Закон треснувшего корешка. Великая Библиотека

Матвей раскрывает передо мной книгу, а я морщусь при виде белых страниц. Когда все это закончится, я больше ни за что не открою «Над пропастью во ржи». Надеюсь, это последний раз, когда мне приходится в нее нырять.

Бросив на Матвея вопросительный взгляд, я ловлю его неопределенное движение плечами. Если не хочет идти первым, я пойду. Строчки быстро плывут перед глазами, через мгновение уже сменяясь знакомой гостиной. Матвей появляется рядом через пару секунд.

Все идет подозрительно гладко, хотя я не представляю, что могло бы сейчас пойти не так. Мы спокойно добираемся до уже знакомой библиотеки — ничто не горит, дым не режет глаза и дышать получается легко, — быстро находим потрескивающую деревянную панель и вытаскиваем оттуда книгу.

Все такая же желтая, с синим ляссе. Кожаная обложка проскальзывает в пальцах. Я открываю ее, пролистав пару страниц, и медленно выдыхаю. Руки вздрагивают, и волнение закручивается в животе плотным узлом.

Матвей ободряюще улыбается, и я недоверчиво замираю. Никогда не видела от него подобных жестов. Пока я пытаюсь смириться с внезапным открытием, он протягивает руку, перехватив книгу, и предлагает:

— Давай я пойду первым. Мало ли, что там сейчас происходит. Ты важнее. Лучше проверить.

Большой палец задевает мою кисть, и я отдергиваю руку, быстро кивнув. Не успеваю даже осмыслить свое согласие, а Матвей делает вид, словно не заметил мой жест. Он вытягивает книгу и опускает голову, исчезая через пару секунд.

Я ловлю книгу, медленно выдыхая. Выжидаю с минуту. Едва ли этого достаточно, но оставаться тут одна дольше не могу. Сглотнув напряженный ком в горле, я погружаюсь в чтение. Строчки смазываются и закручиваются, превращаясь в цветастые всполохи, а потом под ногами появляется каменный пол.

На поясницу моментально ложится широкая ладонь, поддерживая, но я крепко стою на ногах и стряхиваю руку Матвея. Он смотрит на меня с пару секунд, а потом улыбается и как ни в чем не бывало пожимает плечами:

— Пока все в порядке.

Я напряженно выдыхаю, переборов желание приложить палец к губам. Если все действительно так, то нам повезло. Не стоит лишний раз проверять удачу и привлекать к себе внимание. Одним музам известно, как библиотекари обнаруживают нарушителей. Вполне возможно, что они уже знают, что в Библиотеке кто-то посторонний, и ищут нас. Или они переместились в реальность и пытаются прикончить всех, кто попадется под руку.

В горло упирается тошнотворный ком. Не хочу об этом думать. Если так, нам стоит поторопиться.

Матвей словно никуда не спешит. Он все еще просто стоит, смотря на меня, и я не выдерживаю, вопросительно приподнимая брови. Я подробно пересказала ему все, что было в книге отца про нужную комнату. Даже записала дословно. Чего он тянет?

Тяжело вздохнув, Матвей разводит руками и бросает:

— Просто хотел насладиться моментом наедине, птичка. Прости.

Пульсирующее внутри напряжение перебивается вспышкой раздражения. Если Матвей пытается вывести меня из себя, у него прекрасно получается. Я уже открываю рот, чтобы все ему высказать, хотя больше хочется чем-нибудь треснуть, но он разворачивается и, осмотревшись, шагает вдоль книжных полок.

Не представляю, как он ориентируется. В мысли прокрадываются сомнения — ничего он не знает и идет наугад. Мы просто тратим время.

Для меня идеальные ряды книжных полок, перекрестки и бесконечные шкафы кажутся одинаковыми. Попытки запомнить дорогу проваливаются. Я не могу найти ни одного опознавательного знака. Если в прошлые разы удавалось хотя бы добраться до разбросанных книг и последствий хаоса, который мы устроили, теперь я ничего такого не вижу. Библиотекари успели прибраться.

Единственным ориентиром могут быть книги на полках, но их так много, что в памяти не откладывается ни один корешок. Все они кажутся незнакомыми. Ко мне медленно подкрадывается ужас, дыша в затылок холодом.

