Disconnected
Когда погиб отец, было проще. Больно, горько, тоскливо. Бессильная злость закручивала мышцы, но Эрик понимал, что произошло. Глава Академии — опасная должность. Отец был опытным книгоходцем, на его счету — сотни заданий и опасных сражений. Рано или поздно такие, как он, заканчивают одинаково.
Эрик не был готов, но в глубине души знал, что когда-нибудь это случится. Когда-нибудь отец оставит их навсегда, и им придется разбираться во всем самим.
С Радой все иначе. Подруга детства. Лучшая подруга. Единственная.
Эрик всегда смотрел на нее и задавался вопросом, как можно одновременно быть такой умной и жизнерадостной. От Рады исходил свет, и Эрик не сомневался, что этот свет всегда ее защитит.
Она не должна была погибнуть. Не раньше него. Не раньше Берта. Это ей полагалось оплакивать их гибель и доживать до старости, вспоминая о друзьях.
Библиотекари все изменили. Изломали логичные и простые связи, уничтожили крохи определенности, и Эрик не знал, как с этим бороться. Он не знал, как сдерживать клокочущую за грудиной злость, не понимал, как держать себя в руках, когда сожаления и вина съедают изнутри, не представлял, что делать со скребущимся под ребрами отчаянием. Но ему приходилось справляться.
Больше просто некому. На Берта Эрик старался не смотреть — это было жутко. Брат всегда раздражал своей открытостью и сияющей улыбкой, а теперь превратился в искривленное отражение. Эрик искренне хотел, чтобы вернулся привычный Берт, но понимал, что это невозможно.
От такого нельзя оправиться. Уж точно не за пару часов. Если бы на месте Рады оказалась Тея... Эрик мотнул головой, отгоняя идиотские мысли. Он не будет об этом думать. Никогда.
Берт пытался сделать вид, что держится — обстоятельства вынуждали, — но Эрик ему не верил. С Теодорой было то же самое.
Их обоих пожирала вина и злость. Тея боялась смотреть на Берта. С Эриком она отказывалась разговаривать. Он так и не вытащил из нее ни звука.
Им обоим нечего делать на собрании, но выгнать их никто не решался, да и смысл тогда бы исчез.
Траурная атмосфера не могла отодвинуть собрание. Слишком важные вопросы. Нельзя откладывать. У них нет времени скорбеть. Впрочем, кое-что все-таки выбивалось из привычного сценария. Никто не язвил, не ссорился и не выдавал ценные бессмысленные комментарии. Даже Матвей молчал, бросая короткие мрачные взгляды на Теодору. Эрик предпочитал этого не замечать.
— Как это оказалось возможным? — сверкнув голубыми глазами из-под пластиковых очков, строго спросила госпожа Русак. — Есть отчет, Гер?
Нервный выдох заставил всех повернуться к Геру. Только Берт и Теодора продолжили смотреть строго перед собой.
Гер поднялся, поправляя прицельным тычком очки и одергивая расходящийся жилет. Переступив с ноги на ногу, он заговорил, сбиваясь и тяжело дыша:
— Мы пришли к выводу, что библиотекари не привязаны к конкретному времени, чтобы появляться в реальности. Главное, что они могут быть здесь не более двадцати пяти минут примерно в сутки. Около двадцати восьми часов, наверное...
— Гениально, — мрачно сплюнул Матвей.
Эрик дернулся, но заставил себя остановиться. Госпожа Русак метнула на Матвея предостерегающий взгляд, и тот приподнял ладони, показывая, что замолкает. Лицо Гера пошло красными пятнами, но он тряхнул головой и продолжил:
— Мы проверили камеры, насколько это было возможно, и поняли, что рядом с Организацией и Академией постоянно кто-то находился. Один человек. Они сменялись раз в двадцать пять минут. Скорее всего, кто-то из Библиотеки постоянно наблюдал за нами. Они увидели Раду, — Берт дернулся, и Гер резко замолчал. Тяжело сглотнув, он опустил голову и продолжил гораздо тише. — И сообщили об этом. Потом появились остальные.
Полное дерьмо, музы. Как они смогли не заметить постоянную слежку? Слишком много всего, о чем нужно подумать, но отмахиваться от самого очевидного — непростительная ошибка. Они за нее и поплатились. Рада поплатилась за них.
Эрик стиснул кулаки и повернул голову. Теодора все еще смотрела перед собой. На нее слова Гера не произвели никакого впечатления.
— Понятно, — сухо кивнула госпожа Русак. — Продолжайте наблюдение. Докладывайте о любых подозрительных изменениях.
Гер кивнул и спешно опустился на стул, стараясь ни на кого не смотреть. Он дернул криво завязанный галстук и провел ладонью по лбу, медленно выдыхая.
