Закон треснувшего корешка. Великая Библиотека

Маленький островок посреди чужой неприветливой столовой не спасает от странных взглядов, но то, что на нас пялятся книгоходцы из Организации — меньшая из проблем. На фоне ведущий по телевизору сухо рассказывает сводку местных новостей, и его голос смешивается с голосами книгоходцев. Я пытаюсь сосредоточиться на этих звуках, но в итоге не слышу ничего, и становится только хуже.

Берт сверлит меня насмешливым, но таким понимающим взглядом, что становится тошно. Я едва запихиваю в себя сырники, чтобы хоть как-то отвлечься. Рада поступает умнее. Она посматривает на меня то и дело, но хотя бы иногда позволяет выдохнуть и не придумывать оправдания.

Хотя за что я должна оправдываться, музы? Почему перед ними?

Воткнув в сырник вилку, я раздраженно выдыхаю. Пусть Рада не сверлит меня взглядом, но красноречивая улыбочка на лиловых губах скручивает внутренности.

Это несправедливо. Почему я одна отдуваюсь, если ушли мы с вечеринки вчера вместе? Где носит Эрика? Было бы очень мило с его стороны, раздели он со мной этот чудовищный требовательный напор.

— Как вечер прошел? — взмахнув ложкой, как бы невзначай бросает Рада, разрушая шансы на спокойствие.

Все-таки этой темы не избежать. Музы, ладно. По крайней мере, они мысленно не проклинают меня, как это было с Матвеем. Жаль только, я не смогу утолить их любопытство красочной историей.

Не поднимая голову, я пожимаю плечами, буркнув:

— Нормально.

Понятия не имею, зачем оттягиваю неизбежное, но мне действительно больше нечего сказать. Друзья этого явно не понимают. Выжидательные взгляды впиваются в меня, и даже Рада перестает делать вид, что у нас обычный завтрак.

— Что? — не выдержав, я откладываю вилку, стукнув о бортик тарелки. — Чего вы ждете?

Берт наклоняется над столом, радостно улыбаясь — пегас его знает, что приводит его в такой восторг, — и протягивает:

— Да ладно тебе, Тея. Мы же видели, что вы с Эриком вместе ушли.

С чего вообще они взяли, что я собираюсь это обсуждать? Даже если бы все было так, как они себе нафантазировали, я бы не стала рассказывать. Или стала бы? С друзьями ведь делятся таким? Я понятия не имею, и эта растерянность только сильнее выводит из себя.

— Да, ушли, — сощурившись, с нажимом протягиваю, пытаясь спрятать выпячивающиеся раздраженные нотки. — И что с того?

Берт закатывает глаза и обрушивается обратно на стул, смерив меня таким понимающим взглядом, что сводит желудок. Рада пожимает плечами и, облизнув ложку, спокойно уточняет:

— Чем занимались?

Мне даже становится интересно, как бы я должна была ответить на этот вопрос в другой ситуации. Как они себе это представляют?

Мысль о том, что правда — самый неожиданный вариант и наверняка сотрет эти раздражающие ухмылочки с их лиц, выталкивает из меня:

— Читали.

Повисшая над столиком тишина хрустит. Я наслаждаюсь ей, едва сдерживая дергающиеся уголки губ, и прикрываю глаза, когда Берт фыркает и бормочет:

— Читали? Вы это так называете?

Музы милостивые, я сейчас его убью. Распахнув глаза, я возмущенно открываю рот и стискиваю вилку, процеживая:

— Да, мы называем чтение чтением, невероятно, правда? Я открыла книгу, смотрела в нее и составляла из букв слова, а из слов предложения. Очень увлекательно. Попробуй.

Темные брови недоверчиво приподнимаются. Берт смотрит на меня, покачивая подбородком, словно не верит ни одному слову. А вот Рада усмехается и пожимает плечами, легко выдыхая:

— Это мило, Тея. Как считаешь? — не дождавшись моего ответа, она откладывает ложку и добавляет. — Если тебе нужны были какие-то доказательства, то вот они. Эрик обычно предпочитает одиночество, но, кажется, в его правилах появились исключения.

Я бы поспорила. Заявила, что Эрик пошел со мной, потому что так будет лучше для Академии — чем раньше я прочитаю книгу отца, тем раньше мы узнаем что-то полезное о Библиотеке и сможем предпринять хоть что-то. Но я сама в это больше не верю.

Кроме книг ведь было что-то еще. Маленькие аккуратные фразы. Мягкие короткие прикосновения. Его губы, уткнувшиеся в мою макушку.

Вздохнув, я отрешенно киваю:

— Ладно. Что-то происходит. Я хорошо провела вечер и просто надеюсь, что Эрик тоже.

— О, не переживай, — отмахивается Рада, улыбаясь. — Если бы ему что-то не понравилось, он бы ушел.

Ни на мгновение не сомневаюсь. Это вполне в его духе. Может, это действительно важное доказательство.

— Что читали хоть? — поняв, что никаких подробностей не будет, уточняет Берт.

— Я читала книгу отца, — схватившись за вилку и ковыряясь в сырниках, отвечаю я. — Не то чтобы нашла что-то полезное, но я продвинулась достаточно далеко. Как только узнаю что-нибудь, сразу же вам скажу.

Рада накрывает мои пальцы ладонью и ободряюще кивает, заглядывая мне в лицо:

— Конечно, Тея. Ты молодец.

Очередная незаслуженная похвала взращивает во мне желание все бросить и бежать в комнату. Читать, пока я не найду чудесное спасение или пока буквы не начнут плыть. Делать хоть что-то, чтобы поскорее вернуть все на свои места.

В комнату никто меня вот так не отпустит, поэтому я открываю рот, чтобы поблагодарить Раду за поддержку, но она отдергивает руку и резко оборачивается, вскинутой ладонью призывая нас к тишине.

Проследив за ее взглядом, я утыкаюсь в экран телевизора, и неприятные мурашки рассыпаются вдоль позвоночника. В новостях показывают кадры с места преступления — перевернутая разрушенная мебель, жуткий беспорядок и красноречивые пятна на полу.

Я помню, как выглядела моя квартира, когда я была там в последний раз, так четко, словно это произошло вчера. Картины очень похожи. Наверное, на кого-то напали.

— ... удалось обнаружить тела всей семьи — родители и двое детей тринадцати и семнадцати лет. Ведутся...

— Я знаю ее! — резко развернувшись, заявляет Рада. В серых радужках мелькает напряженная мысль, сливаясь с тоской и скорбью. — Ты тоже должен ее помнить, Берт. Эва Акилина, она прошла испытания и ушла из Академии к родителям. Они всей семьей решили не участвовать в жизни Академии.

Берт сводит брови, задумчиво почесывая переносицу, а я не могу отвести взгляд от телевизора, хотя страшные кадры уже сменились диктором. Звук сообщения все-таки заставляет оторваться от экрана, и я невольно хмурюсь, наблюдая за Бертом.

Смена эмоций на его лице происходит моментально. Он морщится, открывает рот, а потом вскакивает, выпаливая:

— Срочное собрание. Что-то случилось.

Вдоль позвоночника пробегает холодок. Я вскакиваю вместе с Радой, и мы торопливо выбираемся из столовой.

Неужели ничего не может не случаться хотя бы сутки?

***

Госпожа Русак позаботилась о том, о чем все они умудрились забыть, ясно показывая, что каждому из Младшего Совета еще стоит набраться опыта и дисциплины. Она не забыла о прямых обязанностях даже тогда, когда само существование Академии встало под угрозу.

Как уже позже понял Эрик, она отправила небольшую группу книгоходцев в Академию забрать самое необходимое и сохранившееся из лабораторий, и те принесли карту утечек, сразу же восстановив график дежурств.

Эрик собирался позавтракать — он проснулся рано и хотел насладиться одиночеством, прокручивая в голове приятные моменты вчерашнего вечера, — но в коридоре на него налетел Гер. Вид у того был безумный и всклокоченный.

— Слава музам! — Гер резко выдохнул и вцепился в руку Эрика. Тот едва переборол желание ее выдернуть. — Людей не хватает! Катастрофа! Мы не справляемся! С утечками беда!

Вникать Эрик не стал. Рассуждать и выяснять детали нужно, когда на это есть время. Сейчас времени не было. Была работа.

Прежде чем получить информацию о месте и утечке, он попросил Гера не втягивать в это Теодору, Берта и Раду — пусть отдохнут хотя бы один день. Гер подозрительно легко согласился, отмахнулся и буркнул, что Организация поможет справиться и «без этих трех героев, а Рада вообще таким не занимается».

Фраза Эрику совершенно не понравилась, но обдумывать ее он не стал. Получил небольшой набор оружия — пистолет, пару обойм, кинжал и жалкие крохи взрывчатого порошка, — и поспешил в указанную точку через карту.

Эрик всего на десяток секунд оказался в комнате с картой утечек, но этого вполне хватило, чтобы понять, что дела обстоят паршиво. Красные точки пульсировали на карте яркими вспышками в таком количестве, что Эрик сбился со счета после десяти.

Ни о какой команде речи не шло. Работать пришлось в экстренном режиме, но Эрик знал свое дело. У него ушло чуть больше четверти часа на водяного прямо посреди парка — повезло, что погода не располагала к прогулкам, — банши отняла больше времени, а гигантский паук почти смог его прикончить, но Эрик справился.

С таким напряженным режимом они еще не сталкивались. Эрик выдохнул, собираясь присесть прямо на асфальт посреди улицы, но телефон пиликнул, показывая сообщение от Гера. Тот не давал ни минуты отдыха — стоило Эрику справиться с одной утечкой, как он тут же получал новые координаты.

Жаловаться некому, да Эрик и не привык таким заниматься. Стерев со лба пот и кровь, он раскрыл карту и, сосредоточившись на нужной точке, начал вчитываться в описание места. Через мгновение его уже утянуло в водоворот красок, а потом ноги врезались в землю.

Эрик спешно распахнул глаза, озираясь. Работать с утечками, толком даже не зная, с чем придется столкнуться, — плохая тактика, но Гер не утруждал себя подробностями. Наверное, времени не хватало. Единственное, что он удосужился сообщить, — что к этой утечке уже направлен еще один книгоходец.

Вокруг стояла идеальная тишина. Сквозь высокие толстые деревья вдалеке проглядывался парк, и Эрик мысленно выругался. Что за день такой? Почему все решили разбрасывать поврежденные книги в таких странных местах, рядом с большими скоплениями непросвещенных? Сговорились что ли?

Он осмотрелся, но не увидел ничего, что стоило бы внимания. Со стороны парка не доносилось ни криков, ни шума, значит, едва ли проблема там. Может, второй книгоходец уже справился?

Полагаться на случай непрофессионально, поэтому Эрик вздохнул и, опустив пистолет, двинулся вперед, вглубь леса. Как бы он ни старался прислушиваться, ни один звук не говорил, что что-то идет не так.

