Iris
— Тея! Тея, вставай! — взволнованный голос Рады — худшее начало дня, зато работает лучше любого будильника.
Я впервые слышу в ее словах тревожные нотки, и они заставляют мгновенно распахнуть глаза и подскочить.
Запутавшись в пледе, я откидываю его на кровать и упираюсь стопами в пол. Рада застывает в дверях. Из белоснежной косы выбились пряди, лиловые губы подрагивают, пока она часто и быстро дышит.
— Что случилось? — дернувшись вперед, я соскальзываю с кровати и испуганно всматриваюсь в ее лицо.
Укол подозрений заставляет осечься. Как я вообще оказалась на кровати? Кажется, я заснула на диване с книгой. Где чертова книга?
— Срочное собрание. Нужно идти, — быстро отзывается Рада, дернув головой в сторону двери.
Я почти поддаюсь ее жесту, но замираю. Нельзя никуда идти. Я должна найти книгу. Как можно было уснуть с ней? Это слишком ценная вещь, чтобы так безответственно с ней обходиться.
Беглый взгляд проносится по комнате, но ничего не находит. Ужас облизывает заднюю поверхность шеи. Легкие сжимаются.
Идиотка. Я не могла ее упустить. Никто не мог ее украсть. Зачем, музы? Никто о ней не знает.
Кроме Матвея. Он вполне мог устроить такое.
— Тея, идем, — Рада торопливо шагает к выходу, но оборачивается, окрикнув меня.
Никакое собрание не может быть важнее. Молча мотнув головой, я бросаюсь к дивану, хотя и так вижу, что там ничего нет. Встряхнув подушки, я скидываю с журнального столика стопку книг — тоже ничего.
Пальцы дрожат. Медленный выдох не помогает успокоиться и собраться с мыслями. Я убью Матвея. Клянусь музами, я сейчас найду его и прикончу.
Ноги хаотично перемещают меня по комнате. Остановившись возле тумбы, куда я обычно прячу книгу, я дергаю ящичек, мысленно закатив глаза. Как бы она туда попала? Я точно ее туда не убирала. Только зря трачу время.
Волна облегчения чуть не сбивает с ног. Коричневая обложка с именем отца приковывает взгляд. Колени подгибаются, но я не позволяю себе осесть на пол и только провожу пальцами по шершавой обложке.
Слава музам. Книга на месте. Может, я проснулась, убрала ее и перебралась на кровать? Не помню.
— Тея! — Рада округляет глаза и дергает подбородком, призывая меня поторопиться.
Захлопнув ящичек, я спешно кидаюсь к ней. По коридорам мы несемся автоматически. Я следую за Радой, стараясь заглушить ворох предположений, вспыхивающих в голове.
Библиотекари придумали, как обойти артефакт? Это самое очевидное и ожидаемое. Рано или поздно это должно случиться, но не за пару же дней. Тогда почему мы все еще целы?
Они напали на дом тети? Что-то случилось с младшими? Может, с утечками стало еще хуже? Что-то случилось с Бертом? Эрик пострадал?
Грудную клетку стискивает огромная когтистая лапа, мешая вдохнуть. Страх затапливает сознание, не позволяя мыслить здраво. Последняя догадка назойливо грохочет в голове, уничтожая остальные. Ноги становятся ватными, мышцы сводит, и оставшиеся шаги до кабинета я преодолеваю одним рывком.
Распахнув дверь, я влетаю в кабинет, не обращая внимания на проскальзывающую следом Раду. Взгляд тут же проносится по собравшимся. Меня не волнуют ни мрачные напряженные лица, ни траурная тишина. Выдохнуть удается, только когда я замечаю Эрика и Берта в дальнем конце кабинета.
Потрепанные. Явно уставшие. Снова в крови. Но живые.
Паника, подгонявшая меня, исчезает, сменяясь легкостью во всем теле — словно стержень вытащили из позвоночника. Я не позволяю себе упиваться секундным облегчением. В голове разливается тишина, и я дергаюсь вперед, за мгновение добираясь до Эрика.
Он оборачивается ко мне и удивленно моргает, а я уже вцепляюсь в его толстовку, сипло выдыхая:
— Слава музам, ты в порядке, — слова слетают с языка прежде, чем я успеваю подумать.
Берт красноречиво покашливает. Эрик перехватывает мою руку, успокаивающе проводя большим пальцем по запястью, а я разжимаю пальцы, выпуская его, и хмурюсь:
— То есть вы в порядке. Хорошо, что вы оба в порядке.
Попытки не смотреть на Берта ни к чему не приводят. Я могу сколько угодно избегать столкновения взглядами, но его красноречивая ухмылка ощущается физически. Берт скрещивает руки на груди и сводит брови, пока возле нас не оказывается Рада.
Она меня спасает. Всплеснув руками, Рада тянется ко лбу Берта, исцеляя широкую красную ссадину, и я тут же повторяю ее действие, коснувшись щеки Эрика.
Отличный способ сбежать от неловкости и лишних вопросов. Сосредоточиться на магии в кончиках пальцев. Двигать руками аккуратно, чтобы не причинить боли и принести максимум пользы.
— Это просто царапины, Тея, — тихо убеждает Эрик, но я дергаю подбородком. Он бы назвал просто царапинами и вчерашние раны, если бы их можно было спрятать. К нему никакого доверия в этом вопросе.
Закончив с кровавым порезом, я перехожу к наливающемуся синяку на подбородке, когда ладонь Эрика опускается на мою талию и пальцы аккуратно поглаживают ткань. В груди тут же разливается тепло, и уголки губ дергаются. Немая благодарность — лучшее подтверждение того, что я все делаю правильно.
Хочется раствориться в этом моменте, несмотря на скользящие по нам мрачные взгляды и странную траурную тишину. Я не хочу знать, что произошло. Боюсь представить, что так повлияло на всех собравшихся. Главное, что Эрик и Берт здесь. Остальное вполне можно пережить.
— Повезло, что кому-то оказывают медицинскую помощь, — хмуро протягивает Матвей. Я перевожу на него быстрый взгляд, но не нахожу ни одного повреждения и собираюсь отвернуться, когда он сухо добавляет. — Жаль, что остальных уже не исцелить.
Волна плохого предчувствия проходит по телу и вырывается недоверчивым выдохом. Отвернуться к Эрику или Берту, чтобы найти ответы, не получается — я не могу сдвинуться. Пальцы Эрика успокаивающе сжимаются на моей талии, но движение не приносит облегчения.
— О чем ты? — вопрос выходит сухим и трескучим.
Матвей сводит брови и окидывает меня долгим непроницаемым взглядом. Выжидающая пауза затягивается. Терпение вздрагивает и готовится вот-вот рассыпаться. Стоит Матвею разомкнуть губы, как хлопает дверь и в кабинете появляется госпожа Русак.
Сосредоточенный голубой взгляд проскальзывает по всем, и она решительно шагает в центр круга, начиная:
— Все в сборе? Значит, можем начинать, — она еще ничего не объяснила, но надтреснутые нотки в вечно спокойном и сдержанном голосе вселяют ужас. — Мы оказались не готовы к такому количеству утечек. Мы потеряли двенадцать книгоходцев из тех, кто отправился их устранять.
Воздух вырывается из легких нервным выдохом. Двенадцать человек. Этого быть не может. Это слишком много.
Ледяной ужас сжимается на горле когтистой лапой, но госпожа Русак не собирается на этом останавливаться. Она поправляет на переносице очки и, смотря в окно, сухо продолжает:
— По предварительным данным также погибли двадцать свободных книгоходцев, среди них четыре семьи. Убиты все, включая детей. С особой жестокостью. Очевидно, это дело рук Библиотеки.
Голова кружится. Я пошатываюсь, но Эрик придерживает меня за талию, помогая опуститься на стул. Он сжимает мою ладонь, но я едва ощущаю прикосновение.
В голове назойливо стучит отчаянная мысль. Это твоя вина. Твоя вина. Ты во всем виновата.
— Пресвятые музы, — выдыхает Рада, ее голос удается различить с трудом сквозь бесконечный грохот самообвинений. — Мы должны были предвидеть это. Должны были предупредить их и предоставить убежище.