Госпожа Русак сложила перед собой руки и обвела кабинет долгим задумчивым взглядом. Говорить она не торопилась, словно взвешивала каждое слово, а Эрик даже не пытался предсказать, что она собирается обсуждать. Очевидно, что-то про планы. Остальное не так важно.
— Итак, — все-таки начала госпожа Русак, выступая вперед, — мы знаем, что в Библиотеке хранится некая Книга, которая может остановить библиотекарей. Очевидно, нам нужно ее заполучить. Рада, — госпожа Русак вздохнула, но тут же взяла себя в руки и продолжила, — сумела принести нам ключ, с помощью которого можно отпереть дверь. Остаются открытыми несколько вопросов. Кто пойдет в Библиотеку, и как мы можем им помочь?
Тишина красноречиво намекала, что готовых ответов ни у кого нет. Добровольцы тоже едва ли найдутся. Эрик знал, что вылазка предстоит чудовищно опасная. Он должен взять на себя эту ношу. Он как раз собрался заговорить, когда его перебила жуткая фраза:
— Теодора должна пойти, — Матвей развел руками, легко перенося тут же вцепившиеся в него взгляды. — Это не моя прихоть. Вполне вероятно, судя по шифру, что либо Книга, либо шкатулка как-то связаны с ее семьей. Будет неловко провернуть все это и вернуться ни с чем, просто потому что мы отправили не тех.
Эрик устало смежил веки. Острое желание спорить и сопротивляться пульсировало в висках, несмотря на очевидную правоту Матвея. Сколько можно? Как долго Тее придется тащить на своих плечах ответственность за всех? Это несправедливо.
Все молчали, переглядываясь. Эрик скосил взгляд на Тею, но она не шелохнулась. Сидела, скрестив руки на груди, и смотрела в одну точку перед собой. Госпожа Русак ждала долго, но все-таки настороженно протянула:
— Теодора?
Тея моргнула, медленно поднимая подбородок. Пустой взгляд скользнул по лицу госпожи Русак, и она протянула потрескивающим голосом:
— Что? Вам нужно мое согласие или обещание? Будто я могу отказаться и уйти заниматься своими делами.
Эрик аккуратно протянул руку, касаясь ладони Теодоры. Пальцы дрогнули, но она даже не посмотрела на него. Кожа у нее оказалась пугающе холодной.
Госпожа Русак недовольно поджала губы, но все же вежливо кивнула, изображая благодарность. Музы, словно это кому-то здесь еще нужно. Эрик облизнул губы и заявил:
— Я пойду с тобой. Одной тебе идти точно нельзя.
Это разумно. Даже если они смогут отвлечь библиотекарей, надеяться только на это ненадежно. Они уже просчитались несколько раз, и ошибки обошлись слишком дорого. Отправить с Теодорой целый отряд не выйдет, брать Библиотеку штурмом — не вариант. Лучшее решение — пара.
— Глупо, — поморщившись, повел плечами Матвей. — Вы будете бродить там очень долго и потратите бесценное время только на поиски комнаты, — он пожал плечами, прямо встречая раздраженный взгляд Эрика. Тот уже собрался едко уточнить, что же тогда он предлагает, как Матвей сам продолжил. — Я пойду. Я бывал там несколько раз и по точному описанию смогу сориентироваться гораздо быстрее.
— Еще чего, — стиснув зубы, сплюнул Эрик. — Тебя и твоих шестерок вообще здесь быть не должно.
Он даже не смотрел на Матвея. Отвлекаться на привычную, уже ставшую неотъемлемой ненависть и недоверие не получалось. Слишком много других эмоций, но Эрик не мог позволить Матвею снова вмешаться и все испортить. Они слишком многим пожертвовали, чтобы прийти к новому этапу.
Матвей ощетинился. Брезгливо изогнув губы, он вздернул подбородок и процедил:
— Да что ты? Не забывай, что мы сейчас действуем сообща. Это касается не только Академии. Не очень красиво отмахиваться от нас, словно мы не имеем права голоса...
— Не имеете, — устало оборвал Эрик, дернув плечами.
Матвей подался вперед, холодно сверкнув глазами, но вмешалась госпожа Русак:
— Матвей прав. Мы не можем пренебрегать любой возможностью, увеличивающей шансы на успех. Прости, Эрнест, но это лучшее решение.
Ни черта подобного. Чушь. Это очередная ошибка, которую они собираются совершить. Сколько можно доверять кому попало, особенно когда речь о таких важных вопросах?
Готовность поспорить, от которой Эрик всегда отмахивался, распахнула рот, но Эрик скосил взгляд на Тею и ничего не сказал. Она никак не реагировала, а решение должно оставаться за ней. Пусть будет так, если ее все устраивает.