Деревья начали редеть, и Эрик присмотрелся. Через десяток шагов раскинулась поляна. Он двинулся к ней, стараясь не издавать ни звука, но веточки под ногами предательски похрустывали.

Поначалу ему показалось, что на поляне никого. Эрик нахмурился и шагнул на нее. Тело инстинктивно напряглось, и только через мгновение он понял, что его смутило. Посреди поляны лежало тело мужчины. На шее тянулся длинный порез, рубашка намокла и липла к телу.

Эрик выдохнул и торопливо приблизился, всматриваясь в бледное лицо. Вряд ли книгоходец, которого сюда отправили. Эрик видел этого мужчину впервые, ему не меньше тридцати. Значит, непросвещенный? Все-таки опоздали.

Сглотнув, Эрик собрался присесть на корточки возле тела, но позади, подозрительно близко, раздался низкий женский голос:

— Где вы сеете пшеницу?

Эрик мгновенно развернулся, вскидывая руку с оружием. Взгляд тут же уткнулся в высокую женщину с белыми волосами под черной косынкой, одетую в белый сарафан. Красивые черты лица приковывали взгляд, и косу в руках Эрик заметил гораздо позже.

Женщина не спешила нападать. Она свела светлые брови и наклонила острый подбородок, словно действительно ждала ответ. Эрик лихорадочно перебирал в голове варианты. Полудница? Такое не часто встретишь. Он ни разу с ними не сталкивался. Что против нее поможет?

Так и не дождавшись ответа, женщина недовольно поджала пухлые губы и спросила:

— Как вы ее сеете? Расскажи.

В голове разливалась пустота. С ней надо разговаривать? Нельзя отвечать? Пока Эрик пытался вспомнить хоть что-то, женщина сузила большие светло-карие глаза и прошипела:

— Не знаешь?

Угроза в голосе заставила Эрика вскинуть руку. К пегасам. Раз у него нет ответа, придется импровизировать.

Женщина ринулась на него, замахиваясь. Палец дернул спусковой крючок. Пуля попала в грудь, чуть ниже ключицы, но на белой ткани появилось только отверстие. Даже кровь не проступила.

Полудница яростно сощурилась и стиснула косу. Пистолет бесполезен. Эрик сунул его за пояс, выхватывая кинжал — тоже сомнительное оружие, но лучше, чем ничего.

Солнечный блик на металлическом острие успел предупредить как раз вовремя. Тело инстинктивно отреагировала на замах, и Эрик отпрыгнул в сторону, вскидывая руку с кинжалом. Взгляд метнулся к точке, где только что стояла полудница, но Эрик ее не увидел.

Спасло легкое дуновение сзади. Он резко обернулся и отпрянул в сторону, но острие косы полоснуло по щеке. Кожу обожгло болью, и горячая кровь хлынула вниз, стекая по подбородку. Отлично, она еще и перемещается при помощи магии. Словно попал в какую-то сложную компьютерную игру.

Вывернувшись, Эрик прикинул шансы, и неутешительные выводы заставили вскинуть свободную руку. На ближней дистанции он проиграет. Магия должна помочь.

Сосредоточившись, Эрик отскочил назад, мысленно посылая магическую волну в женщину. Та ринулась на него, словно ничего и не почувствовала. Разве что легкий ветерок дернул длинные белые волосы, и Эрик мысленно выругался.

Что за день такой? Слава музам, хотя бы с водяным и пауком магия помогла. Теперь придется справляться самому.

Пытаясь сохранить дистанцию, Эрик прокручивал в голове варианты. Должно быть что-то, чего она боится. Какое-то средство, которым легко можно победить полудницу. Какое, музы? В сознании предательски разливалась пустота.

Дыхание постепенно сбивалось. Кое-что Эрик знал наверняка — в игре на истощение он точно проиграет вымышленной нежити. Вечно держаться на расстоянии не выйдет. Нужно какое-то срочное решение, но оно никак не приходило.

Святая вода! Точно, против полудницы отлично работает святая вода, только вот он не додумался прихватить с собой ни одного пузырька.

Стоило мысли вспыхнуть в голове, как перед лицом Эрика мелькнуло белое. Он не понял, как женщина оказалась так близко. Успел только вскинуть руку, защищаясь от лезвия косы, но удара не последовало.

Древко косы врезалось в его ноги, подгибая колени. Досада и злость на себя перекрыли боль от удара. Мир вздрогнул и уплыл. Эрик обрушился во влажную траву, и вид нависшей над ним белоснежной фигуры, вскинувшей руки, отрезвил.

Он перекатился набок — быстрое инстинктивное движение спасло ему жизнь. Лезвие косы резануло по левому плечу, оставляя длинную глубокую рану. Острые иглы боли вцепились в сознание, плечо вспыхнуло. Толстовка тут же прилипла к коже.

Эрик рвано выдохнул, судорожно оценивая обстановку. Отмахиваясь от пульсирующей острой боли, он дернулся наверх, собираясь подняться, но неумолимая сила толкнула его обратно.

Полудница прижала его весом своего тела. Откуда в этой красивой хрупкой женщине столько сил, Эрик не понимал, но поднял руку как раз вовремя, чтобы лезвие кинжала с лязгом столкнулось с лезвием косы в опасной близости от его шеи.

Челюсти стиснулись. Давление не ослаблялось ни на мгновение. Запястье сводило, и Эрик схватился за него второй рукой, пытаясь отсрочить неизбежное. Ничего не выражающее бледное лицо и белые волосы угрожающе нависали над ним, предвещая скорую смерть.

Горячая капля стекла по виску. Эрик вцепился в рукоятку кинжала, игнорируя растекающуюся по телу парализующую боль. Выдохи выходили из груди рывками. От напряжения подрагивали губы. Он уже чувствовал прикосновение холодного металла к коже. Еще минуту, может, две он продержится, а потом последний рывок оборвет сопротивление.

Даже забавно. Эрик никогда не сомневался, что его жизнь закончится примерно так — когда работаешь с утечками, не надеешься на чудо. Статистика — вещь неумолимая. Но сейчас? Когда они буквально окружены чудовищными врагами, которых никак не победить, когда есть столько шансов погибнуть, его прикончит полудница из какой-то книжки? Просто смешно.

Тканный белый рукав зацепил лицо Эрика. Он дернулся наверх, но не смог двинуться, придавленный к земле и вынужденный тратить остатки сил, чтобы удерживать лезвие косы.

Его подвела самоуверенность. Не зря обычно с утечками работали в команде. Берт рядом оказался бы очень кстати. Он все-таки специализируется на утечках, наверняка бы быстрее сообразил, что можно сделать. Планирование и тактика — не его сильные стороны, но импровизирует он отлично, хоть и рискованно.

Как и Теодора. Она бы тоже помогла. Наверняка выкинула бы что-то совершенно непредсказуемое и нарушающее тысячу правил, но сделала бы все, чтобы спасти его. Да, она бы определенно выбрала какую-нибудь совершенно безумную тактику и рискнула бы жизнью. Слава музам, что ее здесь нет.

Онемевшие пальцы свело. Кисть дрожала. Эрик старался не дышать и не глотать — каждое самое крошечное движение вдавливало острое лезвие в шею, оставляя неглубокую — пока — царапину.

Взгляд зацепился за отчужденные холодные глаза женщины. Карие. Похожи на глаза Теоддоры. Только у нее в радужках разбросаны зеленые крапинки, а взгляд всегда переполнен эмоциями. Она совершенно не умеет их скрывать, хотя упорно пытается.

Эрик закрыл глаза. В памяти вспыхнули медные волосы, смущенная улыбка и мягкий запах жасмина. Он вспомнил, как вдыхал его вчера, стараясь скрыть, как удовольствие рассыпалось под кожей. Идиот. Нужно было сказать ей все вчера.

Нет, к пегасам. Так он только причинил бы ей боль. Глупо давать надежду, которая может оборваться вместе с жизнью. В их положении это верх неосмотрительности.

Рука дрогнула, позволяя лезвию продвинуться еще немного. Эрик выдохнул, напрягая окаменевшие мышцы. Еще одно воспоминание. Утонуть во вчерашнем вечере — отличный момент, чтобы умереть.

— Эй, дамочка, — резкий насмешливый голос разрушил воспоминание и ворвался в сознание, заставляя распахнуть глаза.

Полудница вздрогнула, но не ослабила давление, зато обернулась. В ее лицо брызнула прозрачная жидкость, а через мгновение оглушительный скрежещущий визг затопил. Уши заложило.

Эрик подавил желание зажмуриться, наблюдая, как груда белого растворяется в воздухе. Давление исчезло, и острие кинжала дернулось вверх, но прорезало пустоту.

Воздух втянулся в легкие, компенсируя нехватку кислорода. Эрик вскинул руку, утирая со лба пот и кровь, и приподнялся на локтях. Открывшаяся картина заставила застыть и слепо уставиться на книгоходца, который безразлично перекидывал из одной руки в другую пустой бутылек из-под святой воды.

Он спятил. Определенно. Сошел с ума и видит невозможное.

— Во имя муз, только не надо этих взглядов, — Матвей театрально вздохнул и откинул со лба волосы, наклоняя голову. — Я бы с радостью понаблюдал, как полудница вспорет тебе горло и вытащит внутренности, но есть нюанс, — он поморщился и, выдержав интригующую паузу, добавил. — Птичка расстроится. Будет плакать и страдать, а я не хочу видеть ее слезы.

У Эрика дернулась бровь. Он встал, игнорируя пульсирующие тяжестью и болью мышцы, и отряхнулся, хмуро предполагая:

— Ты, должно быть, не подумал об этом, когда решил отдать своему отцу ее брата.

Сложно сказать, действительно ли Матвей лгал. Как бы Эрик ни хотел обвинить его во всем, в чем только можно, в одном он был уверен точно — Матвей действительно готов позаботиться о Теодоре. Просто понимание заботы у него своеобразное.

Все это, конечно, не отменяло того, что Матвей полный ублюдок.

Словно подтверждая скользнувшие в голове Эрика неприятные мысли, Матвей поморщился и протянул:

— Знаешь, кому-то приходится выбирать неизбежное зло и жертвовать другими. Полагаю, ты бы пытался спасти всех и в итоге всех потерял. Я же выбрал ее жизнь.

Эрик стиснул челюсти. Спокойствие в голосе Матвея раздражало сильнее обычного. Почему вообще они разговаривают? К чему диалоги, когда хочется хорошенько врезать?

Сдерживаться становилось сложнее, но Эрик скрестил руки на груди и, отбросив эмоции, холодно плюнул:

— И все равно облажался.

Нельзя прикрываться благими намерениями, когда Тее все равно пришлось нырнуть в идиотскую книгу, столкнуться с чокнутой богиней и получить кинжал в живот. Матвею придется признать, что он выбрал неверную тактику.

Зачем вообще Эрику что-то доказывать?

