быть не может. Это происходит в моей голове. Эрик не может всерьез говорить мне такие вещи. Что бы между нами ни происходило, он навсегда останется слишком требовательным занудой, который смотрит на всех свысока. Похвала от него, пусть даже завуалированная, — нечто из ряда вон, чудовищно плохой знак.
Может, он что-то знает? Что-то о том, что нас ждет? Апокалипсис? Библиотекари разобрались, как обойти действие артефакта?
Недоверчиво моргнув, я вскидываю брови и чуть не наступаю Эрику на ноги, но он легко поддерживает меня за талию, помогая не отставать от ритма. Даже не показывает, что я что-то сделала не так. Чудовищно подозрительно.
— Нет, — протягиваю, отказываясь верить в происходящее. — Ты не можешь такое говорить, — смешок вырывается из груди, и я растерянно улыбаюсь. — Только не ты.
Уголки губ Эрика приподнимаются, но он маскирует этот жест за непринужденным выдохом:
— Могу. Почему нет, Тея? Я думаю, многим есть чему поучиться у тебя.
Плохо дело. Я все поняла. Он говорит это, потому что решил свести меня с ума. Невозможно всерьез поверить, что Эрик способен на такие слова, тем более когда никто не при смерти и не в смертельной опасности. Да даже тогда от него не дождаться похвалы. Это все ужасно подозрительно.
Неопределенно мотнув головой, я хмурюсь и, с трудом удерживая улыбку, настороженно протягиваю:
— Что происходит? Кто ты и куда делся настоящий Эрик? Что ты с ним сделал?
В медовых радужках мелькает насмешка. Эрик наклоняется и, невесомо скользнув носом по моим волосам, понижает голос, но я слышу так отчетливо, словно слова падают прямо в черепную коробку:
— Полагаю, это ты что-то сделала.
Дыхание перехватывает. Я просто не могу контролировать мимику — губы расплываются в бесконтрольной улыбке. Ватные ноги заплетаются, но Эрик снова не обращает на мою неловкость внимания, и я заставляю себя поднять голову, встретив его взгляд.
— Да что на тебя нашло? — вопрос выходит тихим, но Эрик прекрасно слышит.
Он вздыхает и отводит взгляд, заставляя меня растерянно закусить губу — я не хотела ни смутить его, ни испортить нам вечер. Пока волнение и мысленная ругань на себя за неуместные вопросы захлестывают, Эрик протягивает:
— Ничего, — его рука поднимается с моей талии, и пальцы быстро касаются волос, заправляя выбившуюся прядь за ухо. — Просто подумал, что ты заслужила похвалу.
Он уже отдергивает руку, а я все еще не могу дышать от этого нежного жеста. Музы, это жестоко. Он просто делает такие вещи, но ничего конкретного не говорит. В нашей паршивой ситуации хотя бы капелька определенности в океане неизвестности очень помогла бы сохранять рассудок.
Требовать от него чего-то точно не время, поэтому я заставляю себя улыбнуться и, благодарно кивнув, пожать плечами:
— Что ж, похоже, так считаешь только ты.
Я понимаю, что совершила ошибку, за мгновение до того, как Эрик усмехается. Сведя брови, он насмешливо наклоняет подбородок и протягивает:
— Разве тебе этого не достаточно? — от его слов щеки краснеют, но Эрик сегодня показывает чудеса такта и быстро добавляет. — Ладно, главное, чтобы так считала еще и ты.
Ответ из меня так и не вылетает. Я размыкаю губы и смотрю на Эрика, словно вижу впервые в жизни. Совсем непривычно слышать нечто подобное от него. Эрик казался последним книгоходцем, который скажет мне такое.
Но он говорит. И этого достаточно, чтобы вырвать из меня тяжелый вздох и искренние мысли:
— С этим сложно, когда я торчу на какой-то идиотской вечеринке.
Черные брови сводятся. Эрик наклоняет голову и настороженно уточняет:
— Тебе не нравится?
Его пальцы на моей талии напрягаются, комкая ткань платья, и я тут же мотаю головой, спешно заверяя:
— Нет, все чудесно. С момента, как ты пришел, стало совсем хорошо, — я прикусываю кончик языка, но взять слова назад уже не выйдет.