Скрестив руки на груди, он передернул плечами и откинулся на спинку стула. Не замечать победоносный довольный взгляд Матвея удавалось с трудом.
Идиот. Пусть радуется. Это его единственная победа. О большем может даже не мечтать.
Он лично вложит Тее в руку пистолет, чтобы в крайнем случае она без раздумий и сожалений пристрелила этого придурка, если он решит выкинуть что-то, способное навредить ей или Академии.
Выждав паузу и не услышав новых возражений, госпожа Русак медленно кивнула и заговорила снова:
— Замечательно, этот вопрос решен. Остается следующий. Мы не можем допустить, чтобы Теодора и Матвей отправились в Библиотеку и их там встретила Библиотекарь с целым отрядом своих марионеток. Есть идеи, как их обезопасить?
Эрик раздраженно поморщился. О каких идеях она говорит? Ответ очевидный. Никто просто не хочет озвучивать такие предложения. Очередное лицемерие.
— Выманить их сюда, разумеется, — лениво отозвался Матвей.
Гений, музы. Снова взял на себя роль того, кто озвучивает неприглядные решения. Эрик выдохнул и собрался было предложить свою кандидатуру, но Берт моргнул и отрешенно протянул:
— Мы можем выйти. Если они следят за нами, то наверняка заметят это и бросят все силы, чтобы нас поймать, — его пальцы побелели и сжались в кулаки. Берт добавил. — К нам с Эриком они пропитались особой любовью, если не брать в расчет Тею. Они выйдут. Обязательно.
Стальной блеск, мелькнувший в вечно сияющих глазах брата, заставил Эрика подобраться. Придется следить за Бертом внимательнее, чем когда-либо. Он имеет полное право злиться и желать мести, но это не повод бросаться на самоубийство.
Вариантов лучше однако не было. Эрик кивнул, а госпожа Русак прикрыла глаза, показывая, что принимает предложение. Вопрос казался разрешенным, но Теодора подалась вперед и заговорила сухим надтреснувшим голосом:
— Нет, не пойдет, — все молча уставились на нее, а она раздраженно выдохнула и покачала головой. — Они поймут, что это ловушка. Они же не идиоты. Они больше не хотят отлавливать нас по одиночке и убивать. Недостаточно убедительная приманка, даже если это Берт и Эрик. Даже если добавить к ним Матвея, едва ли выйдет. Особенно если там не будет меня.
Эрик нахмурился, скосив взгляд на Теодору. В ее словах была логика, но отрешенный взгляд и расслабленная поза не позволяли обдумать их с трезвой головой. В груди плотным узлом закрутилась тревога.
Матвей шумно выдохнул. Берт нахмурился, метнув на Теодору недовольный взгляд, словно она запретила ему долгожданный праздник. Госпожа Русак прикрыла глаза на мгновение, но качнула головой и тут же взяла себя в руки. Сведя тонкие пепельные брови, она настороженно уточнила:
— Допустим. И что ты предлагаешь?
Пусть она пожмет плечами. Пусть заявит, что всего лишь указала на недостатки плана, а не придумала альтернативу. Эрик напряженно стиснул подлокотники — что-то во взгляде Теодоры подсказывало, что он не хочет слышать ее ответ.
Она моргнула, и ореховый взгляд прояснился. Четкий и осмысленный, он резанул по лицу госпожи Русак. Теодора неопределенно повела плечами и заявила:
— Нужна приманка посерьезней, — она облизнула губы, но по лицу не скользнуло ни намека на сомнения. — Собрать всех в одном месте — лучше в доме Дианы — и убрать артефакт. Тогда они бросят все силы, чтобы всех перебить.
Колкий мороз лизнул затылок. Эрик быстро выдохнул, поворачиваясь к Теодоре. Матвей присвистнул, и по кабинету разлилась звенящая тишина.
Она всерьез это сделала. Эрик недоверчиво дернул подбородком, но тут же замер. Теодора права. Нельзя получить все, когда не готов ничем рисковать. Двух их жизней явно не достаточно для обмена на Библиотеку.
Госпожа Русак опустилась на стул и стянула с переносицы очки. Эрик осекся. Он впервые видел, как в туманном взгляде пробиваются эмоции. Теребя бисерные колечки на тонких пальцах, госпожа Русак покачала головой. И без того понятные слова залили кабинет:
— Может быть слишком много жертв.
Господин Романов тяжело вздохнул. Госпожа Емельянова, прежде не реагировавшая ни на что, прикрыла глаза и поджала дрогнувшие губы. Матвей подался вперед, но Теодора опередила его:
— Если мы ничего не сделаем, жертв точно будет слишком много. Все. Буквально, — стойко перенеся метнувшиеся к ней взгляды, она пожала плечами и добавила. — Но решать, разумеется, вам.