Признавать ошибки Матвей не собирался. Он закатил глаза и насмешливо фыркнул:

— Говорит человек, который бросился на полудницу без святой воды. Специалист по утечкам, который не знает, что делать. Академия обречена, если ты один из лучших.

Удобно. Зачем признавать свои ошибки, если можно указать на чужие?

Эрик раздраженно поморщился. А что ему оставалось делать? Он привык действовать по плану и предусматривать все возможное, но иногда реальность выдвигает свои условия. У него не было ни шанса избежать драки.

— А ты всегда с собой таскаешь святую воду? — скептически уточнил Эрик.

Корчит из себя самого умного, а сам с утечками сталкивается чуть ли не впервые в жизни. Система для того и создана, чтобы сначала выяснить, с кем именно придется сражаться, и, исходя из этого, планировать действия. Матвей не заметил, что у них тут экстренная ситуация и приходится метаться от утечки к утечке?

Ленивое движение плечами укололо раздражением. Матвей легко признался:

— Нет, конечно, но я проанализировал ситуацию. Пришлось найти ближайшую церковь и достать святую воду вместо того, чтобы вступать в заранее проигранную драку, — он осмотрелся и двинулся в сторону от Эрика, хмурясь. — А это кто?

Эрик повернулся, уставившись на тело. Теперь очевидно, что это непросвещенный. Все-таки они опоздали. Музы, так вот оно что.

— Непросвещенный погиб, пока ты ходил, — брезгливо процедил Эрик, смерив Матвея холодным взглядом. — Лучше уж драться, зная, что в это время никто другой не пострадает. Хотя бы попытаться спасти тех, кто не сможет себя защитить.

Смешок резанул по сознанию. Матвей остановился возле тела, рассматривая его, и бросил:

— Как благородно, — едкого тона хватило, чтобы за грудиной разлилась волна пульсирующей яростной злости, а Матвей продолжил, обернувшись и смерив Эрика насмешливым взглядом. — Тогда бы здесь сейчас лежало три тела. Умирать вместе, конечно, романтично, но не с тобой. Уж прости.

Удобная безотказная логика. Идеальная для того, кто всегда выбирает спасать себя, а не думать о других. Логика трусов и лицемеров.

Эрик сузил глаза и процедил:

— Возможно. Или непросвещенный бы выжил. Но этот вариант уже не такой удобный, верно?

Матвей сегодня показывал чудеса сдержанности. Он развернулся всем корпусом, потеряв интерес к телу, и смерил Эрика уставшим безразличным взглядом. Даже голос стал спокойным, хотя издевательские нотки все еще проскальзывали:

— Честно говоря, мне плевать, что там с непросвещенными.

К пегасам. Он даже не пытается выкрутиться. Да и зачем? Едва ли он планирует произвести впечатление на Эрика. Это только перед Теей Матвей будет делать вид, что его заботит хоть кто-то еще, кроме него. Слава музам, Тея не дура и больше не поведется на эту чушь.

— Что вообще тогда ты тут делаешь? — Эрик все-таки озвучил вопрос, который мучал его с того момента, как только он увидел Матвея. — Скучно стало?

Нелогично. Матвею будто заняться нечем. Мог бы сидеть в своем злодейском кабинете и строить несбыточные планы по возвращению Теодоры или думать, как бы еще испортить жизнь всем остальным.

Матвей вздохнул и покачал головой. На Эрика он смотрел так, словно тот был маленьким неразумным ребенком, не способным понять элементарные вещи.

— Знаю, ты к такому не привык, но давай немного подумаем, — издевательски вскинув брови, предложил он. Эрик едва преодолел порыв броситься на Матвея. — Если бы я не отправил Организацию разбираться со всем этим дерьмом, птичка бы уже носилась по городу, сражаясь с кучей утечек. Музы его знают, что бы с ней могло случиться. Запретить ей рисковать не в моих силах — да и вряд ли хоть в чьих-то, — но хотя бы от этого я ее могу оградить.

Организация никогда не работала с утечками. Если у кого-то и есть опыт, то у тех, кто в свое время предал Академию и переметнулся на другую сторону, но едва ли многие их них остались в живых. Матвей отправил их, зная, что кто-то не вернется. Наверняка поэтому и сам не остался отсиживаться в кабинете. Может, не такой уж он и идиот, как все это время думал Эрик.

— Какая потрясающая забота, — фыркнул Эрик, хотя в груди тревожно кольнуло.

Плевать, почему Матвей это делает. Плевать, что он там себе придумал. Эрик не будет об этом думать.

— Именно, — растеряв всю насмешку, резко кивнул Матвей. — И меня не волнует, что вы этого не понимаете. Тея поймет рано или поздно. Остальное не важно.

Психопат. Музы, если они оба доживут до конца этой истории с Библиотекой, Эрику придется ему объяснить, что нужно оставить Тею в покое. А пока... пока придется мириться с его существованием.

Тяжело, но нужно думать наперед. Думать о последствиях. Повторять себе, что время для конфликтов не самое подходящее. Им и так с лихвой проблем хватает.

— Мило поболтали, — усмехнулся Матвей. — Но я бы посоветовал тебе возвращаться. Русак хочет всех видеть. Нам нужно быть на собрании.

Не дожидаясь ответа, он вытащил из-за пояса джинсов карту, развернул ее и через минуту уже исчез, оставляя Эрика осознавать сказанное.

Собрание, Русак. Видимо, проблема с утечками серьезная. Нужно поторопиться. Все остальное подождет.

Выбросив из головы Матвея и все, что с ним связано, Эрик рывком вытащил свою карту и, раскрыв ее, отыскал здание Организации. Через десяток секунд на поляне его уже не было.

***

Каждый шаг, приближающий нас к кабинету, отдается пульсирующим напряжением. Что такое снова могло стрястись?

Берт открывает дверь, и Рада влетает в кабинет первая, а я тут же проскальзываю за ней. Взгляд быстро пробегает по комнате, отметая неважные детали — выставленные полукругом стулья, знакомые лица книгоходцев из Академии, госпожу Русак, господина Маркова, людей из Организации. Все напряженно переговариваются, только Матвей расслабленно откинулся на спинку стула и сразу же подмигивает мне.

Я бы закатила глаза или послала его к пегасовой матери, но взгляд добирается до Эрика, и все мысли мгновенно вылетают из головы. В груди что-то испуганно скребется, из легких вырывается сдавленный выдох. Закручивающееся напряжение доходит до пика, толкая меня в сторону Эрика.

Не представляю, как можно получить все эти ссадины и раны. Эрик выглядит так, словно сцепился по меньшей мере с дюжиной утечек — пара синяков на лице, ссадина на щеке и запекшаяся кровь на затылке пугают не так сильно, как длинная царапина на шее и мокрая от крови толстовка.

— Во имя муз, что случилось? — оказавшись рядом, я даже не пытаюсь спрятать звенящий в голосе страх.

Эрик поворачивается как раз в тот момент, когда я подхожу. Он облизывает губы и поводит подбородком. Уже собирается заявить, что все в порядке, но я не дожидаюсь нелепых отговорок и, не задумываясь, прижимаюсь к нему, облегченно комкая толстовку на спине.

Он выглядит потрепанным, но живым. Это самое главное. Он в порядке, может разговаривать и двигаться. Остальное мы исправим.

От толстовки пахнет кровью и потом, и отдаленные древесные нотки едва проникают сквозь эту смесь. Щека трется о грязную ткань, а Эрик все же прижимает меня к себе, аккуратно касаясь между лопаток. Его грудная клетка двигается медленно и размеренно, отгоняя остатки ужаса. Я вслушиваюсь в мерный стук сердца, начиная успокаиваться, но резкая мысль сметает зачатки умиротворения.

Как это могло произойти? Встреча с библиотекарями едва ли закончилась бы парой ссадин и ран, да и в Организацию они проникнуть не могут. Эрик не идиот, чтобы выходить в запрещенные часы. Да он вообще не должен выходить. Значит, это случилось здесь. Какого пегаса?

Оттолкнувшись от Эрика, я выскальзываю из его рук и резко разворачиваюсь. Взгляд тут же сталкивается с пристальным зеленым. Лицо Матвея не выражает ни единой эмоции, а я шагаю в его сторону и сплевываю:

— Ты! Какого пегаса ты вытворяешь? — на мгновение он приподнимает брови, но этой уловкой меня не обмануть. — Сколько можно? Почему ты не можешь просто перестать? Какой во всем этом смысл? Ты...

— Тея, стой, — Эрик дергает меня за локоть, пытаясь что-то сказать, но я не готова слушать.

Кто еще это мог сделать? Единственный человек, которому плевать на остальные проблемы, который готов устроить личные разборки даже в такое непростое время, это Матвей. От него вполне стоит ожидать чего-то подобного. И я не собираюсь закрывать глаза на его безумные выходки.

Может, мне стоит всерьез отнестись и к его угрозам про перерезание глоток?

Выдернув локоть, я бросаю на Эрика быстрый взгляд и дергаю головой. Слова сыпятся неуемным потоком:

— Нет, ничего подобного. Почему я должна молчать? Если он не понимает, если никак не может осознать, что все это бессмысленно, то я ему объясню еще несколько раз. Столько, сколько потребуется, чтобы до него наконец дошло, — развернувшись к Матвею, я раздраженно морщусь — его любопытный взгляд, словно он действительно удивлен, только сильнее разносит по телу злость. — Хватит, ясно тебе? Прекрати. Мы ведь уже все обсудили. Когда ты уже поймешь наконец, что так ничего не решить? Хватит все вокруг разрушать.

Захлебнувшись словами, я перевожу дыхание, только поэтому сделав паузу. Раздражение пульсирует в висках. Я не понимаю, зачем Матвей так поступает, но это не так страшно. Гораздо хуже, что я ничего не могу с этим сделать. Сколько бы я ни говорила, ни кричала, ни умоляла и ни угрожала, он все равно будет вытворять все, что пожелает.

Неужели действительно так сложно остановиться? Неужели он не видит, что все становится только хуже?

Матвей дергает ворот рубашки, и этот непривычный жест заставляет осечься и сдержать новую волну возмущений. Пока я растерянно всматриваюсь в его лицо, Матвей возвращает самообладание. Губы растягиваются в ленивой самодовольной улыбке, и он приподнимает брови, неспешно проговаривая:

— Мне, конечно, льстит, что ты такого высокого мнения о моих способностях, птичка, — он подмигивает мне, а меня передергивает, — но в этот раз придется тебя разочаровать. Это не я. Я и пальцем не тронул твоего скучного занудного друга.

Это нелепо. Просто смешно. Матвей может сколько угодно изображать спокойствие и прятать признаки лжи, но я не идиотка. Мне не нужны его признания, чтобы понять, что произошло.

Пальцы стискиваются в кулаки, и я сплевываю, поджав губы:

— Лжец! Когда ты уже поймешь, что чего-то добиться можно только правдой? — Матвей открывает рот, чтобы бросить что-то наверняка очень забавное и едкое, но я не хочу его слушать. Обернувшись к Эрику, я требовательно уточняю. — Он ведь врет, да?