Мы идем наугад. Мы никогда никуда не прийдем. Здесь невозможно ориентироваться.

Пальцы сводит. Я засовываю руку за пояс, и металлическая прохлада рукоятки кинжала отрезвляет.

— Как ты понимаешь, куда идти? — не выдержав, шепчу я.

Матвей замедляет шаг и поворачивается, а я тут же жалею, что заговорила. В изумрудных радужках мелькают насмешливые искры, и уголки рта Матвея приподнимаются. Он легко передергивает плечами и зачесывает набок русую челку, довольно протягивая:

— Рад, что ты спросила, — проигнорировав, что я закатываю глаза, Матвей обводит рукой книжные шкафы и все-таки раскрывает тайну. — Пока я блуждал тут в предыдущие разы, я вывел систему. Если смотреть очень внимательно, можно понять, что книги стоят рядами по дате написания. Еще они рассортированы по странам. По алфавиту. Очевидно, здесь собраны вообще все книги, которые когда-либо кто-то написал.

Я старательно всматриваюсь в корешки, но ничего знакомого все равно не нахожу. Не представляю, как Матвей к этому пришел и сколько на самом деле провел тут времени, но остается только поверить на слово.

Выжидательный зеленый взгляд заставляет признаться:

— Все равно не понимаю, как это помогает.

Я не планировала давать ему дополнительные поводы для самолюбования, но выходит именно так. Матвей довольно улыбается и окатывает меня снисходительным взглядом, поясняя:

— Я немного запомнил, как тут все расположено, по некоторым книгам, которые смог узнать. У меня, кстати, очень хорошая память, — он вздыхает, уловив мое непонимание, и быстро касается моего плеча. — Ничего, птичка, это нормально, что ты ничего тут не узнаешь.

Напряжение, закручивающееся все сильнее с каждым шагом, мешает адекватно воспринимать слова. Поморщившись, я сталкиваю с плеча ладонь Матвея и сплевываю:

— Ну да, разумеется. Куда мне до тебя. Весь такой начитанный, мне за всю жизнь с тобой не сравняться.

Это все его снисходительный тон. Я бы гораздо лучше держала себя в руках, если бы он не пытался поучать.

Матвей усмехается и покачивает головой, отзываясь:

— Дело не в этом. Мы сейчас предположительно в корейской литературе нулевых годов двадцатого века. Много оттуда знаешь? — перехватив мой растерянный взгляд, он примирительно вскидывает ладони и добавляет. — Я нисколько не умаляю твоей эрудиции и не удивлюсь, если ты сейчас перечислишь с десяток лучших произведений того времени.

Щелчок по носу весомый. Я даже не пытаюсь задуматься — слишком хорошо понимаю, что едва ли в моей памяти найдется хоть одно название. Не самое популярное направление у нас.

Нахмурившись, я всматриваюсь в корешки еще усерднее, но сложные фамилии только сливаются в единое неразделимое неизвестное. Матвей пожимает плечами и признается:

— Не хочу, чтобы ты обманывалась на мой счет. Я бы не назвал ни одной на твоем месте, — свернув в очередном повороте, он добавляет. — Просто у меня было достаточно времени немножко позапоминать названия. Время тут идет сильно медленнее, чем в реальности.

Стиснув компас, я отбрасываю крышечку. Не то чтобы я не верю Матвею, но проверить, насколько он прав, — единственный шанс не смотреть на него и сделать вид, что я занята чем-то более важным.

Матвей это прекрасно понимает и усмехается, спокойно двигаясь дальше, а я всматриваюсь в циферблат. Секундная стрелка едва ползет. Не так медленно, как в «Хронике объявленной смерти», но все же ощутимо. Не меньше, чем в два раза. В худшем случае тогда у нас есть около пятидесяти минут, чтобы найти книгу и сбежать.

Поднимать голову и отрываться от компаса не хочется, и я автоматически сворачиваю за Матвеем в очередном книжном ряду, когда он резко дергает меня на себя. Теплая ладонь закрывает рот, и Матвей вжимает меня в книжный стеллаж. Я возмущенно распахиваю глаза, но тут же сталкиваюсь с изумрудным напряжением. Матвей прикладывает палец к губам и щурится, вслушиваясь в происходящее.