Эрик не упускает возможность. Он тут же усмехается, вздернув уголки губ, и окатывает меня таким откровенным взглядом, что становится душно. Я даже не знала, что он так умеет, но сбившееся дыхание и нервное мечущееся в сознании смущение уже выталкивают из меня сбивчивую фразу:
— Просто я не уверена, что мы можем сейчас позволить себе вечеринку. Время не самое подходящее. Проблем и дел столько, что становится жутко, когда начинаешь все это представлять.
Мы все сказали об этом уже столько, что тошно. Конечно, невозможно решать проблемы каждую секунду. Нет смысла упрекать себя за пару минут слабости или вполне нормальное желание остановиться на мгновение и выдохнуть, но я не могу перестать об этом думать.
Едва ли эти мысли преследуют меня одну.
Эрик оглаживает мою талию и доверительно наклоняется, протягивая:
— Отдыхать иногда тоже нужно, Тея. Так и свихнуться можно. Ты через столько прошла за пару дней, что представить страшно.
Мы все прошли. Несправедливо говорить только обо мне, но из меня вырываются совсем другие слова. Смешок слетает с губ невольно, и я свожу брови, едко сощурившись:
— Это ты мне что-то говоришь про отдых? Серьезно?
Эрик, которого я знала, ни за что бы не спустил мне эту насмешку, но сейчас он только щурится в ответ и прищелкивает языком, приподнимая уголки губ. Снисходительный взгляд — меньшее наказание, на которое я могла рассчитывать. Эрик вздыхает и, облизнув губы, уточняет:
— Что тебе не дает покоя? Есть что-то, чем, по-твоему, сейчас лучше заняться, чем быть здесь?
Вопрос с подвохом. Я прекрасно это понимаю. Нечестно спрашивать такое. Больше всего на свете я хотела бы сейчас закрыть глаза, забыть обо всех сложностях и просто шагнуть ближе к Эрику, неспешно покачиваясь под музыку, которую даже толком не слышу, но реальность всегда вносит свои коррективы в наши желания.
— Что может быть лучше, чем то, что происходит сейчас? — опустив взгляд, выдыхаю, облизнув пересохшие губы.
Надежда на то, что Эрик не услышит, проваливается, — он слишком внимательно ждет ответ, чтобы пропустить его. Он даже наклоняется ко мне, пытаясь перехватить взгляд, и всматривается в мое лицо, собираясь заявить что-то наверняка ободряющее и совсем ему несвойственное, но я покачиваю головой и продолжаю:
— Но я не могу просто отмахнуться от всех проблем. Не думаю, что кто-то по-настоящему может. Зачем врать самим себе? — столкнувшись с серьезным карим взглядом, я пожимаю плечами и тихо признаюсь. — Книга отца. Я знаю, там должны быть ответы.
Пауза длится целую вечность. Я вижу отражение борьбы на лице Эрика — поджатые губы, быстрый выдох и мелькнувшая досада в карих радужках, — но не представляю, с какими мыслями он сражается, а он уже уточняет как ни в чем не бывало:
— Почему тогда ты здесь, а не читаешь ее?
Справедливый вопрос, но почему-то ощущается как лезвие между лопаток. Возможно, потому что ответ в самом Эрике. В том, что он должен был прийти на вечеринку, а я бесконтрольно хотела его увидеть. В том, что Рада горела этой идеей, и я не нашла в себе сил отказать ей. В том, что я отчаянно желала выкрасть пару мгновений с друзьями, ради которых готова была нырнуть в горящую книгу и не думать о последствиях. Малодушно закрыла глаза на то, что не заслужила такой роскоши. Не сейчас. Пока нет.
Но проблема не только в этом.
— Я не могу себя заставить, — тихо признаюсь, стараясь не смотреть на Эрика. Страшно увидеть на его лице отражение непонимания или упрека. — Каждый раз беру ее в руки, провожу пальцами по корешку и не могу открыть. Я не уверена, что готова прочитать. Готова узнать, что на самом деле произошло. Из-за чего у меня никогда не было семьи, — дыхание сбивается, и голос предательски обрывается. Тишина в ответ заставляет напряженно сжаться, и я вскидываю голову, с надеждой протягивая. — Понимаешь?
Нечестно просить его о понимании. Это мои проблемы. Мои застарелые нелепые раны, которые все никак не желают затягиваться. Мои страхи не стоят благополучия Академии. Это не оправдание.