Мрачный медовый взгляд сбивает с толку. Я теряюсь, напряженно вглядываясь в лицо Эрика, и не понимаю, почему он так на меня смотрит. Это больше, чем просто их разборки. Это уже просто переходит все границы. Я не собираюсь молчать.

Эрик скрещивает руки на груди и поджимает губы, медленно покачивая головой. Голос у него опускается, а слова прибивают меня к месту:

— Тея, хватит. Что ты делаешь? — Эрик замолкает, но через секунду все-таки сводит брови и наклоняется, уточняя. — Считаешь, я бы позволил какому-то придурку напасть на меня? И все?

Тревожная иголочка впивается в сознание. Я осторожно перевожу взгляд на Матвея и запоздало понимаю, что на нем ни царапины. Нет, если бы они подрались, было бы иначе.

Музы, какая я идиотка. Виноватый выдох вырывается из груди. Теперь я точно могу прочитать взгляд Эрика — его задели мои слова. Могу представить, как для него все это выглядит. Но дело ведь не в том, что я сомневаюсь в нем.

Шагнув к Эрику, я быстро касаюсь его локтя и сглатываю неуверенность. Слова путаются и уже не готовы так легко соскальзывать с языка:

— Нет, Эрик, конечно, нет. Я совсем не об этом. Просто, — объяснения даются труднее с каждым звуком, а насмешливый взгляд Матвея, который впивается в мою спину, только усложняет. — Просто от него вполне можно ожидать любую подлость. От него, не от тебя.

Я буквально слышу, как трещит протянувшаяся между нами хрупкая и тонкая нить доверия. Музы, я вовсе не этого хотела добиться. Эрик должен меня понять. Разве что сам не захочет ничего понимать.

Медовый взгляд неотрывно скользит по моему лицу, а я напряженно всматриваюсь в него в ответ, когда сзади раздается тяжелый вздох и театрально обиженный голос:

— И это я слышу вместо благодарностей. Уму непостижимо.

На лице Эрика проскальзывает мрачная тень, но я не успеваю ее распознать. Возмущение дергает меня в сторону Матвея.

Как он смеет говорить что-то о благодарности? За что его можно благодарить? Он сделал столько, что никакие благие поступки не искупят вину. Он не имеет права обвинять кого угодно из нас в отсутствии благодарности.

— О чем это ты? — яростно скрестив руки на груди, я заставляю себя остановиться и сверлю его раздраженным взглядом.

Матвей сужает глаза. Ленивое движение, которым он отбрасывает челку с лица, и легкая ухмылка больше меня не обманут. Я вижу напряженные челюсти и досадливо раздувающиеся ноздри.

Что это? Я действительно его задела? Невозможно. Он же не в состоянии услышать ни одну здравую мысль.

— Не бери в свою прекрасную головку, птичка, — отмахивается он, закидывая ногу на ногу.

Не могу поверить. Он собирается строить из себя жертву? Серьезно сделает вид, что обиделся?

На кончиках пальцев пульсирует магия, вымаливая разрешение вырваться. Губы подрагивают, и я едва сдерживаюсь. Так не пойдет. В поисках хоть чего-то, способного вернуть контроль над собой, я снова оборачиваюсь к Эрику, но лучше бы мне этого не делать.

На его лице застывает бесстрастная маска. Эрик смотрит даже не на меня, а куда-то сквозь, пальцы плотно сжаты в кулаки, а губы превращаются в тонкую белую линию. Я собираюсь спросить, что случилось, но Эрик бросает быстрый взгляд на Матвея и наконец перехватывает мой, четко проговаривая:

— Вообще-то он меня спас сегодня.

Меня словно оглушили. Я слышу слова, но никак не могу уловить смысл. Матвей? Спас Эрика? Нет, это совершенно исключено. Если он и сделал нечто такое, то только ради каких-то своих целей.

Сколько бы я ни таращилась на Эрика, ожидая пояснений или на крайний случай заявлений о том, что это шутка, он молчит. Смотрит на меня так, словно совершил непростительную ошибку, а я не могу понять, в чем проблема.

Ясно. Гер снова написал какой-то паршивый фанфик, где Матвей спасает Эрика, а я просто забыла, что нырнуло в него. Это все объясняет.

Пауза затягивается. Всех сидящих в кабинете словно парализовало. Даже те, кто особо не вникал в нашу маленькую перепалку, замирают, недоверчиво уставившись в нашу сторону.

Рот открывается и закрывается, отказываясь выпускать слова. Кажется, что бы я ни сказала, это будет полнейшим бредом, но и смотреть на Эрика, который словно извиняется передо мной за что-то, я не могу.

— Что? — с губ слетает самый идиотский вопрос, который я только могла задать. — От чего он тебя спас?

Матвей способен спасти только от своей чудовищной компании, да и то не всем так несказанно везет. Я отказываюсь верить, но Эрик облизывает губы, открывая рот, и отговорки исчезают.

Сказать он так ничего и не успевает. Дверь за спиной хлопает, и госпожа Русак вклинивается в наш разговор:

— Наконец-то. Раз все в сборе, вам придется прекратить этот спектакль, — я растерянно перевожу на нее взгляд, заметив подошедшего господина Романова, а госпожа Русак заявляет. — Думаю, ты получишь ответ на свой вопрос, Теодора. Как раз об этом мы и собирались поговорить.

Ворох предположений закручивает в безумном танце, сбивая с толку. Какую бы угрозу, снова нависшую над книгоходцами, я ни представила, поверить в то, что Эрик с ней не справился, а Матвей его спас, оказывается выше моих сил.

Я не могу удержать эту мысль. Она не укладывается в привычную картину мира, и я старательно отмахиваюсь от нее. Пока все рассаживаются по местам, я шагаю к Эрику и, утянув его на ближайший стул, вскидываю руку, аккуратно проводя пальцами по кровавой полосе на шее.

Подушечки пульсируют теплом и пачкаются алым. Рвущиеся наружу силы находят применение. Мне становится легче буквально через мгновение, а Эрик дергает головой, уставившись на меня.

— Не мешай, — предугадав его попытку сопротивляться, бросаю я.

Иногда неуемную гордость нужно спрятать поглубже и промолчать. Эрику придется смириться с тем, что я делаю. Если он готов принять помощь от Матвея, то потерпит и мою.

Пальцы добираются до края раны. Руки подрагивают, но я не убираю их. На месте пореза показывается бледная и слишком тонкая полоска новой кожи, но она скоро станет нормальной.

Подняв руку, я тянусь к порезу над бровью, снова пачкаясь в крови, и на этот раз Эрик уже не сопротивляется. Я прикасаюсь к его лицу, медленно водя пальцами по коже, и сосредоточенно смотрю только на постепенно исчезающую ссадину, но вцепившийся в меня взгляд все равно ощущаю.

Пусть Матвей смотрит. Что он там говорил? Исцеление — значимый подарок? Может, хотя бы так он сможет что-то понять.

Стряхнув кисть, я быстро выдыхаю. Нужна хотя бы минута перерыва — пальцы печет уже почти болезненно, но меня это не остановит. Отругав себя за слабоволие, я собираюсь продолжить прямо сейчас, но Эрик перехватывает мою руку и, быстро коснувшись губами пальцев, опускает ее, сжав ладонь.

От быстрого нежного жеста перехватывает дыхание. Сердце ударяет в грудину так сильно, что становится больно. По руке разливается теплая тяжесть, и я не пытаюсь ее вырвать. Кажется, сейчас придется подчиниться.

Он серьезно это сделал? Вот так запросто? Музы, я действительно в какой-то другой вселенной.

Не позволяя себе поверить в такое чудо, я выискиваю хоть какие-то подтверждения, осматриваясь по сторонам, и все-таки нахожу их. Выражение лица Рады красноречивее любых аргументов. Она распахивает лиловые губки в немом удивлении и улыбается, не сводя глаз с наших рук.

— Сегодня утром произошел критический всплеск утечек, — начинает госпожа Русак, одной фразой выгоняя лишние мысли. Желудок скручивает плохим предчувствием. — Мы смогли перенести часть оборудования для отслеживания утечек, чтобы выполнять наши обязанности и дальше, и обнаружили аномальное количество случаев. Такого не происходило с момента, когда из бестиария вырвалась целая орда утечек.

Голубой взгляд госпожи Русак красноречиво проходится по нам. Она приподнимает тонкие брови и дергает бисерное колечко на пальце, продолжая:

— Реагировать пришлось быстро, исходя из тех ресурсов, которыми мы обладали. Академия благодарна Организации за помощь, — она посылает Матвею деловитый взгляд, а меня словно опускают в ледяную прорубь. Во рту пересыхает, а насмешливый жест Матвея, показывающий, что он всегда к нашим услугам, только усиливает желание раствориться и исчезнуть из кабинета. — В этот раз мы справились. Да, с жертвами как со стороны книгоходцев, так и со стороны непросвещенных, однако нам удалось предотвратить катастрофу и устранить все утечки.

Музы, жертвы? Мы не можем допускать жертвы. Академии еще долго придется оправляться от удара библиотекарей, у нас просто нет столько людей.

Секундная догадка дергает подбородок, заставляя посмотреть на Матвея. В кабинете все, кто обычно посещает собрания со стороны Академии. Я не вижу, чтобы кто-то плакал или выглядел так, словно потерял товарища. Жертвы со стороны Организации? Зачем Матвей это допустил?

— Почему нам не сообщили? — возмущенно вскидывается Берт, сверкнув на брата яростным взглядом. — Почему не привлекли к работе? Не припоминаю, чтобы брал отпуск.

Ядовитый комментарий оставляют без внимания. Гер, который впервые попал на собрание, поправляет очки на переносице, отворачиваясь. Госпожа Русак поджимает губы и строго щурится, чеканя:

— Мы задействовали тех, кто был в ближайшем доступе. Не было времени на поиски, — она говорит легко и складно, но я не верю. Матвей смотрит на нее так пристально, словно они оба знают что-то еще, но никогда не позволят правде просочиться в этот кабинет. — Организация вполне успешно компенсировала нехватку наших людей.

Краем глаза я замечаю, как у Эрика дергается уголок рта. Он поводит подбородком, но на мой вопросительный взгляд не отвечает и возвращает на лицо непроницаемую маску.

Я словно единственный человек, которому адресована эта странная отговорка, но вопросов оказывается больше, чем ответов. Матвей ни за что бы не стал жертвовать своими людьми ради дел Академии. Ему это невыгодно. Значит, у него была цель, но она ускользает от меня, не желая обрисовываться даже в общих чертах.

Голос Рады, тонкий и взволнованный, разрушает тишину и возвращает всех в реальность:

— Удалось выяснить причины? Утечки не возникают в аномальных количествах просто так.