Эрик сглотнул и протянул руку, накрывая ладонь Теодоры. Та дрогнула, но Тея даже не взглянула на него. Только повела пальцами, едва ощутимо наклоняя подбородок.
— Это сложное решение, — вздохнула госпожа Русак. — Но, боюсь, мы должны его принять. У кого-то есть возражения?
Возражения наверняка были внутри каждого. Может, разве что члены Организации плевать хотели на опасность, которой придется подвергнуть остальных. Только вот возражения нужно подкреплять альтернативой, а других идей ни у кого не нашлось.
Эрик устало смежил веки. Им уже не хватало Рады. Прямо сейчас. Она бы ни за что не позволила ничего подобного и наверняка смогла бы придумать план лучше, но без нее оставалось только одно решение.
Пауза затянулась. Госпожа Русак не торопилась подводить итог, но с каждой секундой молчания становилось все очевидней, что никто не подаст голос. Когда ожидание перешло все грани разумного, она вздохнула и поднялась на ноги, заявляя:
— Тогда решено. Нас ждет серьезная работа. Нужно продумать план защиты, все подготовить, связаться с другой частью Академии и провести инструктаж. Мы будем готовы защищать остальных, пока Теодора с Матвеем проникнут в Библиотеку и положат всему этому конец.
Короткий кивок поставил точку в собрании. Госпожа Русак двинулась к двери, и за ней потянулись остальные. Эрик встал, и они с Теодорой вышли в коридор. Путь до жилого этажа прошел в полной тишине.
Нужно что-то сказать. Что он не осуждает ее предложение. Что понимает, почему она это сделала. Что гордится тем, что она нашла в себе силы на такое решение. Что он не винит ее в том, что случилось, и Рада бы не хотела, чтобы она убивалась виной.
К пегасовой матери. Зачем ей все эти глупости? Какое ей дело до того, что он думает по этому поводу?
Эрик так и не смог решиться. Когда они свернули в коридоре, вдалеке мелькнула фигура Берта. Он скрылся за дверью в свою комнату, и Теодора тут же встрепенулась. Не взглянув на Эрика, она высвободила руку и бросила:
— Я скоро вернусь.
Ей не стоило туда идти. Эрик знал Берта давно — буквально с рождения, — но даже он сейчас не представлял, как к нему подступиться. Любая попытка заговорить проваливалась. Он пытался несколько раз, но все без толку. Теодора могла только сделать хуже и себе, и ему, но Эрик не стал ее останавливать. Все равно бы не вышло.
Он проследил, как она подлетела к двери и, постучав, выждала пару секунд, а потом скрылась в комнате. Преодолев желание остановиться возле двери и вслушиваться в голоса, Эрик тряхнул головой и двинулся дальше.
У него нет права на переживания и эмоции. Слишком много всего нужно подготовить.
***
Словно мир обесцветили за мгновение. Выкачали всю радость, все приятное, что можно найти вокруг. Все звуки стали глухими. В голове плескалась пустота.
Берт видел изломанное окровавленное тело. Распахнутые серые глаза, застывшие и жуткие. Перепачканные платиновые локоны, разметавшиеся по асфальту.
Он видел только это. Каждую секунду. Каждое чертово мгновение. Образ врезался в сознание и вытеснял все остальное. Оставалась только острая пульсирующая боль между ребрами и отчаянное желание раствориться в этом ощущении.
Это он виноват. Он должен был защищать ее. Должен был беречь. Приложить все усилия, чтобы Рада была в безопасности. Заботиться о ней, запретить этот безумный бессмысленный поход в одиночку, пойти с ней, сделать что угодно, но не допустить такого.
Он никогда не должен был позволять подобному случиться.
Берт не хотел никого видеть. Не мог. Он прекрасно понимал, что разделить боль с близкими помогло бы притупить ее, но разве он этого заслужил? Музы, ему должно быть плохо. Он заслужил каждую мучительную секунду. И эта агония будет длиться вечно. Она должна длиться вечно.
Мысли рвали на куски, не оставляя ни на мгновение. Берт подошел к окну и отдернул штору. Улица перед Организацией пустовала, но Берт отчетливо видел распластавшееся на асфальте тело.
Он моргнул, мотнув головой, и стиснул переносицу. К пегасам. Там никого нет. Ему все это мерещится. И будет мерещиться.
Не помогала даже надежда на месть. Когда на собрании заговорили о столкновении с Библиотекой, в груди всего на мгновение кольнуло мрачное удовлетворение. Он не упустит возможности уничтожить тех, кто убил Раду, но Берт слишком хорошо знал, что месть ее не вернет.