Я же не могу отогнать ощущение дежавю. Хочется оттолкнуть Матвея, высвободиться из этого положения, чего бы это ни стоило, потому что воспоминания захлестывают и накатывают волнами. Приходится медленно выдохнуть и сморгнуть наваждение, прежде чем слух все-таки различает медленные едва слышные шаги.

Сердце тут же подпрыгивает, колотясь в глотке, но уже не от неуместной близости. Мышцы сковывает страх. Я сжимаюсь, и Матвей быстро поворачивается ко мне. Он хмурится и стискивает пальцы на моем плече — крошечный ободряющий жест, от которого внезапно становится действительно спокойней.

Что за чертовы шаги? По всем подсчетам в Библиотеке уже никого не должно быть. Они не могли не повестись на такую приманку — слишком заманчиво, слишком большие жертвы для нас. Разве что Библиотекарь сменила горячую ярость на холодный расчет и оставила кого-то сторожить здесь.

Это не так страшно. С одним библиотекарем мы разберемся. Убить или избавиться насовсем не сможем, но сил сдержать на какое-то время точно хватит. Да одного Матвей будет вполне достаточно.

Здравое объяснение помогает успокоиться, когда над бесконечными длинными рядами разносится ласковый знакомый голос:

— Теодора? Матвей? Я знаю, вы где-то здесь, — Библиотекарь вышагивает через пару рядов, неторопливо продвигаясь в нашу сторону, а у меня перехватывает дыхание. От ужаса тело цепенеет, а она продолжает. — Я очень рада, что вы решили заглянуть в гости, а то все мне приходится за вами бегать.

Грохот раздается неподалеку — с полки падает книга, и я вжимаюсь в стеллаж, только после заметив ленивое движение Матвея. Голос Библиотекаря звучит чуть дальше, но я все еще прекрасно ее слышу:

— Вы же не думали, что я не замечу ваше отсутствие? Решили сбежать с тонущего корабля, пока ваши храбрые товарищи погибают в муках?

Я не вижу, но чувствую, как ее бежевые губы растягиваются в жуткой улыбке. Ребра что-то царапает изнутри, и я подаюсь вперед, но Матвей толкает меня обратно к полке, вжимая в нее весом своего тела, и мотает головой.

— Или вы решили так отвлечь нас, пока сами проберетесь сюда и что-то сделаете? Какая серьезная приманка, — продолжает Библиотекарь, каждым словом распуская трещины на куполе сдержанности. Дышать становится трудней, а она не прекращает. — Вполне в духе Матвея, я не удивлена, но вот от тебя не ожидала, Теодора. Твой отец вел дела иначе. Для него не было ничего важнее защиты Академии и ее книгоходцев.

Что я наделала, музы? Я сама это предложила. Что со мной случилось? В кого я превратилась?

Уши закладывает, но Матвей вскидывает брови и резко дергает подбородком. Одним взглядом ему удается передать столько всего, что мысли захлебываются и успокаиваются. В голове становится пусто. Остаются холодные короткие фразы, словно вложенные в черепную коробку кем-то другим.

Отец никогда бы себе такого не позволил? Отец и не бывал в таких ситуациях. На кону больше, чем просто чьи-то жизни. На сожаления и вину нет времени. Мне придется подсчитывать жертвы и скорбеть, когда мы закончим. А сейчас нужно действовать.

— Теодора, это просто гнусно, — прищелкнув языком, заявляет Библиотекарь. Матвей сбивает еще одну книгу в дальнем ряду, и Библиотекарь перемещается за ней. — Посмотри, ты уже убила свою подругу. Неужели готова взвалить на себя ответственность за смерти остальных?

Бесполезно. Узел в животе, связавший внутренности и мешавший здраво мыслить, распускается, чтобы затянуться туже потом. Сейчас у меня есть дело. Нужно не позволить всем жертвам стать напрасными. Мы будем скорбеть и утопать в собственной вине позже. Когда все сделаем, придет время считать утраты и ненавидеть себя за них. Сейчас такой роскоши нет.