Мы должны были не связываться с Библиотекой. Может, нам действительно стоило просто умереть, когда они предлагали такой вариант? Быстро и безболезненно. Не тянуть за собой остальных. Не провоцировать их. Не пытаться сражаться с силой, которую невозможно победить.
Дыхание сбивается. Виски стискивает прилив паники. Мы все обречены. Мы все медленно и мучительно умрем. Каждый из нас. Это неизбежно. Мы можем драться и сопротивляться, но это всего лишь вопрос времени.
Я пытаюсь убедить себя, что не должна так думать, но от мыслей не спрятаться. Они захлестывают, мешая дышать. Я пытаюсь просто глотнуть воздух, но ничего не выходит, пока холодный едкий голос Матвея не вырывает в реальность:
— Им никто ничего не должен, как и они. Они сами выбрали такую жизнь.
Вскинув голову, я нашариваю его помутневшим взглядом. Непроницаемая маска безразличия застывает на лице. Матвей выглядит так, словно действительно верит в то, что говорит. После того, как влез в Библиотеку и натворил все то, что уничтожило терпение Библиотекаря.
— Как ты можешь? — собственный голос кажется чужим и звучит словно со стороны. — Ты не имеешь права так говорить. Ты просто...
— Хватит, птичка, я не настроен выслушивать твои оскорбления, — сухо отрезает Матвей, сузив глаза. — Тебе нравится думать, что ты должна спасать всех? Вам в Академии всем так кажется. Только какой тогда смысл в ваших идиотских правилах? Они буквально отказались от помощи и защиты Академии, чтобы не выполнять свои обязательства перед ней. Это честная сделка.
Едва ли кто-то из книгоходцев мог подумать, что им придется столкнуться с таким чудовищным врагом. Библиотекарей вообще не должно существовать. Никто и предположить не мог. Разве это повод бросить остальных разбираться своими силами?
— В этом вся разница между Академией и Организацией, — фыркает Рада, зло сузив глаза. — Мы не бросаем книгоходцев в беде, а вы...
— Поэтому от Академии остались жалкие крохи, а мы выживаем, — холодно отрезает Матвей.
Уши закладывает. Я не могу поверить. У них сгорел целый зал книгоходцев. Заживо. Мы все потеряли ужасно много людей. Неужели действительно нужно мериться жертвами?
Берт вспыхивает и сжимает кулаки, подаваясь вперед, но его останавливает госпожа Русак:
— Прекратить. У нас есть дела поважнее, чем упражняться в красноречии, — голубой взгляд яростно вспыхивает из-под стекол очков, и, дождавшись тишины, она продолжает. — Возле тел оставили записки. Не буду озвучивать. Можете прочесть.
Госпожа Русак взмахивает рукой, шевельнув длинными пальцами, и по кабинету разлетаются клочки бумаги. Я ловлю один из них, уставившись на свернутую записку, и натужно сглатываю.
Багровые засохшие пятна на коричневатой криво оторванной бумаге пляшут перед глазами. Я не могу заставить развернуть записку. Сердце колотится в груди, умоляя оставить все как есть и не читать ее.
Поддавшись, я отсрочиваю неизбежное. Взгляд упирается в Матвея. Он быстро читает записку, и его лицо вытягивается. Он бледнеет и вскидывает голову, тут же находя меня. Секундная мысль мелькает в зеленых глазах, а у меня скручивает желудок от этого жеста.
Шум сбоку предупреждает. Я успеваю заметить, как дергается Эрик, и отпрянуть в сторону. Он не успевает выхватить у меня записку, а мне приходится быстро развернуть ее.
«Теодора и книга. Выдайте нам их, и мы позволим оставшимся дожить отведенное время».
Словно удар под дых. Крепкая пощечина. Из легких вышибает воздух, и я уже не могу вдохнуть, слепо пялясь на высокие вытянутые буквы. Клочок бумаги в пальцах дрожит, и я комкаю его, когда по кабинету проносится нервный полукрик:
— О чем мы думаем? Просто выдадим ее, и...
— Заткнись, Рита, — рявкает Матвей, рассыпая по кабинету гнетущую тишину.
Почему он не дает ей говорить? Она ведь права. Если это их условие, если они обещают оставить остальных в покое, то тут действительно не о чем думать.
Медленно подняв подбородок, я натыкаюсь взглядом на побледневшего Берта. Он комкает записку и сводит брови, начиная:
— Тея, ты...
— Я пойду, — выдыхаю, не узнавая собственный голос. — Правда, это глупо. Вам не нужно меня заставлять, я пойду...
— Нет, — два голоса сливаются в один так внезапно, что я вздрагиваю, задохнувшись фразой.
Матвей прищелкивает языком и, метнув на Эрика недовольный взгляд, протягивает:
— Прости, птичка, но это не обсуждается.
Возмущение зарождается за грудиной яростными пульсирующими толчками. Не та ситуация, когда стоит меня останавливать. Если они считают, что желание пожертвовать собой будет длиться вечность и страх не возьмет верх над решимостью сделать правильный выбор, то переоценивают меня.
Стиснув кулаки, я сплевываю:
— Прости, я забыла упомянуть, что мне плевать на твое мнение.
Зеленый взгляд вонзается в меня острыми льдинками. Матвей натянуто улыбается и пожимает плечами под нестройные перешептывания:
— Можем устроить голосование, если хочешь, но, думаю, в этом нет необходимости. Ты никуда не пойдешь. Никто тебя не отпустит.
Хочется стиснуть виски и зло шипеть. Желание брыкаться и спорить еще толкается, но понимание начинает просачиваться в сознание. Я не хочу умирать. Не хочу идти ни к каким Библиотекарям. Выбор может быть сколько угодно правильным, но это не делает его простым и приятным.
— Мне не нужно чье-то разрешение, — огрызнувшись, я задираю подбородок и решительно шагаю вперед. — Если будете сопротивляться, я просто сбегу.
Прятать дрожь в губах удается с трудом. Еще немного, и закипающие внутри эмоции вырвутся наружу. Я просто не понимаю, зачем устраивать этот спектакль с лицемерной заботой. Матвей действительно готов смотреть, как все вокруг умирают, чтобы я оставалась в безопасности?
О, он действительно готов. Я вечно забываю об этой маленькой детали.
— Отлично, — спокойно кивает Матвей. Уголок его рта дергается. — Спасибо, что предупредила, птичка. Теперь мы с чистой совестью можем запереть тебя где-нибудь для твоей же безопасности.
Словесная оплеуха выбивает из легких воздух. Подавившись возмущением, я поджимаю губы и воинственно шагаю вперед. На кончиках пальцев вибрирует магия. Воздух сгущается, пропитываясь ей, а я щурюсь, прошипев:
— Попробуй.
Матвей лениво поводит бровями, поднимаясь на ноги. Берт рядом что-то говорит, Рада дергает меня за рукав, но я вырываю руку. Взгляд приковывается к лицу Матвея. Линия скул выступает отчетливее. Он сжимает челюсти и, сбросив легкомысленную ухмылку, процеживает:
— Не будь идиоткой, Тея. Если тебе не хватает очевидных причин, подумай хотя бы о том, что они просят. Раз они согласны на такие условия, значит, ты им зачем-то нужна. Надо узнать, зачем. Может, в этом ключ ко всему, — он щурится и добавляет. — Если им что-то нужно, мы им этого не дадим. Все просто.
Просто. Музы, все действительно безумно просто. Мы не будем учитывать его мнение и сделаем правильный выбор. Если им что-то нужно, то пусть забирают и исчезают из жизни Академии. Это лучший вариант.
— Ты слишком много думаешь, — процеживаю, отказываясь обращать внимание на остальных собравшихся. — Они просто хотят отомстить. Я пойду и дам им такую возможность.
Лицо Матвея искривляет гримаса недовольства. Он изгибает губы и хмурит брови. Открывает рот, чтобы выдать очередную порцию гадостей, но госпожа Русак взмахивает рукой, строго прерывая:
— Хватит. Что вы тут устроили? — она раздраженно поджимает губы и врезается в меня ледяным взглядом. — О какой книге они говорят?
Негодование захлестывает, не позволяя взвесить все за и против. Это больше не имеет никакого значения, и я отмахиваюсь:
— Отец оставил мне маленький подарок на память.