Не вернет ее звонкий радостный голос. Он никогда больше не провалится в счастливое щебетание. Его никогда больше не окунет в облако яблочного аромата с нотками корицы. Белесый локон никогда больше не щекотнет щеку. Губы Рады никогда не коснутся его подбородка. Она не уткнется ему в плечо, прикрывая глаза и болтая обо всем на свете.
Это несправедливо, музы. Она не заслуживала такого. Берт бы с радостью занял ее место, но ему никто не предлагал.
Голова закружилась, и Берт вцепился в подоконник, когда позади раздался стук и дверь неуверенно отворилась. Не нужно даже оглядываться. Единственный, кто мог к нему зайти, это Тея.
Она беззвучно прошла вперед и остановилась в паре шагов. Берт не видел, но чувствовал, как она переминается с ноги на ногу и заламывает руки. Открывает и закрывает рот, но так и не решается заговорить.
Он не знал, готов ли говорить с ней. Хоть с кем-то вообще. Но Тея, пожалуй, как никто могла понять, что с ним происходит.
Обернувшись, Берт действительно увидел Теодору. Глаза у нее все еще красные и опухшие. Сгорбленные плечи и опущенная голова слишком явно выдавали вину. Только этого не хватало.
Пару раз хлопнув ртом, Тея раздраженно мотнула головой и протянула:
— Как ты? — тут же облизнув губы, она вскинула руки и добавила. — Идиотский вопрос, знаю, прости. Я просто хотела сказать, что мы с тобой. Музы, не знаю, прости, что несу всякую чушь.
Губы дрогнули. Она так старалась. Берт видел это в блестящих глазах, слышал в каждой пропитанной горечью нотке. В конце концов, Рада не принадлежала ему. Не только он ее потерял.
Мысль прошлась по сознанию острием, заставляя сдавленно выдохнуть. Не думать о других, когда теряешь кого-то очень близкого, нормально, но Берт не хотел это признавать.
Он не придумал ничего лучше. Мотнув подбородком, он шагнул к Теодоре и обхватил ее за плечи, стискивая в объятиях. Она нервно выдохнула, застыв на мгновение, но потом обняла его в ответ и уткнулась лицом в плечо.
Едва ли у них действительно было время на эти утешительные объятия, но разрывать их никто не спешил. Берт прикрыл глаза. Ему не стало лучше, но болезненный узел в груди чуть распустился, позволяя нормально вдохнуть. Впервые с того момента, как он увидел тело Рады. Боль не удваивалась, а словно становилась общей. Так с ней проще справляться.
Пауза затянулась непозволительно. Берт аккуратно ослабил хватку. Теодора не выскользнула из нее мгновенно. Только приподняла голову. В ореховых глазах блеснула влага, и она выдохнула:
— Это никогда не должно было произойти, — закусив губу, она все-таки отстранилась и добавила севшим сломанным голосом. — Вряд ли ты когда-нибудь сможешь меня простить, но, клянусь, я бы заняла ее место, если бы...
— Нет, — оборвал Берт, резко дернув подбородком. Одна мысль об этом отозвалась болезненной вспышкой за грудиной. — Никто не должен был занимать ее место. Если ты думаешь, что я бы обрадовался такому обмену, то это не так.
Теодора сдавленно выдохнула и покачала головой. Не верила. Она вскинула руку, стиснув переносицу, и заявила:
— Я не понимаю, как это произошло. Мне очень жаль.
Берт прикрыл глаза. Едва ли это поможет Теодоре, но он знал, что должен сказать. Рада бы этого хотела.
— Не вини себя, — перехватив взгляд Теи, выдохнул Берт. — В этом не виноват никто, кроме тех, кто это сделал. Они поплатятся, — голос сел, и Берт откашлялся. — Я знаю, мои слова тебя не убедят, но она бы не хотела, чтобы ты всю жизнь тащила за собой эту вину.
Теодора сначала мотнула подбородком, потом отрешенно кивнула. Едва ли прислушалась хоть на мгновение. Вина сочилась из ее взгляда, не оставляя шанса сомнениям.
Берт ободряюще сжал ее плечо. Они просто смотрели друг на друга, снова разделяя одну боль. Слова тут ни к чему.
В ореховых радужках мелькнуло что-то мрачное. Секундное, едва заметное, но Берт напрягся. Тея тут же перехватила его руку, вцепившись в запястье, и подалась вперед, сближая лица. Голос ее опустился:
— Я хотела сказать кое-что еще, — от лихорадочного потока мыслей в глазах по коже разбегался мороз. Берт сглотнул, приготовившись услышать что угодно, но все равно оказался не готов. — Я ведь буду в Библиотеке. Я могла бы... Ну, знаешь, у меня будет доступ к книгам жизни, и...