— Тея, — шепот Матвея перекрывает и голос Библиотекаря, и гул крови, — нам осталось совсем немного. Я могу отвлечь ее, а ты...

— Нет, — шикнув, я дергаю головой и вцепляюсь в запястье Матвея. Я уже говорила ему, что не позволю жертвовать собой ради меня. — Или мы дойдем туда вместе, или не дойдет никто.

Что-то мелькает в зеленых радужках. Матвей замирает на мгновение, но вместо ожидаемых споров и — что больше в его духе — попыток все сделать по-своему, он кивает и перехватывает мою руку.

Неподалеку снова падает книга. Голос Библиотекаря стихает, шаги отдаляются. Я перестаю думать, бросая все силы на концентрацию и внимание. Не пропустить ни единого намека, замечать любые подсказки. Только бы не попасться. В этом противостоянии мы точно не победим.

Матвей быстро поводит подбородком и, глядя куда-то за стеллаж, тянет меня за собой. Шагать приходится медленно и осторожно, не издавая лишних звуков. Я стараюсь не дышать и двигаться так, словно ноги не касаются каменного пола. Каждая клеточка тела напрягается, магия вибрирует на кончиках пальцев, готовая в любой момент защищать меня, и рассыпает по коже пьянящее тепло.

Я послушно следую за Матвеем, бросив попытки искать знакомые названия на книжных корешках — тратить крупицы внимания на это просто не имеет смысла. Поворот. Длинный книжный ряд. Еще поворот. Стена вырастает перед нами так внезапно, что я невольно торможу. Одинокая коричневая дверь выделяется на идеальном каменном полотне.

Это точно она. Матвей решительно двигается вперед, а я шагаю следом, пытаясь унять ускоряющийся ритм сердца. От волнения к горлу подкатывает тошнота. Матвей достает ключ — артефакт, который все-таки принесла для нас Рада — и поворачивается ко мне.

Я смотрю на зажатый в длинных бледных пальцах ключ со странными мерцающими зубчиками и тяжело сглатываю. Не хочу держать его в руках. Даже прикасаться не хочу.

Быстро мотнув головой, я отворачиваюсь, а Матвей понимает все без слов. Он вцепляется в маленькую серебристую ручку и всовывает ключ в прорезь. На мгновение перед тем, как он его поворачивает, замирает сердце, но характерный щелчок распускает по рукам волну облегчения. Тело становится ватным, но яростный голос оплеухой заставляет вернуться в реальность:

— Отсюда вы точно не выйдете живыми. Я просто не могу этого допустить.

Слишком быстро. Я успеваю выставить руки, выпуская магический барьер, и нас обдает волной яростной убийственной магии, разбивающейся о преграду. Матвей рывком открывает дверь и дергает меня за руку, заталкивая внутрь. Я инстинктивно вцепляюсь в его запястье и тяну за собой.

Дверь захлопывается, погружая нас во мрак. Я рвано выдыхаю и жмурюсь. Сердце в груди колотится так, словно вот-вот выломает ребра. Руки дрожат. Лицо горит, а прилив адреналина от близости неизбежной смерти раскидывает по черепной коробке мысли, мешая сосредоточиться.

Распрямившись, я щелкаю пальцами, распуская под потолком желтоватый свет, но меня одергивает задыхающийся голос Матвея:

— Птичка, было бы славно, если бы ты все-таки соизволила мне помочь.

Резко развернувшись, я выныриваю в реальность, где магия Библиотекаря грохочет по ту сторону двери, пытаясь ее снести, а у Матвея дрожат руки, пока он поддерживает защитный барьер.

Мы не справимся. Не сможем долго ее сдерживать. Это провал.

Черта с два. Мы должна хотя бы попытаться. Я обещала, что вернусь. Чего бы мне это ни стоило.

Отвесив себе мысленную пощечину, я быстро выдыхаю и подступаю к Матвею. Пальцы медленно двигаются, выпуская крупицы магии, и она вплетается в защитный барьер, упрочняя его. Вот так. Надежный, сможет продержаться какое-то время.