Едва ли госпожа Русак довольна ответом, но выдыхает и, поджав губы, заявляет:
— Ясно, — помедлив, она окидывает меня мрачным взглядом и отрезает. — Ты никуда не пойдешь, Теодора, — слова падают под ноги свинцовыми пулями. Я разочарованно выдыхаю, но госпожа Русак не обращает внимания. — Во-первых, ты одна из нас, и мы защищаем членов Академии, чего бы это ни стоило. Во-вторых, глупо скрывать, твоя способность слишком важна для Академии. Мы не можем просто отдать тебя, — она даже не пытается смягчить, сразу же добавляя. — В-третьих, что-то есть в словах Матвея. Мы должны узнать, что Библиотека хочет от тебя. Почему вдруг они согласились на такие условия?
Они спятили? Музы, да какая разница? О чем они все вообще говорят?
Губы дрожат, и крылья носа гневно раздуваются. Я мотаю головой и, как бы ни пыталась спрятать жалобные нотки в голосе, все равно едва с ними справляюсь:
— Вы хотя бы понимаете, от чего отказываетесь? — требовательный взгляд врезается в Русак, но она даже не моргает. — Вы подумали, как мне с этим справляться? Каково отсиживаться тут, смотреть, как Библиотека один за одним убивает книгоходцев, и понимать, что это моя вина?
Рада аккуратно касается моих пальцев, мягко протягивая:
— Но это не твоя вина, Тея.
Неужели мне действительно нужно все это объяснять? Яростно мотнув головой, я теряю остатки контроля. Голос срывается и превращается в крик:
— Но я могу это остановить! Могу сделать так, чтобы они прекратили. Неужели...
— На самом деле, — сухо обрывает госпожа Русак, — не имеет никакого значения, как ты себя при этом чувствуешь и что думаешь.
Колючий ком застревает в горле. Я недоверчиво осекаюсь, поворачиваясь к ней, но натыкаюсь только на ледяную стену отчужденности и безразличия.
Да. Плевать, как я буду себя чувствовать. Я могу это понять. Но почему им так же плевать на смерти, которые будут продолжаться?
— Это дерьмовое решение, — яростно дернувшись вперед, заявляю я. Голос скачет и срывается. — Кто сказал, что вы лучше знаете? Почему вы решаете?
— Сядь, — холодно произносит госпожа Русак, смерив меня строгим взглядом. — И помолчи.
Тонкая ниточка, сдерживающая возмущение и несогласие, вздрагивает и надрывается. Ноздри раздуваются. Я стискиваю кулаки и вскидываюсь:
— Да пегаса с два! Вы не можете просто отдавать приказы и не слушать другое мнение! Я не собираюсь сидеть здесь и ждать, пока все остальные будут мучительно погибать по моей вине! — Рада сзади тянет меня за руку, но я вырываю ее и дергаюсь вперед. — Почему все соглашаются с этим бредом? Да что с вами не так?
— Птичка, успокойся, — поморщившись, выдыхает Матвей.
Волна злости окатывает с головы до ног. Дыхание сбивается. Метнув на Матвея быстрый взгляд, я тыкаю рукой в его сторону и поворачиваюсь к Русак:
— Вы теперь сходитесь с ним во мнениях? После всего, что произошло? Академия превращается в Организацию? Плевать на тех, кто уже погиб и еще погибнет? Как вы...
Госпожа Русак белеет. Челюсти стискиваются, и без того резкие черты лица становятся острее. Она процеживает сквозь сжатые зубы:
— Подбирай выражения, Теодора.
Смешок слетает с губ против воли. Я вскидываю руки и с вызовом уточняю:
— Подбирать выражения? С чего бы это? Или что вы сделаете? Не представляю, почему меня погибшие волнуют сильнее, чем вас, если я знала их всего несколько месяцев, а вы — годы. Легко закрывать глаза на бывших товарищей?
У Русак дергаются губы. Она щурится и шагает вперед. Кто-то вскакивает, но я перестаю ориентироваться в реальности. Магия потрескивает на кончиках пальцев и пытается вырваться наружу. Где-то стул скрежещет по полу. Хочется разнести все чертово здание на кирпичики.
Я открываю рот — просто не могу держать в себе поток возмущений. Еще немного, и мы все-таки доберемся до пика. Если дать отчаянью и злости выход, станет легче.
Мне не удается издать ни звука. Крепкая хватка сжимается на плече, стискивая до боли, а голос Эрика звучит подозрительно близко:
— Пойдем-ка немного поболтаем, Тея.
Я дергаюсь, пытаясь высвободиться, но с Эриком это никогда не работало так просто. Одной ярости и злости не хватит. У меня ничего не выходит, а госпожа Русак ледяным тоном заявляет:
— Это неприемлемо. Придется принять меры, если...
— Я разберусь, — обрывает Эрик, дергая меня к двери.
С чем это он разберется? Что он вообще о себе возомнил? Я не провинившийся ребенок, которому нужно втолковать, что он не прав. Это они не понимают очевидных фактов и отказываются смотреть на вещи здраво.
— Я никуда не пойду! — взвившись, я пытаюсь выскользнуть из рук Эрика, упираясь пятками.
Затормозить удается всего на мгновение, а потом ноги отрываются от пола. Эрик перехватывает меня поперек живота и, игнорируя все попытки, выволакивает из кабинета. Я успеваю заметить, как Матвей вскакивает на ноги, гневно сжимая кулаки, когда дверь отрезает от нас собрание.
Коридор петляет. Эрик молча шагает вперед, словно и не замечает моих рывков. Я пытаюсь развернуться и хорошенько ему врезать, но ничего не выходит, и я сдаюсь, рявкнув:
— Поставь меня. Я сама пойду.
На мгновение он мешкает, но потом продолжает свой путь, словно ничего и не слышал. Раздражение закручивает жилы, и я снова пытаюсь дотянуться до него и ударить, но получается только сделать хуже себе. Волосы растрепываются и лезут в глаза, перекрывая обзор, дыхание сбивается, а хватка Эрика становится сильнее.
Все прекращается так же внезапно, как и началось. Ноги врезаются в пол так резко, что я теряю равновесие и начинаю заваливаться назад, но рывок за плечо помогает устоять. Дернув головой, я отбрасываю с лица волосы и собираюсь наброситься на Эрика, но осекаюсь, осматриваясь.
Мы оказываемся в просторном пустом зале с серыми стенами без окон и высоким потолком. В углу грудой свалены маты, две двери закрыты. Серьезно? Спортивный зал? Он и здесь умудрился его найти?
Поежившись, я нашариваю взглядом Эрика и вопросительно свожу брови. Его лицо остается непроницаемым — все такое же бледное, с сомкнутыми губами и плотно стиснутыми челюстями. Он пожимает плечами и как ни в чем не бывало объясняет:
— Давно мы не тренировались, да?
Щека дергается. На мгновение мне кажется, что я ослышалась. Он не мог сказать это всерьез.
Сощурившись, я недоверчиво наклоняю подбородок и протягиваю:
— И ты решил, что сейчас самое подходящее время? Сейчас? Когда они там принимают ужасные решения и я должна им помешать?
Легкое пожатие плечами взращивает во мне новый толчок раздражения. Эрик отзывается:
— Ты сейчас не в состоянии адекватно донести свою позицию. Никто не станет тебя слушать.
Отлично. Спасибо, что разъяснил. Я как раз сомневалась, думала, что все в восторге от моего предложения и готовы с ним согласиться. Он буквально открыл мне глаза.
Раздраженно поджав губы, я едко уточняю:
— И, по-твоему, лучшее решение — тренировка?
Это все еще кажется диким. Я должна вернуться и заставить их все осознать. Должна сделать все возможное, чтобы жертвы тех, кто защищал Академию, были не напрасны. Нельзя просто остаться здесь и развлекаться с Эриком, пока они там планируют, как бы запереть меня в безопасности.
Взгляд Эрика останавливается на моем лице, и он заявляет:
— Ты злишься.
По телу словно разливается огонь. Я сейчас не выдержу и взорвусь. Он что, издевается?
— Как ты догадался? — ядовито сплевываю я, поморщившись.