Яркая болезненная вспышка прошлась по всему телу с такой силой, что у Берта подкосились ноги. В голове разом вспыхнули сотни обнадеживающих картин. Снова увидеть ее. Прикоснуться. Ощутить тепло тела. Вдохнуть будоражащий сладкий аромат.
— Нет! — Берт выдернул руку и отшатнулся.
На лице Теодоры мелькнуло болезненное недоумение. Она поджала губы и качнула головой, шагая к Берту, словно всерьез собиралась его убеждать. Берт не мог этого позволить. Пара фраз. Любые слабенькие аргументы, и он сдастся. Он не сможет удержаться. Музы, он же не железный, в конце концов!
— Не смей, — шикнул он, выставив вперед ладонь. Теодора вздрогнула, словно он ее ударил, и Берт виновато облизнул губы. Голос смягчился, и он отрешенно продолжил. — Не надо, Тея. Ты же знаешь, Рада бы этого не хотела. Мы прочитали столько книг. Хоть одна, где пытались менять реальность, закончилась хорошо? Знаешь, эффект бабочки и все такое. Мы не можем так поступать. Даже когда очень хочется.
Теодора вскинула голову. Медный локон перечеркнул лицо, и она яростно выпалила:
— Но это неправильно! То, что произошло, неправильно! Мы...
— Никто не может воскрешать мертвых, — Берт обхватил плечо Теодоры и раздельно проговорил. — Никто. Никогда. Вот, что правильно.
Тея обреченно выдохнула и опустила взгляд в пол. Берт погладил ее плечо большим пальцем и тихо добавил:
— И ты тоже это знаешь. Иначе не стала бы мне об этом говорить.
У Теи дернулся уголок рта. Она медленно подняла взгляд и отрешенно качнула подбородком:
— Я сказала это вовсе не для того, чтобы ты меня отговаривал. Просто я считаю, что ты имеешь право выбора больше, чем я.
Отлично. Просто превосходно. Почему именно сейчас? Берт всю жизнь плевать хотел на то, что правильно. Он никогда не руководствовался этими идиотскими понятиями, принимая решения, а сейчас должен был. Жестоко.
Сглотнув, он перехватил взгляд Теодоры и повел плечами, выдыхая:
— Ты стольких потеряла. Маму, брата, отца, тетю. Почему ты не воспользовалась возможностью? — не то чтобы Берт действительно ждал ответа, но выдержал паузу. Теодора молчала. Он кивнул и закончил. — Это больно, но мы оба знаем, что все не может складываться только так, как мы хотим.
Тяжелый выдох заполнил комнату. Они молчали словно целую вечность. Берт старался не думать. Стоило запустить в сознание хоть одну мысль, как внутренний голос тут же начинал вопить упреки.
Тея кивнула и коснулась плеча Берта. Взгляд ее прояснился, но голос остался таким же отрешенным и надломленным:
— Хорошо. Я поняла, — сглотнув, она поджала губы и добавила. — Просто хочу, чтобы ты знал. Если что-то понадобится, я рядом.
Берт не стал выдавливать благодарную улыбку. Только кивнул и заверил:
— Я тоже.
Теодора бросила на него последний взгляд и, помедлив, двинулась к выходу. Дверь за ней закрылась, и Берт остался наедине со своими мыслями. Он знал наверняка, что долго упиваться горем в одиночестве ему не позволят — слишком много важных дел, которые нужно закончить, — поэтому не собирался терять ни минуты.
***
Почти сутки адских мыслей и нескончаемой тревоги. Внутренних упреков и болезненных воспоминаний. Задушенных всхлипов в подушку и провалов в дрему, потому что сон превращается в обрывки кровавых сцен.
Эрик пытался поддержать меня изо всех сил, хотя поддержка нужна и ему, но он не мог просто сесть со мной в комнате и утешать. Слишком много всего нужно подготовить. Он остался на ночь и заходил при каждой подвернувшейся возможности. Это меня отправили отдыхать, а всем остальным пришлось переживать утрату за работой.
Я не смогла заставить себя даже предложить помощь. Все равно от меня не было бы никакого толка. Лучшее, что я могла сделать, — приложить все усилия, чтобы прийти в себя. Я не имею права облажаться и не вытащить эту чертову Книгу, когда столькие рискуют жизнью, чтобы выиграть мне время.
Не скажу, что я действительно справилась, но хотя бы из рук все перестает валиться.
Сейчас время на сборы вышло. Придется довольствоваться тем, что есть.