— Эй, — Эрик касается двумя пальцами моего подбородка, не позволяя отвернуться, и легко поглаживает. На его лице нет ни намека на осуждение или презрение, — ты имеешь право переживать об этом. Это нормально.
В горло толкается колючий ком. Когда он умудрился превратиться в понимающего? Я перестаю воспринимать реальность, когда Эрик ведет себя так нормально. Было бы куда проще, если бы он язвил или обзывал меня слабохарактерной идиоткой, которая ставит свои проблемы выше остального.
Но он этого не делает. Только подтягивает меня ближе и аккуратно уточняет:
— Хочешь, сделаем это вместе? — нахмурившись, он торопливо добавляет. — Я не буду читать, конечно. Это личное, и никто больше не должен читать эту книгу, но, — Эрик запинается, а потом предлагает совсем тихо, — я мог бы просто побыть рядом. Если ты хочешь, конечно. Если тебе это поможет.
Все оправдания, все попытки пожалеть себя и причины откладывать растворяются под градом тихих доверительных звуков, потому что я точно знаю — все не так уж и страшно, если Эрик будет рядом. Он просто лишил меня отговорок парой предложений. Значит, придется действовать.
Подняв голову, я замираю, всматриваясь в медовые радужки. В них ничего, кроме поддержки и желания помочь — ни упреков, ни недовольства, ни привычного снисхождения, — и я сдаюсь. Медленно киваю, облизнув губы, чтобы выдохнуть благодарность, но Эрик ее не ждет.
Он выпускает мою талию и перехватывает за руку, увлекая за собой. Не оставляет ни шанса передумать или сказать что-нибудь, способное все испортить. Его пальцы переплетаются с моими, и я пробираюсь за ним сквозь книгоходцев, даже не разбирая, кто с нами здоровается, кто ободряюще улыбается, а кто понимающе хмыкает.
Я точно чувствую один мрачный взгляд, вцепляющийся в мою спину и преследующий нас до самой двери, но даже не оборачиваюсь к его хозяину. Плевать, что он подумает. Сложно обманываться и считать, что остальные правильно поймут, куда мы уходим с вечеринки вдвоем, но едва ли это сейчас меня волнует.
Стоит нам выскользнуть в коридор — пустой, холодный и чужой, — как странное неуместное предвкушение во мне растворяется. Я все еще держу Эрика за руку. Он все еще ведет меня вперед. Наши пальцы все еще переплетены, но есть деталь.
Он ведет меня в комнату, чтобы я наконец-то взяла в руки книгу и начала искать ответы на вопросы. Мне придется столкнуться со всем этим. Придется узнать отца, которого я обрела слишком поздно и слишком быстро потеряла.
Я не уверена, что готова к этой встрече. Не уверена, что к такому вообще можно подготовиться.
Дверь вырастает перед нами последним рубежом. Толкну ее — и точно не останется ни одной причины откладывать.
Выдохнув, я проскальзываю внутрь. Темнота встречает мрачной враждебностью, но Эрик щелкает переключателем, отгоняя ее. Я переминаюсь с ноги на ногу, оттягивая неизбежное, пока понимающая тишина не становится невыносимой.
Я пришла, чтобы все-таки сделать это. Хватит искать отговорки.
Тряхнув головой, я размашисто шагаю вперед, выдергивая ящик тумбы. Пальцы проскальзывают по коричневому кожаному переплету, и я сжимаю книгу, решительно возвращаясь к диванчику.
Подобрав под себя ноги, я глажу выбитые на обложке буквы имени, но не решаюсь открывать книгу. Даже не смотрю на нее, наблюдая, как Эрик неторопливо прохаживается возле книжного шкафа, словно всерьез собирается почитать что-нибудь сейчас.
Музы, он действительно собирается. Хмурится, будто совершает тяжелый выбор, и подхватывает одну из книг на полках. Я понятия не имею, что там вообще есть — рассматривать корешки времени не нашлось, — но вопросы не задаю.
Когда Эрик оборачивается, двигаясь ко мне, я спешно опускаю голову в глупом порыве скрыть, что я за ним наблюдала. Судя по мелькнувшей на его лице улыбке, он все равно это знает. Да и к пегасам.