Госпожа Русак кивает господину Романову, и тот распрямляется, деловито поводя плечами. Взгляд его впервые за наши встречи обретает осознанность, и он заявляет:

— Есть веские основания предполагать, что это дело рук Библиотеки. Всплеск утечек пришелся как раз на время, в которое они могут переместиться сюда. Целостность всех книг, которые удалось обнаружить, нарушена одинаковым образом — у них разрезана часть корешка. Мы пришли к мнению, что библиотекари не смогли добраться до нас и решили действовать другим путем. Однако это только предположение...

Я не слышу аргументов против. Они не имеют никакого значения. Тут даже думать не о чем — это определенно работа библиотекарей. Они решили либо проучить нас, либо сыграть на чувстве долга и вытащить из убежища.

Провал. Я снова облажалась. Думала, что защищаю Академию, помогая укрыться, а на деле только спровоцировала библиотекарей на создание очередной катастрофы. Какая глупость.

Пальцы вцепляются в переносицу, оставляя отпечатки ногтей, а госпожа Русак сухо подытоживает:

— В любом случае, надеяться на то, что это не повторится, глупо. Нам нужен план, если завтра и в последующие дни все продолжится в том же духе, — она смотрит на Гера и добавляет. — С отделом контроля и слежения все в порядке. Их хватает для круглосуточного дежурства и равномерного распределения работы даже при условии наплыва утечек, однако тех, кто может с ними бороться, критически не хватает, — она поправляет на переносице пластиковые очки и на мгновение досадливо поджимает губы, словно что-то вспомнив, а потом добавляет тише. — У Академии и в лучшие времена не хватило бы книгоходцев для такого всплеска утечек. Теперь мы не просто лишились лучших, — ее голос падает, охрипнув на пару слов, — нам просто некого отправлять.

Мрачная тишина ввинчивается в черепную коробку болезненной виной и отрицанием. Какое тут можно предложить решение? Я не представляю, что могу сделать. Не знаю, как можно все это исправить. У меня нет ни единой идеи, как справиться с очередной катастрофой. Мы еще толком не разобрались с предыдущими.

Берт тяжело вздыхает и, пожав плечами, выдает:

— А какие варианты? Придется выпускать новичков с минимумом подготовки. Отправлять всех, кто согласится. Делать все, что в наших силах.

Почему это звучит как смертный приговор? Почему он говорит так, словно только что своими словами отправил кучу людей на казнь? Работа с утечками опасна, но это вовсе не значит, что кто-то обязательно будет умирать в эти дни.

Пока я отказываюсь мысленно признавать очевидное, Эрик качает головой и озвучивает худшие опасения:

— Если мы будем выпускать детей и тех, кто совершенно этому не обучен, потери будут чудовищными. Мы лишимся огромного числа книгоходцев. Наших товарищей.

Нет, музы. Это безумие какое-то. Должен быть иной выход. Должен, мы просто его не видим.

Берт сталкивается мрачным взглядом с Эриком и с трудом выталкивает:

— Выбора нет. Это наша работа. Мы должны ее выполнять, даже когда Академия едва жива.

Я не могу это слушать. Эти слова никогда не должны были звучать. Ногти царапают ладони, и я судорожно пытаюсь нащупать хоть какую-то спасительную мысль, когда высокомерный голос Матвея впивается в подкорку ржавой иглой:

— Организация вам поможет, — он смотрит на всех так, словно делает величайшее одолжение, которое никто из нас не заслужил. Впрочем, возможно, это и не далеко от правды.

Подавившись этой мыслью, я не нахожу в себе сил даже поморщиться или закатить глаза, когда Матвей подмигивает мне. Просто проглатываю его дразнящий жест, а он продолжает:

— Однако у наших людей почти нет опыта в борьбе с утечками. По крайней мере, у младших. Мы этим не занимаемся, — он пожимает плечами и добавляет. — Было бы замечательно провести какой-нибудь инструктаж. Базовые знания, чтобы у них увеличились шансы выжить.

От мерзкой формулировки и спокойствия, с которым Матвей это говорит, спирает дыхание. Я смотрю на него, разомкнув губы, и не могу поверить, что все это действительно происходит. Он вот так запросто отправляет своих людей на эту работу, предполагая, что часть из них не вернется? Зачем? Зачем, во имя муз? Что движет этим безумным психопатом?

— Я займусь, — живо кивает Берт. — Эрик поможет. Назначь время после собрания.

Невозможно. Эрик устал и ранен. Он едва на ногах держится и выглядит так, словно ему нужны сутки сна по меньшей мере. Я собираюсь заявить об этом, но замечаю твердый уверенный взгляд Эрика и не решаюсь издать ни звука. Он не простит мне очередные сомнения. Я должна уважать его выбор, даже если он напоминает попытки прикончить себя работой.

Матвей сухо кивает, словно само собой разумеется, что Берт и Эрик будут заниматься с кем-то из Организации. Впрочем, выбора нет. Это действительно необходимость. Мы не справимся без них, а вот они в любой момент могут отказаться нам помогать, стоит только обезумевшим тараканам в голове Матвея шепнуть, что ему что-то не нравится.

— А что делать с утечками во время, когда библиотекари могут быть здесь? — голосом разума уточняет Рада, одним вопросом уничтожая иллюзию решения проблемы.

Я прикрываю глаза, устало выдохнув. Какие могут быть варианты? Либо не делать ничего, прячась в стенах Организации, либо рисковать. О чем говорить?

— Справедливый вопрос, — кивает госпожа Русак. — Подлежит обсуждению.

Тишина не предвещает ничего хорошего и ясно дает понять, что все осознают крошечный размах вариантов. Никто не решается произнести это вслух, пока Матвей не хмыкает, легкомысленно передернув плечами:

— Непросвещенные переживут без святой Академии пару десятков минут.

Кто бы сомневался. Я бросаю на Матвея короткой взгляд и тут же отворачиваюсь, не выдержав абсолютное спокойствие на его лице. Ему совершенно плевать, что там может случиться за это время, а вот Эрик стискивает подлокотники так, что у него белеют пальцы. Берт рядом раздраженно фыркает, но голос подает Рада:

— Всем прекрасно известно, к каким катастрофам могут привести утечки даже за такой короткий промежуток времени, — она задумчиво постукивает лиловыми ноготками по подбородку и качает головой. — Если Академия не будет выполнять свои обязательства, то договор может попасть под угрозу.

Она замолкает, явно не собираясь пояснять, что это может значить для Академии. Да и не стоит это озвучивать. Каждый решит для себя. Вариантов масса — от прекращения финансирования до появления нового врага в лице государства. Ни один из них не привлекает. Наши ресурсы и так на пределе.

Матвей хмыкает, единственный из всех не придавая значения такой перспективе. Он окидывает кабинет насмешливым взглядом и протягивает:

— Пусть платят вам больше, учитывая риски. Обдумайте, сколько стоят жизни книгоходцев Академии, и предложите новые условия.

Это низко. Он не имеет никакого права издеваться над нами. Тем более сейчас.

Берт поджимает губы, и крылья носа у него гневно раздуваются. Эрик щурится, смерив Матвея брезгливым взглядом.

— Книгоходцы Академии погибают не за финансирование, — процеживает Рада, подавшись вперед. — Дело не в деньгах. Есть кое-что важнее всего этого, и мне очень жаль, что тебе ничего не известно про долг и честь.

От слов Рады по спине пробегает холодок. Я перевожу на нее взгляд, восхищенно выдохнув, но Матвея ее выпад не задевает. Он пожимает плечами.

— Какие варианты? — впервые подает голос Эрик, глядя строго перед собой. — Придется привлекать на это время тех, кто полностью осознает риски и готов к ним. Жертвы неизбежны.

Либо с нашей стороны, либо непросвещенные. Одним музам известно, какой тут правильный вариант. Я полагаю, что верного решения просто не существует, потому что и задачи такой не должно было появиться.

— Я пойду, — мгновенно отзывается Берт.

Рада стискивает его предплечье так плотно, что острые ноготки впиваются в кожу, но не спорит. Лицо у нее бледное, но в глазах блестит решимость и понимание неизбежности. Она едва ли сможет участвовать в этом — Рада никогда не занималась утечками и будет куда полезнее в другой деятельности, — но Берта не отговаривает.

Вид друзей, так быстро принявших непростое решение, заставляет встрепенуться. Губы размыкаются, собственный голос кажется чужим и звучит словно со спины:

— И я.

— Нет.

— Вот уж нет, птичка.

Две фразы сливаются в одну, оглушая. Я дергаюсь, не ожидая такого мгновенного сопротивления, и перевожу взгляд на Эрика. Он смотрит на меня и качает головой, поджав губы.

Плевать на Матвея — у него нет права голоса, — но отказ Эрика ударяет под дых, заставляя теряться. Он сомневается, что я справлюсь? Считает, что у меня недостаточно навыков и опыта? Сейчас это не аргумент. Просто боится за меня? Эрик казался из тех, кто ставит долг превыше остального.

— Думаю, вам пятерым точно не стоит показываться в это время, — строго заявляет госпожа Русак, прервав напряженные переглядки. — Вас ищут с особой тщательностью. У остальных есть шанс остаться незамеченными или просто убежать, а вот вас будут преследовать, — нахмурившись, она поправляет на переносице пластиковые очки и добавляет. — Думаю, вы все можете заняться чем-то более полезным.

Вина скручивает желудок и вырывает сдавленный выдох. Если это намек на то, что я давно должна прочитать книгу и найти все ответы, то это справедливо. Хотя госпожа Русак понятия не имеет про книгу, я слышу это именно так. Я действительно не имею никакого права тянуть. Пожалуй, мне бы стоило рассказать про нее остальным и, возможно, отдать ее кому-то более способному. Кому-то, кто сможет увидеть гораздо больше пользы, сможет подмечать детали и не реагировать на каждую сцену так бурно, но я не могу. Это слишком.

— Отлично, — подытоживает она, окинув всех внимательным взглядом. — Тогда займемся работой. Нет времени сидеть и жалеть себя.

Снова в точку. Госпожа Русак деятельно хлопает в ладони, заставляя часть книгоходцев тут же вскочить и отправиться по делам, но я не могу даже встать. Отрешенно слышу, как Берт с Матвеем договариваются о времени — откладывать нельзя, и они решают начать инструктаж через полчаса. Немного времени, чтобы передохнуть, продумать план занятий и собрать всех.

Я все еще чувствую себя так, словно Эрик своим непреклонным отказом влепил мне пощечину, но острая мысль возвращает к жизни. Полчаса. Он ранен. Как бы я ни злилась, нужно помочь ему. Сложно будет обижаться, если Эрик решит истечь кровью или умереть от усталости.

Стараясь не смотреть на него, я дергаю его за рукав толстовки и, игнорируя направленные на нас взгляды, утягиваю в коридор. Он ничего не спрашивает и не говорит, даже не сопротивляется, и эта покорность сбивает с толку. Эрик обычно так себя не ведет.

Только добравшись до спальни и закрыв за нами дверь, я решаюсь посмотреть на Эрика и тут же застываю. Он выглядит странно. Бледное лицо все еще кажется отчужденным, но в медовых радужках проскальзывает что-то. Это вина? Сомнения?