В гостиной уже никого нет, кроме Эрика, Берта и Матвея. Эрик и Берт сидят рядом, сверля взглядом часы — последние отведенные минуты перед началом хочется провести вместе, — а Матвей музы знает что тут забыл. Он стоит возле окна, всматриваясь в улицу, и хотя бы ничего не говорит. Это уже больше, чем я рассчитывала.
Минутная стрелка добирается до двенадцати, отнимая у нас последние мгновения. Эрик встает, и моя ладонь выскальзывает из его руки. Берт тоже поднимается, а я тут же вскакиваю на ноги, вцепившись в запястье Эрика.
Он оборачивается ко мне и, наклонившись, обхватывает ладонями щеки. Медовый взгляд медленно скользит по моему лицу, и Эрик тихо, почти одними губами, просит:
— Вернись, пожалуйста, Тея. Что бы ни случилось, главное — вернись.
Нельзя отказать, когда тебя просят таким голосом — осипшим, низким, пропитанным волнением и мрачными нотками. Я не могу обещать ничего подобного, но киваю, тут же сжав его запястья:
— Дождись меня. Не вздумай умереть, — слово зависает в комнате тяжелым давящим облаком.
Я сглатываю, всматриваясь в лицо Эрика, и требовательно наклоняю подбородок. Почему он молчит? Музы, если он сейчас скажет, что не может обещать, я никуда его не отпущу.
Эрик дергает уголком рта и, усмехнувшись, роняет подбородок на грудь, отзываясь:
— Как прикажете.
Облегченно выдохнув, я поворачиваюсь к Берту, когда Эрик меня выпускает, и бросаю:
— Тебя это тоже касается.
Берт не улыбается, но я и не жду от него ничего такого. Он салютует двумя пальцами и быстро кивает. Наши взгляды пересекаются всего на пару мгновений, но этого хватает, чтобы пообещать друг другу приложить все усилия, чтобы встретиться снова.
Я не представляю, как Берту дается это обещание. Я бы вполне поняла, если бы он сдался и отказался бороться за жизнь.
Пока я смотрю на Берта, Эрик перехватывает мою руку и разжимает пальцы. В ладонь ложится что-то узкое и холодное. Я опускаю голову и стискиваю рукоятку кинжала, но тут же качаю головой:
— Не думаю, что в этом есть смысл, — строгий взгляд Эрика заставляет выпалить оправдания. — Зачем тащить с собой оружие, если оно все равно не навредит никому из Библиотеки?
Эрик сжимает мои пальцы, заставляя обхватить рукоятку, и бросает короткий взгляд в сторону окна:
— Мало ли, вдруг понадобится для кого-то другого, — приподняв брови, он пожимает плечами. — Рубить головы я тебе не предлагаю, но воткнуть в шею точно сможешь. Да применений много, разберешься.
Тяжело сглотнув, я перевожу взгляд на Матвея. Я тоже не до конца доверяю ему, но мы уже все решили. Едва ли я смогу дотянуться до него, чтобы использовать кинжал, если что-то пойдет не так. Магия куда эффективнее любого оружия, когда у противника нет иммунитета.
— Как мило, — фыркает Матвей, повернувшись к нам. — Могли бы обсуждать планы моего убийства, когда меня нет.
Эрик открывает рот, чтобы огрызнуться, но я перехватываю его руку и качаю головой. Незачем препираться сейчас. Совсем не время. Я послушно засовываю кинжал за пояс, и Эрик удовлетворенно кивает. Он смотрит на меня еще с минуту, а потом мягко произносит, двинувшись к двери:
— Пора идти.
Я ничего не могу с собой сделать. Вцепляюсь в его рукав, комкая ткань толстовки, чтобы хотя бы на пару мгновений оттянуть момент, когда они уйдут.
Эрик оборачивается. Его взгляд проскальзывает по моему лицу, а потом он порывисто шагает на меня и наклоняется. Когда его губы врезаются в мои, сердце захлебывается безумным ритмом. Я вскидываю руки, обнимая Эрика за шею, и прижимаюсь ближе, а он обхватывает мою талию, приподнимая от пола.
Быстрый рваный поцелуй, пропитанный горечью и обещаниями, которые никто из нас не вправе давать. Я бы цеплялась за него бесконечно, застыла в этом мгновении и никогда бы не двигалась дальше, но вежливое покашливание у окна все портит.
Слава музам, Эрик не отрывается сразу же. Еще пара секунд, которые отложатся в памяти, и он оставляет невесомый поцелуй на моей щеке, а потом быстро разворачивается и выходит в коридор. Я сверлю взглядом дверь, пока внутренности сводит и тоска сжимает легкие, мешая дышать.