Эрик закатывает глаза и скрещивает руки на груди. На его лице снова застывает это идиотское выражение — словно он разговаривает с неразумным ребенком:
— Тренировка — отличный способ выпустить пар и успокоиться, чтобы потом все трезво обдумать и взвесить.
Стиснув кулаки, я подаюсь вперед и выпаливаю, повышая голос:
— Я мыслю трезво, в отличие от всех вас! Только я здесь и мыслю трезво!
Тяжелый вздох — единственное предупреждение. Эрик себе не изменяет. Движение быстрое и четкое, лаконичное и едва заметное. Он дергается в мою сторону, а мне удается отскочить только каким-то чудом.
Инстинкты заставляют пригнуться, и я порывисто выдыхаю, уворачиваясь от замаха. Предсказать его движения невозможно, и мне приходится сосредоточиться только на Эрике, выискивать малейшие детали, чтобы не пропустить удар.
Я не хочу драться. Не готова к тренировке. Наверное, поэтому не замечаю легкий выпад. В голень тут же врезается нога, подсекая. Я теряю равновесие и обрушиваюсь на пол. С губ слетает приглушенное шипение от удара затылком.
Отлично. Он мог хотя бы позаботиться о безболезненном падении, но господин бессердечный наставник никогда не волновался о таких мелочах.
Потонув в возмущениях, я едва успеваю увернуться от очередного удара. Перекатившись, я вскакиваю на ноги и отпрыгиваю снова. Эрик вскидывает брови и, настороженно приближаясь, сухо уточняет:
— Зачем уворачиваешься, если так сильно хочешь умереть?
Кулаки сжимаются, оставляя на ладонях отпечатки ногтей. Я вспыхиваю и, пропустив рывок Эрика, едва успеваю выставить руки, чтобы блокировать удар.
К пегасам. Держать дистанцию невозможно, и я замахиваюсь, просто чтобы хоть как-то остановить этот град нападок. Фраза слетает сбивчивая и отрывистая:
— Я не хочу, но это единственный разумный вариант.
Эрик уклоняется и тут же перехватывает мою руку, дергая вниз:
— Надо же, а ты у нас стала главным мыслителем? — насмешка мелькает в медовых глазах и помогает нырнуть ему под руку и вырвать запястье. Я оказываюсь у Эрика за спиной. — Очень разумно потерять последнего члена семьи, которая возглавляет Академию, да еще и единственного книгоходца, который способен выносить из книг предметы.
На мгновение мне кажется, что Эрик дотянулся и его удар попал в цель, но нет. Он меня и пальцем не тронул. Слова заставляют болезненно выдохнуть и пропустить очередной выпад, а уже после я едва останавливаю его руку в паре сантиметров от моего плеча.
Яростно вскинувшись, я душу зачатки обиды и толкаю Эрика в грудь. Удар приходится по плечу, но следующим я промахиваюсь и морщусь:
— Какая утрата. Рано или поздно появится новый.
Дыхание сбивается, и я не знаю, из-за чего — то ли из-за импровизированной драки, то ли от обиды. Он мог бы сказать что угодно, но Эрик снова прикрывается нуждами Академии. Мне стоило усвоить этот урок уже давно — он всегда будет выбирать долг.
Он даже не меняется в лице. Пожимает плечами и, сделав ложный выпад, перехватывает мое предплечье, бросая:
— Может, да, а, может, и нет. Тогда в конце концов Академия останется без магии.
От болезненной хватки сжимаются челюсти, но я игнорирую вспышку боли и прежде, чем Эрик дернет меня на себя, пинаю его по голени. Пальцы разжимаются, а я не справляюсь с инерцией и едва не врезаюсь в стену, в последний момент затормозив.
К пульсирующему раздражению примешивается обида. Каждое его слово только взращивает огонь негодования за грудиной. Он разливается по всему телу яростным жаром, мешает дышать и туманит сознание.
— Придется приспособиться к новым условиям, — сплевываю, отскакивая в сторону за секунду до того, как Эрик оказывается на моем месте.
Он останавливается и щурится. Я не собираюсь верить в великодушный шанс на передышку и настороженно слежу за ним, переводя дыхание. У Эрика дергается уголок рта. Он сводит брови и, усмехнувшись, бросает:
— Это ведь будет уже не твоя проблема, так какая разница, верно?
Да как он смеет?
Слова вырывают из легких сдавленных выдох. Застыв, я возмущенно вскидываю подбородок. Взгляд затуманивается всего на мгновение, но этого хватает для критической ошибки.
Рваное движение я замечаю, но в этот раз инстинкты подводят. Дернувшись в сторону, я только подставляюсь. Удар по стопам подкашивает ноги, и неумолимая сила утягивает на землю.
Лопатки врезаются в холодный деревянный пол. Удар вышибает из легких воздух, а Эрик придавливает меня к доскам весом своего тела. Перехватив запястья, он сжимает их, мешая двигаться, и сближает наши лица, издевательски протягивая:
— Удобно, да? Но какой смысл умирать самой, если ты этим даришь Академии медленную смерть? Хочешь просто сбежать первой?
Щеки вспыхивают. Я задыхаюсь от возмущения. В ушах разливается назойливый писк.
Я хочу сбежать? Музы милостивые, я буквально предлагаю им свою жизнь в обмен на то, что чертова Библиотека их оставит. Как у него язык поворачивается?
Эрик держит меня слишком крепко — я пытаюсь брыкаться, дергаю ногами, но бесполезно. Я точно понимаю, что так просто мне не вырваться, но не могу больше сдерживать желание врезать ему. Мне не двинуть руками, но кое-что я сделать могу. И плевать, что это нечестно.
Маленькое движение пальцем высвобождает пульсирующую от предвкушения магию. Мне едва удается удержать ее и направить туда, куда хочется. Эрика сдергивает с меня, сбрасывая в сторону. Его пальцы соскальзывают с моих запястий последними, разворачивая.
Игнорируя сгустившийся вокруг нас воздух, я вскакиваю на ноги и дергаюсь в сторону.
— Так нельзя, Тея, — бросает мне в спину Эрик.
Да плевать я хотела на его правила тренировок. Я собираюсь огрызнуться, но он оказывается сзади и перехватывает мои руки. Толчок заставляет врезаться в стену грудью, и я едва успеваю повернуть голову, чтобы не впечататься в нее лицом.
Опустившийся голос потрескивает злыми искрами, и сквозь слова прорывается участившееся дыхание:
— Нельзя требовать от других того, что не готова выполнить сама.
Я перестаю извиваться и брыкаться, вжавшись лбом в холодную стену. Это бессмысленно. Я могу вырваться из хватки Эрика, только использовав магию, но зачем? Силы на сопротивление исчезают внезапно, и я раздраженно сплевываю:
— Ты-то чего так бесишься? Не понимаю, чем могла тебя так разозлить.
Эрик сводит мои запястья за спиной, и его голос, полный дребезжащих ноток, укором раздается над ухом:
— Ты подумала о других, Тея?
Я замираю, ощутив жар чужого тела. Эрик оказывается слишком близко. Его дыхание щекочет ушной хрящик, и я бесплодно пытаюсь сосредоточиться на ускользающем смысле диалога.
Он не может упрекать меня в этом. Только не в этом. Не о себе же я думала, когда предложила пойти на сделку с Библиотекой, в конце концов.
— Именно о них я и думала, — выдыхаю, вкладывая в слова весь оставшийся вызов.
Пальцы впиваются в плечо. Эрик дергает меня, разворачивая, и я сталкиваюсь с ним лицом к лицу. В карих радужках мелькают мрачные всполохи, когда он размыкает губы и тихо, но твердо выдыхает:
— Подумай еще раз.
Воздуха вокруг словно не остается. Дыхание спирает. Я всматриваюсь в лицо Эрика, и отчуждение сползает с него, уступая требовательному жадному взгляду.
Хочется закрыть глаза и податься вперед. Хватка на запястьях уже не кажется болезненной. Подушечки его пальцев ощущаются на коже горячими путающими мысли прикосновениями.