Внутри скручивается странное волнение. Может, я что-то сделала не так? Я определенно сделала, чего только стоит эта сцена перед собранием, но мне казалось, что мы уже перешагнули через нее.

Не выдержав давления, я делаю шаг в сторону и распахиваю рот, нервно заламывая руки, но Эрик опережает:

— Прости, — выдает он так тихо, что вполне можно поверить, что мне кажется. — Я не должен решать за тебя. Ты можешь поступать так, как посчитаешь нужным, но я действительно думаю, что тебе не стоит в этом участвовать, — напряженный узел начинает распускаться от его слов. Эрик добавляет. — У тебя ведь есть занятие куда важнее. Читай книгу. Это может помочь сильнее, чем парочка спасенных непросвещенных.

Что-то в его словах заставляет осечься, но я не понимаю, что именно. Дело в интонациях? Он словно выталкивает из себя каждый звук, словно специально тянет их, будто не знает, что сказать в следующую секунду.

Эрик дергает подбородком, и лишнее резкое движение кажется таким несвойственным ему, что я невольно хмурюсь. Он выдыхает и добавляет тише:

— Если начистоту, то я бы не хотел, чтобы ты в этом участвовала, потому что боюсь за тебя, — я застываю, недоверчиво распахнув глаза. Да Эрик и сам словно не верит, что сказал именно это, но добавляет. — Я готов сражаться со всеми этими утечками один, лишь бы тебе не пришлось.

Он сглатывает и прикрывает глаза. Каждое слово словно приходится выталкивать через силу. Зачем, музы? Я почти срываюсь с места, чтобы вцепиться ему в руку и предложить замолчать, но он прикрывает глаза и произносит совсем тихо:

— Мне не страшно на заданиях. Не страшно сражаться. Я вообще не привык к этому чувству, но то, что происходило со мной, пока ты не вернулась пару дней назад из леса, — Эрик поджимает губы и выпускает длинный выдох. — Это слишком. Я не знаю, как с этим справляться.

Медовый взгляд, до этого мечущийся от меня к окну за спиной, опускается в пол и замирает. Я не могу шевельнуться. Будто каждое брошенное слово пригвоздило меня к полу, стянуло мышцы и заставило окаменеть. Даже вдохнуть удается с трудом.

Губы подрагивают. Я нервно кусаю их, судорожно пытаясь подобрать ответ, пока сердце исступленно колотится в глотке. Щеки пульсируют странным безумным теплом. Не представляю, что можно на такое ответить.

Волна внезапной и такой несвойственной Эрику искренности закручивает и утягивает на дно. Я не уверена, что хочу из нее выныривать.

Взгляд мечется по комнате в поисках хоть чего-то, что может помочь, и цепляется за часы. Сознание выдает лихорадочную мысль — через двадцать минут Эрик должен проводить инструктаж для Организации вместе с Бертом.

— Снимай толстовку, — собственный голос оказывается таким внезапным, что я едва сдерживаю желание обернуться и убедиться, что никто не говорит у меня за спиной.

Музы, что? Это действительно я сказала? Это все, что я смогла выдавить из себя после такой искренней речи?

Прилив смущения и мысленных проклятий только подкрепляется, стоит взглянуть на Эрика.

Он удивленно моргает и вскидывает голову. Медовый взгляд растерянно проскальзывает по моему лицу и замирает, обретая осознанность. Я напряженно сглатываю, собираясь объясниться, но Эрик опережает:

— Если бы я знал, что мои слова приведут к такой реакции, то уже бы давно...

Лицо вспыхивает. Я словно провалилась в костер. С губ слетает скомканное бездумное оправдание:

— Ты ранен. Я хочу залечить твое плечо. Будет гораздо удобнее сделать это, если я смогу увидеть, что там. И вообще, было бы неплохо тебя осмотреть, я...

— Понятно, — перебивает Эрик, тут же растеряв всю легкость.

Его лицо снова превращается в непроницаемую маску, и я мысленно проклинаю себя. Какая дура, музы. Зачем я это сказала? Зачем своими руками испортила еще один идеальный момент? Пусть немного неловкий и нелепый, но он мог бы стать лучше. Мне нужно было просто выдавить из себя хотя бы немного искренности в ответ.

Остановись. У вас двадцать минут. Не время для душевных разговоров и прочей ерунды, которую ты себя придумала.

Одернув себя, я порывисто шагаю к Эрику, требовательно сводя брови, и киваю в сторону дивана. Не думать ни о чем лишнем. Сосредоточиться на важном.

Я убеждаюсь, что не справлюсь с приказами сознания, стоит вернуться из ванной с мокрым полотенцем. Эрик послушно опустился на диван и стянул толстовку. Взгляд приковывается к широким плечам, четко очерченным ключицам и выдающимся косым мышцам на животе, и я почти задыхаюсь.

Можно заставить магию исцелить кого-то, не глядя на него? А не прикасаясь?

Каждый шаг к дивану приближает мой провал. Я почти не сомневаюсь, что не смогу сосредоточиться ни на секунду, но все равно упорно опускаюсь рядом и медленно выдыхаю.

Просто сделай, что нужно. Просто сконцентрируйся. Музы, ни черта не просто.

Вскинув голову, я напарываюсь на насмешливый взгляд Эрика. Он явно заметил мое замешательство, и от этого становится душно. Он сводит черные брови в немом вопросе, а я резко выдыхаю и отворачиваюсь, уставившись на его плечо.

Длинный глубокий порез алеет на бледной коже кровавой полосой, оставляя красные подтеки вокруг. Отлично. Выглядит просто ужасно, это должно удержать мысли в правильном направлении.

Рука вздрагивает, когда я приподнимаю ее и аккуратно стираю кровь. Эрик не издает ни звука — даже болезненного шипения нет. Я чувствую его взгляд, прикованный к моему лицу, и боюсь дышать. Тело напрягается так, что мышцы выкручивает. Ощущение, словно я провалилась в сон — все теряет четкость и кажется нереальным.

Бережно промокнув рану в последний раз, я замираю на мгновение. Стоит отложить полотенце, и оттягивать будет уже некуда. Мне придется к нему прикоснуться. Музы, мне в любом случае придется.

Сглотнув, я отбрасываю испачканное полотенце и даю себе мгновение, чтобы собраться с мыслями и сосредоточиться, но Эрик его разрушает. Он сдвигается в мою сторону, и дыхание перехватывает. Кончики его пальцев задевают колено, и мысли тут же разбегаются по черепной коробке, уничтожая надежду на концентрацию.

Он специально? Издевается что ли?

Скосив взгляд на его лицо, я осекаюсь. Насмешливые искорки в медовых радужках подтверждают опасения. Он действительно просто издевается.

Открытие отрезвляет. Вспыхнув, я дергаю головой и поджимаю губы. Пальцы вцепляются в плечо Эрика чуть сильнее, чем следовало бы. Решил поиграть со мной в такой идиотский совсем не подходящий момент? Ничего подобного.

Наклонившись, я придвигаюсь ближе, бедрами цепляя его предплечье, и тут же ловлю резкий выдох. Улыбка вздергивает уголки губ, но секундное торжество сменяется осознанием провала — я слишком отчетливо слышу его дыхание, слишком ярко чувствую горячую кожу под подушечками пальцев, слишком четко ощущаю пристальный потемневший взгляд.

Я снова переоценила себя, пытаясь переиграть его.

Сердце пропускает удар, когда я улавливаю легкое движение. Эрик начинает наклоняться, и я делаю первое, что приходит в голову.

Вцепившись в его плечо, вскидываю вторую руку и, умоляя магию откликнуться и помочь, провожу по порезу. Медленно и аккуратно, почти не дыша. Пальцы пачкаются в крови и подрагивают, но по телу разливается знакомое тепло.

Болезненное шипение все-таки вырывается из Эрика. Он дергается, но я не позволяю ему вырвать руку и продолжаю медленно двигать пальцами.

Слишком медленно. Рана глубокая, и магии требуется много времени, чтобы оставить вслед за моим прикосновением полоску новой розоватой кожи и залатать повреждения. Мысли в голове растворяются. Под кожей разливается приятное тепло, но каждый миллиметр, на который сдвигаются пальцы, вытаскивает из меня силы.

Сложно. Голова начинает кружиться, когда я дохожу до середины раны, но я не позволяю себе оторваться. Я стараюсь сконцентрироваться на рваных выдохах Эрика. Его грудная клетка порывисто поднимается и опускается, а потом он все-таки выдает сквозь стиснутые зубы:

— Тебе это словно приносит удовольствие.

Едва ли он действительно так считает. Я не хочу даже предполагать, насколько болезненное для него исцеление. Если бы я могла еще и унять боль, я бы с радостью это сделала, но руки и так дрожат.

Я усмехаюсь, просто чтобы поддержать его попытку заговорить:

— Ты сполна это заслужил. Потерпи уж немного.

Пальцы сдвигаются еще на сантиметр, и тяжесть медленно обнимает меня за плечи, убеждая перестать и передохнуть.

Нет уж. Хотя бы эту чертову рану я исцелю. С ней он точно не сможет провести инструктаж. Или даже усугубит свое состояние, что вполне ожидаемо, когда речь про Эрика.

Боковое зрение цепляется за легкое движение черных бровей. Эрик вырывает меня из сосредоточенных мыслей обиженным вопросом:

— Это чем же, интересно?

Не думать. Не отвлекаться. Гораздо важнее сконцентрироваться на движении пальцев и направлении магии, чтобы свежий рубец оказался прочным и края раны сошлись ровно. Что говорить — не имеет большого значения.

Выдохнув, я отпускаю сознание и отзываюсь:

— Тем, что даже не подумал обо мне, когда позволил себя ранить. Когда чуть не умер там.

Голос обрывается и хрипнет. Я в ужасе захлопываю рот, слишком сильно надавливая на рану, но Эрик этого даже не замечает.

Зачем я это сказала? Он и не должен был. Это кошмар. Нужно сосредоточиться и поскорее исцелить его. Нужно думать только о длинной кровавой полосе.

Словно назло, пальцы доходят до гладкой кожи. Рана заканчивается. Мне остается только отдернуть руки, но я продолжаю держать их в одной точке, боясь двинуться и посмотреть на Эрика. Лучше сверлить невидящим взглядом розоватую полосу и думать, могу ли я придать ей вид лучше. Конечно, могу. Надо просто представить и попробовать.

Тяжелый выдох останавливает. Эрик перехватывает мою руку и опускает ее, а головокружение усиливается. Хочется зажмуриться и по-детски отвернуться и сбежать. Только куда бежать? Это моя комната.

— Вообще-то, — тихо начинает он, продолжая сжимать мою руку, — я именно о тебе тогда и думал.

Честное признание заставляет распахнуть глаза и рвано выдохнуть. Я размыкаю пересохшие губы, отрываюсь от рубца, поворачиваясь к Эрику, и тут же натыкаюсь на внимательный медовый взгляд.