Берт проходит мимо, на мгновение коснувшись моего плеча, и тоже скрывается в коридоре, так и не сказав ни слова. В комнате мгновенно становится пусто. Я не перестаю смотреть на дверь, словно так могу проследить за тем, чтобы они были в порядке.
Самообман держится до того, как тишину разрушает мрачный голос Матвея:
— Со мной ты так никогда не прощалась.
Я уверена, что во мне нет сил препираться и удивляться его непробиваемости, но раздражение быстро закручивается внутри, вытесняя волнение. Обернувшись, я скрещиваю руки на груди и морщусь:
— Попробуй догадаться, почему.
Матвей смотрит на меня, не моргая. Лицо превращается в каменную маску, и он пожимает плечами, коротко кивнув:
— Надо полагать, потому что ты не сильно расстроишься, если я умру.
Так должно быть. Я не сомневалась в этом ни секунды, но, когда Матвей произносит это вслух, что-то царапается под ребрами. Едкое выражение слетает с лица. Губы вздрагивают, и я нервно выдыхаю, но так и не выдавливаю из себя отрицание.
Пусть думает как угодно. С Матвеем все иначе. Такие, как он, всегда возвращаются, потому что ему и в голову не придет рисковать своей жизнью ради защиты кого-то другого. Эрик и Берт пропитаны этими принципами.
Матвей шагает ко мне, но останавливается за спинкой дивана. Зеленый взгляд медленно скользит по мне, и он вдруг заявляет:
— Вини меня в смерти Рады, — он замолкает, а я размыкаю губы, резко выдохнув. Глаза распахиваются. Матвей перехватывает мой взгляд и пожимает плечами. — Ты собиралась ее спасти. Ты почти вышла. Я тебя не пустил.
Ложь. У меня было достаточно времени сделать что-то. Я просто не смогла. Матвей может пытаться убедить меня сколько угодно, но я не идиотка.
— Мы оба прекрасно знаем, что это не так, — качнув головой, тихо выдыхаю я, растеряв всю неприязнь и раздражение.
Что-то во взгляде Матвея меняется. Что-то непривычное, странное. Словно он может понимать, как это больно. Словно ему тоже жаль.
— Ты слишком много думаешь, птичка, — вздыхает он, стукнув пальцами по кожаной обивке дивана. — То, что возможности были, не значит, что ты умышленно от них отказалась, — я морщусь, открыв рот, чтобы поспорить, но Матвей дергает подбородком и добавляет. — Это могло бы быть мое осознанное решение. Я бы мог так поступить. Но не ты. Ты этого не выбирала. Прекрати так думать.
Я осекаюсь, проглотив аргументы. Как он это делает? Будто в голову залезает и вытаскивает оттуда каждую назойливую мысль. Он не может так хорошо представлять, о чем я думаю.
По рукам пробегается холодок. Я сглатываю и повожу подбородком, выпаливая, чтобы не думать о словах Матвея:
— Тебя обычно не волнует такое.
Ни насмешки, ни ожидаемой издевки. Матвей пожимает плечами и, спустя целую вечность задумчивой тишины, отзывается:
— Тебя волнует. Просто подумай о том, что я сказал.
Не понимаю. Вдох словно дается легче. Избавиться от такой вины невозможно, но пока Матвей на меня смотрит, я начинаю ему верить.
Музы, нет. Нужно просто держать в голове, что он всегда врет. С чего бы сейчас чему-то измениться?
Мысленная оплеуха не помогает. Я растворяюсь в спокойствии, и молчаливая поддержка ощущается физически. Словно кто-то встал за спиной.
— Спасибо, — скомкано бормочу я, быстро отвернувшись.
— Сочтемся, птичка, — усмехается Матвей мне в спину.
Хорошо, что я успела отвернуться, потому что не хочу, чтобы Матвей видел, как уголки губ приподнимаются. Сил скрывать легкую улыбку нет, но ему вовсе не обязательно знать, что какого-то бешеного пегаса ему удалось сделать так, что лед внутри тронулся. Едва ли мы когда-то сможем стать друзьями, но, может, я смогу смотреть на него спокойно.
Я подхожу к окну как раз вовремя, чтобы заметить, как Эрик и Берт выходят из Организации. Музы, чуть не пропустили.
— Идем, — обернувшись, я двигаюсь к дивану, а Матвей без лишних вопросов достает книгу.
Подгадать момент идеально все равно не выйдет. У нас не так много времени, пока библиотекари будут в реальности. Тратить его — настоящее преступление. Остается только надеяться, что мы окажемся там ровно в тот момент, когда они отправятся в реальность. Ну или хотя бы сможем не привлекать к себе внимание поначалу, а потом они все-таки уйдут.