Совсем не стыдно поддаться желанию и вырвать из нашей дерьмовой ситуации хотя бы немного приятного, но я медленно выдыхаю и сипло протягиваю:
— О чем ты говоришь? — вопрос зависает в воздухе — Эрик даже не планирует на него отвечать. Я облизываю пересохшие губы и бормочу, путаясь в словах. — Ты так не поступаешь. Я уже успела уяснить. Ты всегда выбираешь Академию, всегда выбираешь то, что правильно. Ты всегда сначала думаешь о долге, а уже потом...
Конец фразы застревает в горле. Эрик наклоняет подбородок, сближая наши лица. Черные мохнатые брови вздрагивают, но в остальном его выражение остается непроницаемым. Плечи дергаются, когда он перехватывает мой взгляд и проговаривает:
— Больше у меня так не получается.
Слова ведь значат не так много. Куда важнее, кто это говорит. Контекст, интонации, взгляды.
Я смотрю на Эрика, и зал сжимается до одной точки. Не остается ничего, кроме решительного медового взгляда, сияющей уверенности в радужках, четко очерченной линии подбородка. Пара кудряшек спадает на лоб, и я ловлю себя на отчаянном желании прикоснуться к ним.
Только запястья все еще сжимает Эрик. Я, не задумываясь, тяну их на себя, но ничего не выходит. Взгляд опускается, и я замечаю взгляд Эрика, прикованный к моему подбородку.
Сердце, только немного успокоившееся после драки и злости, вздрагивает и снова начинает колотиться в безумном ритме. Я открываю рот, хотя даже не представляю, что собираюсь говорить, но из меня не вылетает ни звука, только сдавленный выдох.
Он оседает на губах Эрика. Он наклоняется слишком быстро — я не успеваю ни осознать это, ни подготовиться. Его губы сминают мои с таким напором, что в ушах разливается гул крови. Эрик требовательно прикусывает нижнюю, и его язык тут же проскальзывает в мой рот, углубляя поцелуй.
Быстрый, грубый, жадный, с привкусом отчаяния. Я теряюсь в нем, переставая отдавать отчет в происходящем, и запоздало понимаю, что хватка на запястьях исчезла.
Вскинув руки, я вцепляюсь в плечи Эрика, комкая толстовку. Он подается вперед, вжимая меня в стену. Ладони опускаются на талию, пальцы стискивают ткань рубашки. Я закрываю глаза, вбирая это прикосновение, и пробегаюсь пальцами по задней поверхности шеи, цепляя линию роста волос.
Эрик шумно выдыхает, и я ловлю ртом этот звук. По телу разливается безумный напористый жар. Прохлада камня за спиной не остужает. Эрик шагает на меня, хотя ближе уже некуда, а я невольно дергаю бедрами, подаваясь навстречу.
Широкая ладонь с нажимом поднимается по ребрам, пальцы не выпускают рубашку, выдергивая ее из юбки. Легкий шелест ткани едва доносится сквозь сбившееся дыхание и гул крови в ушах. Пальцы Эрика проскальзывают под рубашку, подушечками опаляя кожу, и вычерчивают узоры, оставляя легкие невесомые прикосновение.
Он добирается до груди и сжимает пальцы, а я сдавленно выдыхаю, прогибаясь в пояснице. Быстрое требовательное движение дергает края рубашки. Пуговицы послушно выскальзывают из прорезей, и Эрик сглатывает, хаотично шаря ладонями по открывшемуся телу. Я пытаюсь отзываться на прикосновения, но не могу даже понять, где его ладони — они так быстро и жадно перемещаются, что ощущаются сразу везде.
Губы Эрика соскальзывают с моего рта. Я растерянно распахиваю глаза, испугавшись на мгновение, но все мысли растворяются, когда он прикусывает кожу на шее. Захлебнувшись сдавленным выдохом, я запрокидываю голову, а язык тут же зализывает место укуса, оставляя на коже влажный след.
Мир исчезает. Где-то на задворках сознания распадается мысль о том, что мы в чертовой Организации, в каком-то тренировочном зале. Мне плевать. Не имеет значения ничего, кроме быстрых жадных поцелуев вдоль линии челюсти, заставляющих выгибаться и царапать шею Эрика, и его рук, скользящих по моему телу.
Рассыпаясь от напора и струящегося по телу жара, я покачиваю бедрами вперед, пытаясь вжаться в Эрика еще сильнее. От каждого шумного выдоха закладывает уши. Руки падают к краю толстовки и проскальзывают под нее. Я вжимаю ладони в горячий торс и медленно веду наверх, стараясь запомнить каждую напряженную мышцу, каждый миллиметр.
Рука Эрика добирается до юбки и проникает под нее. Он сжимает мое бедро, а уже через мгновение пальцы легко скользят наверх по внутренней стороне. Дразнящие прикосновения рассыпают по телу дрожь. Я кусаю пересохшие губы и не могу сдержаться, бездумно покачивая тазом.
Когда пальцы проскальзывают по влажной ткани белья, я задыхаюсь и все-таки выпускаю задушенный полустон. Эрик чуть надавливает и тут же перемещается. Его пальцы останавливаются у края белья, и он отрывается от моей шеи, вскидывая голову.
— Пообещай, что никуда не пойдешь, Тея. Пообещай, что не будешь геройствовать, — опустившийся хриплый голос с трудом проникает в затуманенное сознание.
Я распахиваю глаза, едва нашаривая мутным взглядом лица Эрика. Жалобно хлопнув ртом, так и не справляюсь с тем, чтобы хотя бы отчасти прийти в себя, но дразнящее движение большого пальца все-таки возвращает меня в реальность.
— Какая грязная манипуляция, — выдыхаю, с трудом фокусируя взгляд. Сбившееся дыхание мешает говорить. Мысли все еще путаются и не желают формироваться. — Не ожидала от тебя такого.
Эрик усмехается краем рта и поводит плечами. Напускная легкость в голосе совсем не сочетается с потемневшим жадным взглядом:
— Я могу прекратить, если хочешь.
Медленный жест разрушает недоверие — Эрик начинает отдаляться, убирая руку, и я судорожно вцепляюсь в его запястье, удерживая.
— Нет, — стоит порывистому слову вырваться, как я понимаю, что он меня снова провел.
Он хмыкает, замирая, а я разочарованно поджимаю губы. Дура. Стоило просто внимательней присмотреться к Эрику — взгляд, напряженные мышцы, сбитое дыхание, — чтобы понять, что он не сможет выполнить свою угрозу.
От готовых вырваться возмущений Эрик легко уворачивается. Сузив глаза, он сближает наши лица и, сбросив расслабленную маску, с жаром проговаривает:
— Обещай, Тея. Если ты решишь выкинуть какую-нибудь самоубийственную глупость, то возьмешь меня с собой. Даже если я не согласен, даже если это безумие, клянусь, я пойду с тобой, — он облизывает губы и требовательно повторяет. — Обещай.
Он хотя бы понимает, что делает? Догадывается, насколько это нечестно? Едва ли, и слава музам. Мне повезло, что Эрик не понимает, что я готова пообещать ему сейчас что угодно.
Столкнувшись с выжидающим карим взглядом, я напряженно сглатываю и размыкаю губы, но слова будто цепляются за глотку, отказываясь вырываться наружу. Да какая разница? Все нарушают обещания. Я могу сказать что угодно. Только вот я точно знаю, что не смогу обмануть Эрика. Если скажу что-то, то придется выполнять.
Я обязательно пожалею об этом, но потом. Сейчас я медленно выдыхаю и тихо отзываюсь:
— Обещаю.
Облегчение мелькает на лице Эрика. Напряженные брови опускаются, и он прикрывает глаза на секунду, а потом его губы накрывают мои так резко, что я не успеваю выдохнуть.
Напористый поцелуй тут же вытесняет все лишние мысли и возвращает горячую волну мурашек. Словно и не было этого разговора. Словно мы и не останавливались.
Эрик сдвигает край белья, и его пальцы проскальзывают внутрь. Я задыхаюсь, выпустив сдавленный стон, и прикрываю глаза, а он сгибает пальцы, заставляя меня царапать его торс. Аккуратные движения ускоряются.
Низ живота скручивает. Губы Эрика снова соскальзывают к моей шее. Я перестаю пытаться сдержать рвущиеся звуки и выгибаюсь навстречу. Горячий язык проскальзывает по моей ключице, и быстрый рывок стягивает по плечу лямку. Стоит Эрику коснуться губами груди над кружевной тканью, как резкое движение пальцев рассыпает по телу горячую волну дрожи.