Я так стараюсь, что не пытаюсь даже рассчитать силы. Готова отдать их все без остатка, чтобы уверенно встретить яростный напор Библиотекаря, но Матвей мотает головой и одергивает меня:

— Давай, птичка. Ищи Книгу.

Одного взгляда на Матвея хватает, чтобы не спорить. На его лице не остается ни намека от привычной игривости и насмешки. Сосредоточенно сведенные брови, напряженные мышцы и поджатые губы заставляют развернуться и осмотреться.

Я продолжаю легко двигать пальцами, вплетая магию в защитный барьер, чтобы не оставлять Матвея один на один с напором Библиотекаря, но все-таки концентрируюсь на поиске шкатулки.

Долго искать не приходится. Посреди комнаты, в паре шагов от меня, стоит трибуна, расплывающийся под потолком свет выхватывает на ней деревянную шкатулку. Выдохнув, я дергаюсь к ней. Пальцы проскальзывают по гладкой лакированной поверхности. Взгляд тут же выцепляет знакомые руны.

Дергать крышечку в надежде, что она просто откроется, глупо и бесполезно, но я все-таки не удерживаюсь. Конечно, она не поддается. Ноготок раздраженно царапает лакированное дерево. И что с этим делать? Как знание того, что написано на крышке, должно помочь мне ее открыть?

— Птичка, я не люблю тебя торопить, — вкрадчиво начинает Матвей, но его слова прерываются сбившимся дыханием, — но, боюсь, в этот раз придется.

Вскинув голову, я порывисто выдыхаю. За минуту картина пугающе меняется. Пальцы Матвея, напряженные и вытянутые, застывают в воздухе, и я могу физически ощутить, как ему тяжело. По виску стекает мелкая капля пота.

— Я не знаю, что с этим делать, — честно признаюсь, отбросив неловкость и стыдливость.

Матвей вскидывает голову и отрывает взгляд от двери всего на секунду, но этого хватает, чтобы легкая насмешка в зеленых радужках помогла немного выдохнуть. Он поводит плечами и цокает:

— Даже не знаю, в рунах зашифрована половина, попробуй произнести полную фразу. Какие еще варианты?

Музы, это же очевидно. Сколько книг, в которых загадки решаются именно так? Почему это не пришло мне в голову?

Отмахнувшись и списав все на волнение, я облизываю пересохшие губы и выискиваю в памяти нужную фразу. Не так-то просто, когда слышал ее всего лишь раз, но я все-таки сдавленно протягиваю, стараясь не сильно коверкать слова:

— Gigni de nihilo nihil in nihilum nil posse reverti.

Матвей морщится, и я уже готовлюсь к шутке о том, что так можно и Дьявола вызвать, но он только бормочет:

— Над произношением, конечно, придется поработать.

Плохой знак. Если Матвей не пользуется таким очевидным поводом, то его силы на исходе. Сглотнув напряжение, я чувствую, как не сразу, но все-таки приходит в движение механизм в шкатулке, словно она сомневается, достаточно ли я постаралась, заслужила ли. Тихий щелчок доказывает, что заслужила.

Поставив шкатулку на трибуну, я наклоняюсь, заглядывая внутрь. Пальцы подцепляют небольшую книгу. Черная, кожаная, без единого опознавательного знака — ни названия, ни автора. Вообще ничего.

Распахнув ее, я спешно листаю страницы. В глаза сразу же бросается разница. Несколько первых заполнены аккуратными черными буквами, явно от руки, а дальше почерк отличается, как и цвет чернил — буквы становятся вытянутыми, острыми, багровыми.

Взгляд быстро скользит по строчкам. Сознание цепляется за обрывки фраз. Главный Библиотекарь — хранитель. Долг — защищать книги жизни и Библиотеку. Следить за порядком. Наделен силами, чтобы не позволять ничему вмешаться в естественный ход жизни. Создан вместе с Библиотекой. Может меняться. Единственное ограничение — появление в реальности не дольше двадцати пяти минут.

Другим почерком добавлены бесчисленные преимущества. Смена Библиотекаря. Невосприимчивость к ранениям. Увеличение сил. Погибшие в книгах книгоходцы становятся покорными марионетками, служащими помощью Библиотекарю.