Взгляд слепо сверлит имя отца. Тело напрягается, сопротивляясь. Пальцы белеют, стискивая книгу. Я вслушиваюсь в звуки приближающихся шагов и сжимаюсь еще сильнее, когда Эрик опускается рядом.
Не совсем вплотную. Конечно, зачем ему это, он ведь просто обещал поддержку, а не что-то, что я успела придумать. Сейчас совсем ни к чему все эти нелепые надежды и дурацкие мысли.
Внутренний голос захлебывается, когда на плечо опускается ладонь, утягивая меня в сторону. Подчиняясь движению, я соскальзываю вбок, упираясь макушкой в плечо Эрика.
Дыхание спирает, как только в легкие просачивается уже знакомый аромат парфюма, а Эрик обнимает меня поперек живота, помогая устроиться поудобней.
Зря. Едва ли можно устроиться удобно для чтения рядом с ним. Сосредоточиться совершенно невозможно. Да и как? Как можно смотреть на буквы и складывать их в слова, когда я чувствую движения его грудной клетки, слышу тихое ровное дыхание и мерный глубокий пульс? Ладонь на моей талии кажется такой горячей, что хочется расстегнуть платье или открыть окно.
Худшие условия для вдумчивого чтения. Лучшее завершение вечера, о котором я могла только мечтать.
Тихий треск корешка и шелест страниц над головой заставляет приподнять голову. Аккуратно скосив взгляд, я все-таки подсматриваю название книги. «Ночной дозор».
С ума сойти. Да быть этого не может. Смешок вылетает из меня непроизвольно. Книга тут же опускается, открывая лицо Эрика, и я выпаливаю:
— Серьезно? Хочешь это почитать? Никогда бы не подумала, что тебя такое интересует.
На его лице не вздрагивает ни одна жилка. Эрик невозмутимо пожимает плечами и заявляет:
— Я планирую приятно провести вечер. А ты вообще собираешься читать или будешь просто гладить корешок?
Маленький укор оказывается ощутимо колким. Опустив голову, я снова сталкиваюсь с дурацкой обложкой, уже начиная ее ненавидеть. Кто вообще придумал такой минимализм — просто кожа, фамилия с именем и годы жизни? Могли бы и портрет добавить. В конце концов, книги часто судят по обложкам.
Музы, да о чем я. Никто никогда не должен такое читать.
Хватит. Я могу вечно цепляться за вспыхивающие в голове мысли и улетать в них, но тогда никогда не прочту ни строчки. Нужно это прекратить.
Пальцы вздрагивают, но я быстро выдыхаю и раскрываю книгу. Титульный лист смотрит на меня все той же фамилией с именем, только вот даты почему-то три. Первая — год рождения, последняя — день, когда мы попали в Библиотеку, а вот третья — восемнадцать лет назад.
Мило. Теперь я не смогу утешать себя мыслью, что умереть дважды нельзя.
Взгляд бездумно сверлит даты, а я зачем-то пытаюсь все подсчитать. Отцу было двадцать пять, когда он пропал. Совсем немного. На несколько лет больше, чем мне сейчас.
На легких сжимается когтистая лапа, и я выпускаю из груди медленный выдох. Так не пойдет. Если даже титул вызывает ноющую боль под ребрами, то как я осилю сам текст?
Нужно перестать жалеть себя и отца. Нужно подойти к этому, как к отличной истории. Персонажи в книгах постоянно погибают, и редко это случается вовремя и справедливо. Я просто перестану думать. Перестану пытаться представить, как бы все могло сложиться. Идеальный план.
Он помогает мне собраться с духом и перелистнуть страницу. Взгляд бегает по строчкам, но я никак не могу сосредоточиться. Странное волнение рассыпается мурашками от кончиков пальцев до макушки. Ощущение такое, словно я прикасаюсь к чему-то запретному, но почти священному.
Страница за страницей, я даже начинаю понемногу втягиваться, но что-то незримое мешает. Я чувствую напряженную руку Эрика, которая держит книгу, но ни разу не слышала, чтобы он перевернул страницу.
Мысль цепляет сознание, и я прислушиваюсь к своим ощущениям, понимая, что все это время мне мешал сосредоточиться пристальный взгляд.
Буквы тут же разбегаются, перестав складываться в слова. Я опять кусала губы, пока читала? Опять мимика перестала поддаваться контролю и создавала на лице жуткие гримасы? Музы, нужно внимательнее следить за собой!