Мышцы сводит, и я вздрагиваю всем телом, захлебнувшим острым приливом удовольствия. Грудная клетка дергается от резкого выдоха. Под векам вспыхивают и рассыпаются цветастые пятна.
Колени подгибаются, но Эрик удерживает меня в вертикальном положении, прижимая к стене. Он вытаскивает руку из-под юбки, и я распахиваю глаза, сквозь пелену сталкиваясь с внимательным взглядом.
Я не знаю, что Эрик ищет в моем лице, но, кажется, находит. Пауза, в которой я так остро нуждалась, чтобы перевести дыхание и немного прийти в себя, заканчивается слишком быстро.
Шелест ткани едва долетает. Рука Эрика сжимается на моем бедре и спускается. Он подхватывает меня под колено, заставляя согнуть ногу, и задирает юбку, а через мгновение толкается бедрами вперед.
Для сознания, все еще заполненного отголосками пульсирующего удовольствия, это слишком быстро. Я вскрикиваю, но Эрик вжимается губами в мои губы, заглушая несдержанный звук, и двигает бедрами.
Голова пустеет за мгновение, заполняясь всполохами мягкого удовольствия. Волны жара пробегают по телу от каждого выпада. Вскинув руки, я обхватываю Эрика за шею, царапая кожу и путая пальцы в волосах. Когда он возвращается к моей шее, оторвавшись ото рта, ничто больше не заглушает рвущиеся звучные стоны, и я даже не пытаюсь их скрыть.
Лоб Эрика утыкается в мое плечо. Я задыхаюсь и вжимаюсь губами в его макушку, пока резкие рывки ускоряются, и вслушиваюсь в его сбившееся дыхание. Ладонь Эрика отделяет мою голову от удара о стену, и его пальцы сжимаются на волосах.
Волны горячего удовольствия разносятся по сознанию. Я пытаюсь подмахнуть бедрами навстречу, пока Эрик не делает последний резкий выпад, быстро отстраняясь. Он все еще поддерживает меня под колено, а низкий хриплый стон заставляет содрогнуться от удовольствия.
Ноги не держат. Эрик аккуратно опускает мое колено, а я разжимаю пальцы, выпуская его плечи, и без поддержки устоять оказывается невозможно. Как только он отстраняется, я медленно оседаю, соскальзывая по стене. Волосы задираются и лохматятся, но я даже не пытаюсь их поправить.
В голове все еще подозрительно пусто. Я не хочу думать о том, что произошло и что за этим последует. Если он сейчас снова сбежит или решит притворяться, что мы незнакомы, я все равно не буду жалеть. Нужно сосредоточиться на сбившемся дыхании и пытаться привести его в норму.
Я утыкаюсь макушкой в холодную стену, прикрывая глаза, и стараюсь не вслушиваться, потому что каждый шорох может выдать происходящее рядом. Не хочу знать, что Эрик уходит или что он переминается с ноги на ногу, не зная, что делать и говорить.
Слух все равно цепляет быстрое движение, а потом плечо Эрика прижимается к моему — он опускается рядом. Я сжимаюсь, перестав дышать, и пытаюсь ни о чем не думать, но все опасения развеиваются. Эрик обнимает меня и тянет вбок. Я опускаю голову на его плечо и мысленно благодарю волосы за то, что они скрывают лицо и прячут пылающие щеки.
Время растекается, пока я вслушиваюсь в дыхание Эрика и пытаюсь выровнять свое. Он медленно поглаживает мои волосы, прижавшись подбородком к виску. Так спокойно и хорошо, словно ничего больше не существует. Я бы хотела поверить, что так и есть.
Аккуратное ласковое движение отбрасывает волосы с моего лица, лишая прикрытия, и Эрик протягивает:
— Тея...
Шумный рваный выдох прерывает его фразу, и я выпаливаю быстрее, чем успеваю подумать:
— Если ты собираешься выдать очередную глубокомысленную гадость, которую я должна обдумать и принять, а не обижаться, то лучше просто уйди.
Захлебнувшись звуками, я вжимаю голову в плечи и медленно выдыхаю. От одной мысли о том, что Эрик действительно просто встанет и уйдет, скручивает мышцы. Хочется вцепиться в его запястье и просить хотя бы немного посидеть рядом. Я готова обещать, что соглашусь с любым его решением — захочет сделать вид, что ничего не было, решит, что сейчас не время выяснять отношения, я приму это.
Я уже собираюсь сказать об этом Эрику, когда легкий тычок в плечо заставляет захлопнуть рот и растерянно поднять голову. Черные брови сводятся, и Эрик недовольно щурится, всматриваясь в мое лицо, а потом заявляет:
— Вот, значит, что ты обо мне думаешь?
Не похоже, что он действительно собирается уйти, и эта мысль на секунду обдает таким облегчением, что я перестаю воспринимать реальность. Укоризненные нотки вползают в сознание медленно и с задержкой.
Облизнув губы, я смотрю на Эрика, пытаясь понять, о чем он думает, но ничего не выходит. Ответ вырывается из меня, не поддаваясь уговорам рассудка:
— А что еще я могу думать? Мы обычно делаем выводы исходя из того, с чем успели столкнуться. Ты...
— Я был не прав, — отрезает Эрик, не позволяя мне закончить. — Давай ты не будешь припоминать мне эту глупость каждый раз, пожалуйста.
Последнее вежливое слово острой ядовитой иголочкой врезается в слух. Я сужаю глаза, задумчиво приподнимая брови, и не могу остановить поток наигранного ворчания:
— Даже не знаю. С чего бы мне этого не делать? У тебя явно какие-то проблемы с выражением мыслей, а я не могу их читать, поэтому мне остается только гадать, и...
Пальцы сжимаются на моем плече, и рывок притягивает меня к Эрику. Его губы сминают мои быстро и требовательно, а язык очерчивает нижнюю, вынуждая приоткрыть рот. Я послушно подаюсь вперед, прижимаясь к Эрику, и напрочь забываю, о чем говорила, пока пальцы второй руки путаются в моих волосах.
Стоит мне только прикрыть глаза и полностью нырнуть в приятные ощущения, как Эрик аккуратно отстраняется и, уткнувшись лбом в мой лоб, издевательски уточняет:
— Так понятней, что я думаю на этот счет?
Честно говоря, понятно не до конца, но я сомневаюсь, что мы действительно нуждаемся сейчас в четких ответах и объяснениях. Не то положение, чтобы обсуждать мелкие детали, договариваться и выяснять отношения. Зачем тратить на это время, если известно самое главное?
Вытянув губы в трубочку, я медленно киваю и протягиваю:
— Определенно. Если ты так собираешься отвечать на все мои вопросы, то будь готов, что я буду задавать их очень часто.
Уголки губ Эрика вздрагивают. Я определенно не знала его с этой стороны, когда считала, что на его лице можно увидеть только угрюмое и недовольное выражение. Или, может, поводов для улыбок было не так много, но теперь я точно планирую это исправить. Мне нравится, когда Эрик смотрит так, словно видит проблеск надежды в бесконечном тумане.
— Учту, — он деловито кивает и протягивает руку, поднявшись. — Пойдем? Я бы не отказался пообедать и заодно узнать, чем закончилось собрание.
Не уверена, что хочу знать, к чему пришли остальные. Едва ли их решения способны удивлять. Но столкнуться с этой частью реальности все равно придется, а, когда пальцы Эрика сжимают мою ладонь, все становится намного проще.
***
Столовую заполняли малознакомые книгоходцы. Все из Академии старались держаться вместе, но за один стол не помещались, поэтому занимали ближайшие, образуя островок, окруженный мрачными книгоходцами Организации. Перемирие между ними едва ли можно назвать добровольным — неприязненные взгляды никуда не исчезли, а иногда пара провоцирующих фраз приводила к потасовкам.
Берт бы и сейчас враждебно поглядывал на соседей, но мысли занимало последнее собрание. Он вяло ковырял вилкой в запеканке и не ел, хотя от аппетитных ароматов скручивало желудок.