Ответить ничего не получается. Я просто не могу выдавить из себя ни звука. Что это за странное признание? Когда о тебе думают перед смертью — это плохо или хорошо? Если бы он хотел отшутиться, то вполне мог бы сказать, что по крайней мере так сможет избавиться от моей раздражающей компании и необходимости постоянно спасать меня.

Но он этого не делает. Эрик наклоняет подбородок и легко поводит плечом, добавляя:

— Сначала решил, что было бы здорово, если бы ты была рядом — наверняка придумала бы, как выкрутиться из этого дерьма. Хотя, — он усмехается, мотнув головой и отбрасывая со лба кудряшку, — я готов поспорить, что ты понятия не имеешь, как победить полудницу.

Святая вода. Кажется, Берт что-то говорил или господин Вознесс рассказывал на уроках. Мысль мелькает в голове быстро и тут же потухает. Едва ли сейчас подходящий момент, чтобы умничать.

— А потом, — Эрик облизывает губы и сглатывает, словно пытается остановить себя от необдуманных слов, — я понял, что с тобой все обросло смыслом. Большим, чем просто долг перед Академией. Кажется, я даже успел пожалеть, что больше тебя не увижу.

В груди словно лопается мешочек с чем-то теплым и мягким, и оно растекается по всему телу, парализуя. Я не могу двинуться. Пальцы подрагивают, а в голове становится так пусто, что не нащупать ни одной мысли.

Взгляд мечется по лицу Эрика, выискивая хоть что-то, за что можно зацепиться. Что-то, чтобы понять, что он шутит или просто проверяет меня. Не может он такое говорить. Только не он.

Я ничего не нахожу. Эрик смотрит на меня и ничего больше не говорит. Приоткрывает рот и все еще сжимает мою руку. Он ждет хоть какого-то ответа, но так и не дожидается. Уголок рта у него дергается, и Эрик почти отодвигается, но я быстро выпаливаю, не различая собственные слова:

— Я знаю, как победить полудницу.

Что? Нет, музы. Я не хотела этого говорить. Это буквально худшее, что могло вырваться из меня.

Естественное желание раствориться убивает быстрый смешок. Эрик моргает и усмехается. Улыбка на его губах кажется такой искренней и настоящей, что меня обхватывает волна мягкой спокойной нежности. Я давно не видела, чтобы он так улыбался. Может, даже никогда.

Эрик медленно кивает, не сводя с меня глаз. Его пальцы едва ощутимо двигаются, поглаживая мое запястье, и он выдыхает:

— Что ж, — я могу смотреть только на то, как двигаются его губы, и едва различаю слова, — тогда жаль, что тебя не было рядом. Я совсем не против быть обязанным тебе жизнью, — Эрик сглатывает и быстро облизывает губы, разрушая во мне последние здравые мысли. — Хотя я и так ей тебе обязан.

Я не хочу думать. Не хочу вникать в его слова. Не хочу спорить. Единственное желание, зарождающееся где-то за грудиной и растекающееся по всему телу, — потянуться к нему и коснуться его губ.

Но я уже поддавалась ему, поэтому просто сипло протягиваю, теряя контроль над дергающимся голосом:

— Нет, ерунда какая-то. Ты ничего мне не должен.

Его взгляд не отрывается от меня ни на секунду. Эрик поднимает руку, обхватывая ладонью мою щеку, и наклоняется, раздельно проговаривая:

— Больше, чем ты можешь себе представить.

Подушечка большого пальца скользит по щеке, поглаживая. В горле пересыхает. Я не понимаю, как от одного прикосновения может бросить в жар. Рука безвольно поднимается, вцепляясь в запястье Эрика, и так и замирает.

Он наклоняется так медленно, что сердце успевает ударить в ребра не меньше сотни раз. Пальцы подрагивают. Каждое мгновение растягивается в дурную бесконечность, проверяя, как долго я смогу выдерживать это напряжение.

Я сдаюсь, не найдя в себе сил двинуться, и закрываю глаза. Чтобы не дернуться навстречу. Чтобы не смотреть, как секунды застывают и сводят меня с ума. Чтобы хоть немного унять грохот обезумевшего сердца.

Я так отчаянно жду, когда Эрик приблизится, но все равно оказываюсь не готова. Сначала лица касается рваный быстрый выдох, скручивая внутренности. Губы Эрика, неожиданно мягкие, горячие, касаются моих медленно и аккуратно, а я словно рассыпаюсь на части.

Дыхание перехватывает. Пальцы Эрика проскальзывают по моему плечу, падая на спину, и спускаются на поясницу. Он надавливает, а я тут же подаюсь вперед, вжимаясь в его грудь. Жар кожи ощущается даже через рубашку. Голова начинает кружиться.

Нежное прикосновение к щеке выбивает из легких воздух. Я размыкаю губы, задохнувшись, и горячий язык тут же проскальзывает в мой рот. Сердце останавливается на мгновение, а потом начинает колотиться в глотке, ускорившись.

Нарочитая мягкость и неспешность исчезают. Эрик целует меня так, словно мечтал об этом слишком долго, чтобы сдерживаться. Напористый яростный поцелуй разливает гул в ушах и расплескивает жар по всему телу.

Я вскидываю руки, вцепляясь в его плечи. Кожа под пальцами обжигает. Эрик стискивает мою талию, комкая ткань рубашки, и сжимает так, что становится больно. Ногти царапают его плечи, и я прижимаюсь к нему сильнее, пока в животе закручивается тугой ноющий узел.

Так быстро. Так требовательно и яростно. Словно мы только что пережили нападение Библиотекаря. Словно следующего раза может и не быть.

Мелькнувшая мысль обдает потоком ужаса, и я тщательно отмахиваюсь от нее. Не думать. Ни о чем не думать и не анализировать. Только утопать в хаотичных прикосновениях языка, прикусывать его губы и задыхаться, пытаясь удержать лавину нахлынувшего желания.

Быстрый рывок дергает меня вперед. Ладони Эрика соскальзывают на мои ягодицы, помогая подняться. Он тянет меня на себя, и я опускаю колени по обе стороны от его бедер, тяжело сглатывая. В таком положении каждое движение отдается волной жара по всему телу.

Не могу сдерживаться. Контроль над собственным телом исчезает. Я невольно дергаю бедрами, и рваных шумный выдох, слетающий с губ Эрика, распускает стаю мурашек по спине.

Лучший звук, который я слышала. Он оседает в сознании, вытесняя остальные мысли, и заставляет повторить движение бедрами. Низ живота тянет уже болезненно, хочется прижиматься ближе к Эрику, чувствовать его тепло, задыхаться и концентрироваться на каждом прикосновении.

Широкая ладонь проскальзывает под юбку, дразняще поглаживая, и я сдавленно выдыхаю. Попытки сдерживаться проваливаются. Руки Эрика скользят по моему телу, то сминая одежду, то проскальзывая по шее. Кажется, они сразу везде, и от этого хаоса кружится голова.

Слишком резкие, требовательные, несдержанные. Прикосновения так не похожи на его выверенную манеру двигаться, что я теряюсь в них, окончательно переставая соображать.

Пальцы путаются в моих волосах, сгребая их в кулак, и оттягивают назад. Я вынужденно запрокидываю голову, а губы Эрика тут же падают к шее, оставляя вереницу горячих влажных следов на коже. Вторая рука стискивает бедро с такой силой, что из меня вырывается рваный выдох.

Пока Эрик прикусывает кожу на шее, я разжимаю пальцы, выпуская его плечи, и поднимаю ладони до линии волос. Мягкие короткие пряди проскальзывают сквозь пальцы. Я перебираю их, выгибаясь навстречу поцелуям, и кусаю припухшие губы, пока на подушечках не ощущается влага.

Вязкая, липкая, местами засохшая.

Открытие заставляет распахнуть глаза и обдает ледяной волной. Я вскидываю руки, уставившись на кровь, а Эрик замирает, тяжело дыша.

Кровь. Музы, у него еще и на затылке рана. Какой идиот. Неужели нельзя было сказать?

Возмущение стихает, стоит мне опустить голову и перехватить взгляд Эрика. Потемневший, затуманенный, он отвечает на все мои вопросы — да плевать Эрик хотел на эту рану. Если я сейчас заикнусь про нее, он едва ли меня хотя бы услышит.

Быстрые выдохи дергают грудную клетку. Эрик прикрывает глаза на пару секунд, а потом перехватывает мои руки и тянет к себе. Я наклоняюсь, и его лоб упирается в мой. Горячие ладони обхватывают мои щеки, заставляя забыть и о ране, и о крови на подушечках пальцев.

Нечестный прием. Он словно специально.

Осознание возвращает меня в реальность, но я не спешу отстраняться. Просто не могу заставить себя соскользнуть с его бедер, не могу оттолкнуть его и даже отдалить наши лица. Вслушиваюсь в сбитое дыхание, ловя его губами, и повторяю про себя отрезвляющую мысль.

Эрик ранен. Все еще. У него должно остаться меньше десяти минут. Мы должны остановиться прямо сейчас, потому что потом просто не сможем. Нет такой силы, которая отрезвит.

— Я исцелю твою рану, — севшим чужим голосом выдаю я.

Эрик открывает глаза, с трудом фокусируясь на моем лице. Он сглатывает и поглаживает мою шею, хрипло выдыхая:

— Это не может подождать? Мне больше нравилось то, чем ты занималась минуту назад.

Его рука падает к моей талии, тут же поднимаясь и поглаживая ребра. Я заставляю себя отдалиться и с трудом отвечаю:

— Разве тебе не нужно идти?

Эрик моргает. Карий взгляд обретает немного осознанности. Уголок рта дергается, и Эрик приподнимает бровь, уточняя:

— Выгоняешь меня?

Какая глупость. Будто он не понимает. Будто можно не видеть, что я минуту назад задыхалась и прижималась к нему так близко. Если бы у меня был выбор, я бы хотела, чтобы он остался здесь. Чтобы мы вместе остались здесь. Чтобы не выходили из чертовой комнаты, пока все само не образуется или пока мир окончательно не сгорит в адском пламени.

Мотнув головой, я вздыхаю и протягиваю:

— Мне казалось, тебе это важно. Ты так тщательно выполняешь то, что должен. Не хочу становиться причиной, по которой тебе приходится нарушать свои принципы.

Уголки губ у Эрика дергаются. Он всматривается в мое лицо, поглаживая ладонью щеку, и вдумчиво кивает. Я облегченно выдыхаю — все-таки получилось подобрать идеальный ответ, — когда он цепляет мой подбородок двумя пальцами и, перехватив взгляд, одними губами выдыхает:

— Ты уже стала, Тея.

Будто мир вокруг схлопывается. Кровать, письменный стол, шкаф, вся комната, здание Организации складываются карточным домиком, превращаясь в каменную крошку. Подбородок вздрагивает, и я сдавленно выдыхаю, но Эрик очерчивает линию нижней губы и выпускает меня, взглянув на часы:

— Но ты права. Мне действительно пора. Мы еще обсудим все это, верно?