Удушливая волна смущения добирается до щек. Я быстро опускаю книгу и задираю голову, надеясь застать Эрика врасплох, но он и не думает скрываться. Не прячет взгляд, не пытается сделать вид, что поглощен чтением. Так и продолжает смотреть на меня, сохраняя на губах легкую улыбку, и весь запал исчезает.
А что я вообще собиралась сделать? Запретить ему смотреть на меня? Сказать, что это некрасиво? Признаться, что меня это смущает? К пегасам.
Немая сцена не оставляет мне шансов на адекватную реакцию. Губы вздрагивают, и я выдаю нелепое жалобное:
— Что?
Эрик пожимает плечами и как ни в чем не бывало заявляет:
— Ничего. Мне просто нравится на тебя смотреть.
Готовность отбивать упреки в том, что я недостаточно внимательно читаю, рассыпается. Сердце замирает на мгновение и ускоряется. Я жалобно хлопаю ртом и закрываю его.
Не могу перестать пялиться на Эрика. Понимаю, что пауза затягивается, но просто не могу отвести взгляд, а он, как назло, даже не пытается помочь. Мог бы хотя бы ради приличия отвернуться и уставиться в свою книгу.
Но он смотрит на меня в ответ, сохраняя невозмутимую легкую улыбку, пока наконец не приподнимает руку. Пальцы замирают возле моего лица на мгновение, а потом он заправляет за ухо выбившуюся прядь волос. Пока я стараюсь пережить это крошечное прикосновение, от которого по телу разносятся мурашки, Эрик тянет меня к себе и упирается губами в макушку.
Я даже дышать перестаю. Прикрываю глаза, впитывая в себя каждое мгновение, а, когда он отстраняется, мне остается только уткнуться в книгу.
Уверенность в том, что после этой странной сцены я не смогу разобрать ни слова, растворяется через пару минут. Все барьеры, страхи и мысли, мешавшие до этого, исчезают, не выдержав натиска безмолвной, но физически ощутимой поддержки.
Я листаю страницу за страницей. События сменяют друг друга слишком быстро. Едва ли хоть одну книгу до этого я читала с такой же скоростью, при этом не пропуская ни слова, вникая в каждую строчку.
Младенчество, детство, подростковый возраст, посвящение. У отца все получалось так легко и играючи, словно он был рожден, чтобы стать великим книгоходцем. Младший Совет, бесконечные задания, работа с утечками, обучение младших.
Все так гладко и красиво, что в груди невольно зарождается и пульсирует болезненный узелок — и у меня все могло бы сложиться именно так, — но я отгоняю его, напоминая, что просто читаю хорошую историю.
А там — смерть моего дедушки, быстрая и внезапная. Событие, меняющее слишком многое. Пост Главы Академии в двадцать, полная отдача работе, бессонные ночи и бесконечные мысли о том, как все сделать хорошо и правильно, как помочь большему числу людей, что нужно исправить и внедрить.
Вознесс не обманул, когда говорил, что отец всегда старался помочь тем, кто к нему обращался. Я своими глазами убеждаюсь в этом, причем неоднократно. И его безудержное желание докопаться до истины, отказ довольствоваться малым, неуемная потребность совершить прорыв — вот, что заставило отца искать истоки книгоходства.
Он даже не понимал толком в начале пути, что искать и как. Методично пробовал и ошибался, но никогда не сворачивал с пути.
А потом познакомился с мамой. Я читаю о девушке по имени Маргарита, но не узнаю в ней маму. Это словно другой человек — жизнерадостный, добрый и веселый. Я могу понять их обоих. Они не могли не влюбиться.
Мысли путаются и обрываются. Строчки плывут перед глазами. На мгновение в сознании рождается ужас — вдруг я начала проваливаться в книгу, — но он исчезает, прячась под утягивающей темнотой.
Она побеждает и любопытство, и страх, и все остальное, накрывая пуховым одеялом усталости. Сквозь сон я чувствую, как кто-то аккуратно вытаскивает из моих пальцев книгу, подхватывает меня, куда-то перенося, а потом накрывает пледом.
Последнее, что я помню, — аккуратный легкий поцелуй в щеку, но это, скорее всего, обрывки чудесного сна.