Рада шумно отставила стакан с апельсиновым соком и тяжело вздохнула, ободряюще коснувшись плеча Берта:
— Расслабься. Собрание прошло не так уж и плохо. Все единогласно пришли к тому, что выдавать Тею мы не будем. Пусть они руководствуются сухим расчетом, это неважно. Главное — результат, — она помедлила, а потом добавила. — Да и, как бы там ни было, Матвей ни за что не позволит своим ей навредить. Не уверена, что до конца понимаю, что им движет, но, опять же, куда важнее результат.
Берт отложил вилку и метнул взгляд на Матвея. Тот сидел за дальним столом вместе со своими молчаливыми приближенными и выглядел таким спокойным, словно ничего и не происходило. Конечно, его едва ли волновали участившиеся утечки и охота на книгоходцев, отказавшихся от работы на Академию. Его вообще ничего не волновало.
Может быть, кроме Теодоры. Берт предпочитал об этом не думать.
— Дело не в том, что мы решили на собрании, — покачав головой, признался он. — Никто не навредит Тее сильнее, чем она сама и ее неуемное чувство вины.
Досада кольнула подкорку. Берт понятия не имел, что с этим можно сделать. Стоило им только убедить Теодору, что она ни в чем не виновата в одной ситуации, как тут же появлялась следующая, где она снова с готовностью брала вину на себя.
Потрясающая тяга к самообвинению. Рано или поздно они все столкнутся с неприятными последствиями.
Рада не торопилась с ответом, и Берт удивленно поднял взгляд, тут же натыкаясь на легкую улыбку, растянувшую лиловые губы. Рада смотрела на него с такой нежностью, что дыхание перехватило. Берт неловко поерзал на стуле и, не выдержав, вопросительно приподнял брови.
Усмехнувшись, Рада обхватила его предплечье и улыбнулась шире:
— Музы милостивые, мне так повезло, — в серых радужках скользнул радостный огонек, и она прикрыла глаза. — Ты так заботишься о близких. Ты такой потрясающий, Берт. Ты даже не представляешь, что я испытываю, когда вижу это в тебе.
Щеки обдало жаром. В груди словно потекла патока, обволакивая. Все проблемы, нерешенные вопросы и загадки, с которыми им предстояло разобраться, отползли на второй план. Осталась только мягкая улыбка Рады, ее нежное прикосновение и ощущение бесконечного полета где-то среди мягких облаков.
Берт мотнул головой, осознав, что просто смотрит на нее, разомкнув губы. Прежде чем сознание успело подкинуть сотню сомнений, он опустил ладонь на пальцы Рады и сжал их, отзываясь:
— Прекрасно представляю, потому что мне повезло даже больше, — Рада усмехнулась и закатила глаза, но Берт не позволил ей прервать. — У меня самая умная, красивая и смелая девушка во всей Академии.
Секундное поджатие лиловых губ напрягло. Рада хитро сощурилась и протянула:
— Всего лишь во всей Академии?
Идиот. Бешеный пегас его за язык дернул. Почему нельзя было сказать нормально? При чем тут вообще Академия?
Берт распахнул рот, собираясь выпустить поток объяснений, и замотал подбородком, но ничего не вышло. Рада рассмеялась звонко и искренне, потянувшись к нему, и коснулась губами щеки, отмахиваясь:
— Музы, ты прелесть. Я пошутила, расслабься. Мне просто безумно нравится, как ты смущаешь.
Все женщины — настоящие ведьмы, но Раде Берт готов был простить даже это крошечное преступление. От ее мягкого прикосновения напряжение мгновенно развязалось, а Рада вернулась к обеду, накалывая на вилку печеную морковь.
— Как считаешь, где они? — как ни в чем не бывало уточнила она.
Берту потребовалась пара секунд, чтобы вернуться в столовую и понять, о ком говорит Рада. Она так быстро сменяла настроения и темы, что он за ней не успевал.
Точно. Тея и Эрик. В самом деле, времени прошло прилично. Зная брата, Берт мог представлять только самые паршивые развития событий. Эрик злился — это очевидно, — и едва ли в этот раз он прилагал хотя бы каплю усилий, чтобы сохранить свое нарочитое постоянное спокойствие.
— Я боюсь, что Эрик ее прикончит, — тяжело выдохнул Берт, отправляя в рот картофель.
Аппетит испортился, но он все равно вернулся к обеду — ему еще предстояла куча работы. Нельзя оставаться без сил, когда у тебя столько дел.
Рада не отозвалась моментально, и Берт удивленно нахмурился. Обычно ответ у нее занимал не больше доли секунды — Рада всегда находила, что сказать. Прежде чем Берт поднял подбородок и посмотрел на нее, она все-таки протянула:
— Похоже, она все-таки выжила.
Вытянувшееся лицо Рады и вскинутые брови взрастили толчок нехорошего предчувствия. Берт сощурился и, проследив за ее восторженным взглядом, замер. Пальцы разжались, выпуская вилку.
Эрик с Теодорой появились в дверях столовой и остановились, осматриваясь и выискивая свободные места или знакомых. Не самая простая задача, учитывая, сколько здесь книгоходцев из Организации, поэтому времени все рассмотреть было достаточно.
Берту много и не потребовалось. Он сразу же выцепил яркие бросающиеся в глаза детали. Непривычно умиротворенное лицо брата, сбросившее маску строгости и жесткости. Сияющий взгляд Теи, который она упрямо прятала под подрагивающими ресницами. Да к пегасам все эти мелочи, Эрик держал ее за руку. Берт чуть не подавился открытием, пока в груди ширилось торжество.
Он не удержался. Убедившись, что Эрик заметил их с Радой и они двинулись к столику, Берт скосил взгляд в сторону Матвея. Торжество вспыхнуло с новой силой, удваиваясь и проходясь по телу радостным покалыванием.
Лицо Матвея больше ничего не скрывало. Он смотрел только на появившуюся парочку, не отрываясь, а побелевшие пальцы стискивали вилку. С ним пыталась разговаривать Рита, но он даже не смотрел в ее сторону, словно вообще не слышал.
Наконец-то, музы. Даже Матвею придется понять, что все в конце концов складывается именно так, как должно, и никакие усилия всяких ублюдков не способны нарушить правильный ход вещей.
Звук отодвигающегося стула вернул Берта в реальность. На стол опустились два подноса, и Тея тут же опрокинула стакан с водой, прячась за ним, но Берт все равно заметил растрепавшиеся волосы и легкий, уже утихающий румянец на щеках.
Не сдержавшись, он повернулся к Раде. Они переглянулись, и одинаковая улыбка тут же дернула уголки губ. В радостном сером взгляде Берт нашел подтверждения всем своим мыслям.
Пока Берт давился рвущейся наружу радостью, а Тея и Эрик упорно делали вид, что ничего не произошло и они совсем не выглядят странно, Рада опустила вилку и сложила пальцы домиком, с интересом уточняя:
— Как дела? Договорились до чего-нибудь?
Укол зависти заставил Берта пропустить улыбку. Как только Раде удается так легко скрывать любопытство и понимание происходящего?
Тея уткнулась в тарелку, размазывая картофельное пюре. Эрик оторвался от обеда и, помедлив с секунду, кивнул:
— Думаю, мы друг друга поняли, да, Тея?
Отлично. Он обращается к ней по имени, да еще и смотрит, а не делает вид, что рядом с ним пустое место. Он действительно повернулся к ней и выжидающе смотрел, пока Теодора не повела плечами, поджимая губы в попытке спрятать улыбку:
— Определенно. К какому-то согласию мы точно пришли.
Берт едва сдержал смешок, когда Тея метнула на Эрика дразнящий взгляд и дернула бровью. Они всерьез считают, что остальные не видят эти милые переглядки?
Рада подперла голову ладонью и повела плечиками, протягивая:
— Слава музам, хотя бы тебе это удалось, Эрик. Что-то мне подсказывает, что нас бы Тея не послушала, — она прищелкнула языком и усмехнулась. — Мне даже показалось там в кабинете, что она сейчас обрушит нам всем на голову потолок, чтобы никто не мешал.
Тея отложила вилку и смерила Раду виноватым взглядом. Берт хмыкнул, подметив, как она дернула рукой, поправляя выбившуюся кудряшку.
Эрик держался явно лучше, хотя разговор давался ему непросто. Пожав плечами, он отозвался:
— Нужно просто давать выход эмоциям, когда они тебя переполняют.