Не могу поверить, что слова принадлежат Эрику. Что с ним произошло, если он готов говорить мне все эти вещи? Зачем мы так долго прятали это, чтобы теперь жадно выискивать время и никак его не находить?

Эрик подается вперед, аккуратно приподнимая меня и смещая в сторону. Секундный укол разочарования оказывается таким сильным, что я теряю контроль над телом. Рука взметается в воздух, и пальцы вцепляются в запястье Эрика, не позволяя ему встать.

Он замирает, не пытаясь высвободиться, и поворачивается. Вопросительный взгляд касается моего лица, но прежде, чем справедливый вопрос успевает слететь с языка, я дергаю подбородком и изо всех сил стараюсь придать голосу будничные нотки:

— Сначала я исцелю твою голову.

В медовых радужках мелькают насмешливые огоньки. Я готовлюсь к тому, что Эрик начнет отмахиваться, ссылаться на нехватку времени или убеждать меня, что все в порядке, но он поступает куда хуже. Беззаботно сведя брови, он красноречиво усмехается и пожимает плечами:

— Попробуй.

Я не могу сдержать улыбку. Сощурившись, покачиваю головой и толкаю Эрика в плечо, заставляя развернуться. Он не сопротивляется, и я сглатываю, уставившись на широкую спину. Взгляд цепляется за очерченные лопатки и выдающиеся мышцы. Хочется протянуть руку и прикоснуться, провести по четкой линии позвоночника, вжать ладони в горячую кожу и водить ими, изучая каждый сантиметр, но я только моргаю и подбираюсь ближе.

Аккуратно отодвинув волосы, я тут же нахожу небольшую ссадину. Крови не так много. Она запеклась по краям бурыми сгустками. Будь я чуть более продвинутым целителем, смогла бы проверить сотрясение, но сейчас остается только убрать внешнее повреждение и надеяться на лучшее.

Выдохнув, я растираю ладони и касаюсь пальцами раны. Эрик едва слышно шикает и дергается, но второй рукой я вцепляюсь в его плечо, не позволяя сдвинуться. Тепло разливается по ладони и сосредотачивается в подушечках пальцев. Рана под ними медленно затягивается, оставляя после себя только кровавые разводы, а меня начинает подташнивать. Ватные руки двигаются с трудом, пальцы подрагивают, и я прячу их за мгновение до того, как Эрик поворачивается.

— Избегай ударов по голове, — стараясь отвлечь внимание, выдавливаю, улыбнувшись.

Эрик морщится и скептически фыркает:

— Обязательно. Если на меня кто-нибудь нападет, передам твои рекомендации.

Да чтоб его. Он никогда не станет относиться к этому серьезно. Почему нельзя разрешить хотя бы немножечко заботы о себе?

Поджав губы, я сужаю глаза и строго заявляю:

— Это не рекомендации. Я серьезно, Эрик.

Одного взгляда на него достаточно, чтобы обреченно вздохнуть и покачать головой. Эрик смотрит на меня, и я уже готова к очередной насмешке, но он нарочито серьезно сводит брови и, уронив подбородок на грудь, чеканит:

— Как прикажете.

Я захлопываю рот, проглатывая заготовленные аргументы, и закатываю глаза, хотя в груди что-то странно вздрагивает. Если бы только так было можно. Если бы только я могла велеть ему остаться, чтобы он просто был рядом и не рисковал, я бы так и сделала. Но кто я такая, чтобы отдавать приказы?

Прежде чем я успеваю ляпнуть что-нибудь, что непременно разрушит странную повисшую атмосферу, Эрик поднимается и натягивает толстовку. Я опускаю голову, уставившись на пальцы в его крови, и жду хлопка двери, но Эрик наклоняется, коснувшись моей щеки губами, и твердо обещает:

— Я зайду, как только освобожусь. Если ты не против.

Вскинув голову, я перехватываю его взгляд и улыбаюсь, наконец-то точно зная, что сказать:

— Я буду ждать.

Хмурое лицо светлеет. Я и не думала, что одна фраза может вытащить Эрика из его вечно угрюмого состояния. Долго наслаждаться переменой в его лице не выходит — Эрик быстро касается моей щеки и уже через мгновение скрывается за дверью, оставляя меня одну.

Лавина мыслей, которую сдерживало только его присутствие, обрушивается на меня невыносимым потоком. Что мы делаем? Зачем сейчас? Как дальше себя вести?

Да плевать. Я не собираюсь погружаться в хаос безумных вопросов. Ответов все равно не найти.

Обрушившись на спинку дивана, я шумно выдыхаю и прижимаю ладони к лицу, жмурясь. Пара секунд. Немного времени, чтобы прийти в себя и вернуться в реальность. У меня есть дела и совершенно нет времени обдумывать отношения с Эриком.

Заставив себя подняться, я смываю с рук кровь и, вытащив книгу отца, возвращаюсь на диван. Нужно заняться чем-то действительно полезным.

Стоит пальцам скользнуть по кожаному переплету, как в животе закручивается напряжение. Во второй раз справиться с ним куда проще. Быстрый выдох, и я распахиваю книгу на месте, где остановилась.

«Новость шокировала. Филипп не мог думать ни о чем больше. В голове снова и снова крутились одни и те же мысли. Ребенок? Как это возможно? Что они будут делать? Он только начал вникать в свои обязанности Верховного Книгоходца. Впереди столько планов. Столько всего нужно сделать. Да и чертов Артур совершенно перестал себя контролировать.

Как можно впустить в этот хрупкий мир, разломанный их же руками, ребенка? Что они дадут ему? Неизвестность? Страх и сражения? Нет. Это совершенно не то, что он хотел подарить своему ребенку».

В горло толкается колючий ком, и я моргаю, сжав губы. Какой идиот писал эти книги? Что за жуткий стиль? Что за ужасный подбор слов?

Медленный выдох помогает собраться. К пегасам эмоции. Какая мне разница, что они думали? Какая разница, что думал отец? Мне нужно найти ответы, а не переживать из-за того, что было много лет назад. Будто во мне хоть на мгновение теплилась мысль, что я была запланированным желанным ребенком.

Не самое страшное открытие, которое нужно пережить.

«Он измерял шагами кабинет, отбросив попытки успокоиться. Никакие тревоги, никакие мрачные мысли и отрезвляющие фразы внутреннего голоса не могли унять странную волну тепла, поднимающуюся внутри.

Он станет отцом. Как бы там ни было, он станет отцом. Все эти проблемы, все сложности не имеют никакого значения. Теперь у него есть точные четкие цели и срок выполнения.

Положить конец Организации. Установить прочный мир среди книгоходцев. Разобраться с бесчеловечными экспериментами. Продолжить свое исследование и все-таки найти истоки книгоходства. Филипп чувствовал, что он уже в паре шагов от самой важной разгадки.

Только так. У него нет вариантов, нет другого выбора. Он кивнул своим мыслям и улыбнулся, осматривая кабинет.

Ему нужно подготовить все. Филипп точно знал, в какой мир хочет привести своего ребенка. Пусть времени у него осталось не так много, но он сделает все, чтобы его сын или дочь попали в приятное и безопасное место. В мир, где все понятно и разумно устроено. Туда, где им не придется ни с кем сражаться и переживать за близких».

Глаз дергается. Что за чертова утопия? Как можно всерьез планировать такое? Это же глупо.

Я мысленно ругаю отца за невыполнимые цели, но внутри почему-то расцветает что-то мягкое и радостное.

Он хотел лучшей жизни для своего ребенка. Для меня. Даже если ничего не вышло, даже если мы сейчас в полном хаосе и худшем кошмаре, мысль о том, что он желал этого всем сердцем, согревает и заставляет улыбаться, пока улыбка вдруг не сползает с лица.

Он же не поэтому отправился искать Библиотеку, не подготовившись? Дело ведь не в спешке? Он не имел права погибнуть из-за этого.

Во рту пересыхает, и я опускаю голову, возвращаясь к чтению. Эмоции мешают. Нужно избавиться от них и искать что-то полезное. Что-то, чего мы еще не знаем. Но вместо информации про Библиотеку я натыкаюсь на очередные размышления.

«Филипп подошел к окну и взглянул на вечерний город. Мысли забегали далеко вперед.

Интересно, какой компас получит его ребенок? Очевидно, он или она будет книгоходцем. Прекрасным книгоходцем, но наверняка проблемным. Маргарита ответственная и всегда следует правилам, но Филипп не сомневался — эти черты их ребенок не унаследует. Он пойдем по стопам отца и создаст немало проблем всем вокруг, конечно, не из злого умысла.

Наверняка в компасе будет оникс. Это их ребенок тоже унаследует от отца».

Задохнувшись, я стискиваю в пальцах компас, упорно стараясь не смотреть на него. Отец читал мою книгу, пока прятался в Библиотеке. Я хотела бы увидеть его лицо, когда он узнал про мой компас.

«Мальчик или девочка? Сын — это, конечно, удобно и просто. Идеальный вариант. Он столькому сможет его обучить. И сражения, и работа с утечками. Он вырастет достойным преемником.

Филипп улыбнулся своему отражению в окне и мечтательно прикрыл глаза.

Нет. Лучше пусть будет девочка. Она будет самым счастливым ребенком. Он всегда будет рядом и никому не даст ее в обиду. Она будет расти, зная, что ее отец всегда защитит ее, что бы ни случилось».

В ушах разливается писк. Шумно захлопнув книгу, я медленно выдыхаю, пытаясь успокоиться. Пальцы на коричневой обложке подрагивают.

Лучше бы я отдала книгу Раде или кому-нибудь еще. Рада бы наверняка смогла прочитать все в разы быстрее и выделить только то, что нам пригодится. Найти самое важное и откинуть все эти идиотские сентиментальные моменты. Зачем они мне? Читать о том, что никогда не произойдет? Разве планы отца спасают от того, что происходит на самом деле?

Злость и раздражение такие наигранные и нарочитые, что мне не удается обмануть даже себя. На самом деле, я просто устала.

Читать книгу отца приходится отрывками. С каждым разом кусочек текста перед тем, как я захлопну книгу и попытаюсь привести дыхание в норму, становится все меньше и меньше, но я стараюсь изо все сил. Как бы ни было сложно, нужно искать. Нужно двигаться дальше и разбираться.

Я поглядываю на часы в надежде, что Эрик вот-вот вернется и освободит меня от этих пыток, но стрелки двигаются, а его все нет. Мне приходится снова возвращаться к чтению, а потом повторять все заново.

Пока сил совсем не остается. Пока голова не становится такой тяжелой, что удерживать ее на весу не получается. Я обещаю себе, что прикрою глаза на пару минут, уткнувшись лбом в подушку, но мысли застилает туман.

Сквозь сон, где я молча смотрю на папу, я слышу скрип двери, но не могу проснуться.