Музы милостивые, это действительно его брат говорит? Самое лицемерное поучение, какое Берт когда-либо от него слышал. Просто нелепо.
— Как интересно, — спрятав смешок, протянула Рада, изо все сил стараясь сохранить серьезное выражение. — Надо полагать, вы все-таки что-то разрушили?
— Нет, — Эрик мотнул головой, а Тея быстро прижала волосы к щеке, запоздало пряча маленькое красное пятнышко на шее. — Просто тренировка.
Берт старался изо всех сил, но не сдержался. Махнув на эту идиотскую игру, он фыркнул и закатил глаза, поигрывая бровями:
— Музы, это самая нелепая отговорка, которую я слышал.
Рада моментально ткнула его локтем между ребер, а по лицу резанул предупреждающий взгляд Эрика. Прежде чем тот открыл рот, Тея стукнула вилкой о тарелку, а Эрик все-таки шикнул:
— Заткнись, Берт.
И к чему вся эта конспирация? Будто кто-то здесь собирался их осуждать.
— Нет, серьезно, — начал Берт, игнорируя округлившийся взгляд Рады. — Ведете себя как дети. Вы...
— Кто еще ведет себя как ребенок, — возмущенно поджав губы, бросила Теодора. Она смерила Берта предостерегающим взглядом и повела плечами, меняя тему. — Хватит обсуждать музы знает что. Расскажите, чем закончилось собрание.
Берт тяжело вздохнул, но отступил. Взгляд скользнул по лицу Теодоры, цепляясь за легкий румянец, и Берт преодолел желание снова закатить глаза. Ничего, он еще выведает у нее, что там между ними происходит. Они ведь друзья, в конце концов. Нужно будет только выкроить время и поболтать с ней по душам.
Пока Берт прокручивал в голове варианты, Рада стукнула ноготками по столу и, задумчиво вытянув губы в трубочку, начала:
— Думаю, нет необходимости уточнять, почему вариант просто отдать тебя не обсуждался, — она свела белесые брови и, только дождавшись недовольного кивка Теи, продолжила. — Никаких неожиданных решений не придумали. Обучение книгоходцев из Организации, чтобы справляться с утечками, и работа по эвакуации свободных книгоходцев. Будем поднимать архивы, связываться с ними и предлагать укрытие, — Рада качнула головой, и по ее лицу скользнула мрачная тень. — Вряд ли все воспримут всерьез и примут помощь, но мы хотя бы предупредим об опасности. Это лучше, чем ничего.
Берт, не задумываясь, ободряюще сжал тоненькие пальчики Рады. Она тут же отозвалась благодарной улыбкой и погладила тыльную сторону его ладони.
— Я, кстати, буду этим заниматься, — встрепенувшись, добавила Рада. — Работы там полно, большая часть контактов устарела. Даже не знаю, что будем с этим делать. Нельзя впустую тратить время, поэтому мне пора.
Берт раздосадовано выдохнул — отпускать Раду не хотелось. Расставаться с ней становилось сложнее с каждым разом, а из-за нестихающей угрозы хотелось привязать ее к себе и не выпускать ни на мгновение. Так, по крайней мере, он точно знал бы, что сможет защитить ее в случае чего.
— Да, нам тоже пора. Базовые навыки сражения есть почти у всех, но они плохо понимают, что делать при столкновении с утечками, — кивнул Эрик, скосив взгляд на Берта.
Пора бы привыкнуть, что крошечный перерыв всегда заканчивается работой. Берт обреченно вздохнул. Когда все закончится, они должна получить огромный отпуск. Каждый из них.
— Нужна какая-нибудь помощь? — вскинув голову, спросила Тея. Эрик обернулся к ней, и, встретившись с ним взглядом, она спешно добавила. — Музы упаси, не вам. Вряд ли я там чем-то действительно помогу.
Спорно, конечно. Берт предпочел бы себе в команду Теодору десятку ребят из Организации, и дело вовсе не в навыках боя или магических способностях.
Рада мягко улыбнулась и качнула подбородком. Белесый локон упал на глаза, и она небрежно смахнула его, аккуратно начиная:
— У тебя есть работа, Тея. И она может помочь нам всем. Не трать время.
Берт сощурился, заметив мелькнувшую в ореховых радужках досаду. Тея понуро кивнула и, отодвинув тарелку, буркнула:
— Да, я понимаю, как это важно. Тогда я займусь книгой, — облизнув губы, она уткнулась взглядом в столешницу и нервно добавила. — Я стараюсь, правда, но это не так-то просто. Я даже не знаю, что ищу, приходится по несколько раз перечитывать одно и то же.
Сочувственно поджав губы, Берт собрался выпалить, что они все понимают, но не успел. Эрик аккуратно коснулся руки Теодоры под столом и наклонился, предлагая:
— Хочешь, я пойду с тобой? Ничего страшного, думаю, один раз Берт и без меня прекрасно справится.
— Да, конечно, без проблем, — с готовностью подтвердил Берт, запоздало осознав, что его никто и не спрашивал.
Тея тут же вскинула голову и мотнула подбородком. Облизнув губы, она выдавила слабую улыбку и заявила:
— Не надо, все в порядке, я справлюсь, — помедлив, она все-таки перехватила взгляд Эрика и добавила. — Просто приходи, когда освободишься.
Берт скосил взгляд на Раду, приподнимая уголки губ. Та быстро дернула бровями, пряча улыбку в кулак. Эрик кивнул и выпустил руку Теодоры, поднимаясь из-за стола. Все последовали за ним.
Вместе они добрались до первого поворота. Рада свернула к дальней лестнице, чтобы добраться до административного этажа, а Тея пошла с ней, чтобы подняться к комнатам. Эрик даже не притормозил, чтобы подождать, пока они скроются за поворотом. Берт едва за ним поспевал, но хорошее настроение подталкивало вперед и разливало по телу радостное возбуждение. Он едва сдерживался, чтобы не идти вприпрыжку.
Взгляд то и дело соскальзывал к Эрику. Столько всего можно ему сказать. Столько забавных фраз, которые его вечно угрюмый хмурый брат заслужил сполна. Берт никак не мог выбрать лучшую, поэтому не выдержал и просто начал:
— Надо же, у тебя в кои-то веки хорошее настроение. Интересно, с чего бы, — не дождавшись ответа, он сощурился и протянул. — А я говорил...
— Ты был прав, — Эрик остановился и, обернувшись, коротко выплюнул. — Больше мы это обсуждать не будем. Серьезно, это просто некрасиво.
— Вообще-то, — начал Берт, собираясь поспорить, но замолчал, осознавая услышанное. Что это только что было? Эрик что, просто с ним согласился?
Одного взгляда Эрика хватило, чтобы у Берта дернулись уголки губ. Он никогда прежде не видел, чтобы брат так рьяно реагировал на разговоры о ком-то.
Обезоружить и сбить его с толку Эрику удалось всего на пару минут. Берт быстро оправился и, спешно шагая за братом, пожал плечами:
— Хорошо, никаких объяснений, но я все равно скажу, — отмахнувшись от предостерегающе сведенных бровей Эрика, заявил Берт. — Я знал, что так будет рано или поздно. Тут все сразу было понятно. Несмотря на то, что вы так долго сопротивлялись, я очень за вас рад.
Берт уже приготовился к недовольному бурчанию Эрика, заранее собираясь на него не реагировать, но ничего такого не произошло. Эрик повернулся и, помедлив, пожал плечами:
— Спасибо.
Берт чуть не споткнулся о свою же ногу. Брови поползли наверх. Ему, должно быть, послышалось? Эрик только что просто его поблагодарил? Без издевки, без едкого подтекста и ядовитого взгляда? Музы, они в параллельной вселенной, определенно.
Переборов недоверчивый ступор, Берт хохотнул и толкнул Эрика в плечо. Прежде чем тот раздраженно поморщился, он присвистнул и радостно протянул:
— Поразительно. Тея на тебя потрясающе влияет. Проводи с ней побольше времени.
Эрик тяжело вздохнул и закатил глаза, но Берт видел, как у него вздрогнули уголки губ. Несмотря ни на что, день становился не таким уж и паршивым.