Все встает на свои места. Тот, кто написал это, просто настоящий психопат.

— Тея! — рявкает Матвей, отрывая меня от чтения. — Делай что-нибудь, во имя муз!

Дернувшись, я нервно потираю руки. Что делать? На первых страницах нет ничего ужасного. Все наши проблемы от того, что написано другим почерком. Надо просто избавиться от них.

Отделив нужное и оставив пустые страницы, я сжимаю исписанные и с силой дергаю, но они не поддаются. Смяв листы, я пробую еще раз, но ничего не выходит. В горле пересыхает.

К пегасам. Их просто слишком много. Мне не хватает сил.

Разделив листы на несколько частей, я дергаю первую, но снова ничего не выходит. Не получается вырвать даже одну страницу. Она словно срослась с Книгой.

По телу проходит мелкая дрожь, и я пытаюсь совладать с напряжением, растекающимся по мышцам. Ничего. Я попробую иначе. Бросив защитный барьер, я концентрирую магию в кончиках пальцев и провожу рукой вдоль сгиба, но страницы не поддаются. Смотрят на меня исписанными буквами и остаются плотно вплетенными в переплет.

Паника начинает захлестывать. Накатывает волнами и не сбивает с ног только потому, что я не готова так просто сдаться.

Выхватив из-за пояса кинжал, я провожу им по листам, но на них не остается ни следа. Музы, невозможно. Лезвие острое — видно невооруженным глазом.

— Что там у тебя? — сипло уточняет Матвей.

Я вскидываю голову и замираю. По бледному лицу к губам стекает алая струйка крови, но Матвей не отрывается от поддержания барьера, чтобы ее вытереть. Капли падают на белый воротник. В горло толкается паническая тошнота.

— Не могу вырвать страницы, — жалобно отзываюсь, надеясь, что Матвей-то уж точно придумает, что со всем этим делать.

Он даже в лице не меняется. Бросает на меня быстрый взгляд, и в нем нет ни издевки, ни насмешки. Только секундная теплая поддержка. Дернув подбородком, Матвей предлагает:

— Тогда попробуй вписать что-то сама. Что-нибудь вроде «все библиотекари умирают прямо сейчас» или «все, что написано раньше, теряет свою силу».

Слава музам, что мне хватило ума захватить с собой ручку — все-таки мы знали, куда идем. Выдернув ее из кармана, я быстро распахиваю пустую страницу и старательно вывожу буквы, но бумага остается пустой.

Дерьмо пегаса! Да что это такое?

Дернувшись, я встряхиваю ручку. Чернила есть. Я расписываю ее, но в Книге не остается ни следа. Нервно мотнув головой, я провожу пару линий на ладони, и они тут же появляются.

Почему она не пишет в чертовой Книге? Музы, что мне сделать?

Не бросая нелепых попыток, я давлю на страницу сильнее, но ничего не помогает. Не остается даже следов. Вообще ничего. Пустые листы издевательски смотрят на меня, заставляя задыхаться паникой.

Очередной всплеск магии сотрясает стены. С потолка сыпется каменная крошка.

— Не пишет! — выпаливаю, с силой впечатав ручку в раскрытую Книгу. — Я не могу ничего написать!

Взгляд нашаривает Матвея. Он поджимает губы и раздраженно дергает подбородком, но, повернувшись ко мне, стирает с лица мелькнувший страх и напряжение. Смотрит на меня, ободряюще приподняв уголки губ, хотя выходит не очень убедительно.

— Спокойно, птичка. Все в порядке, — голос, пропитанный усталостью, кровь из носа и сбившееся дыхание говорят об обратном, но Матвей добавляет. — Давай по-другому. Забирай ее с собой. В Академии разберутся.

Я с готовностью хватаю Книгу и шагаю к нему, но застываю, недоверчиво сводя брови. Почему он говорит только обо мне?

— Забираем ее с собой. Мы. И выходим.

Матвей перехватывает мой взгляд и, помедлив, кивает:

— Я сразу за тобой.

Нет уж. Я знаю, к чему такое приводит.

— Мы уходим вместе, — настойчиво проговариваю я, не сводя с Матвея взгляд.

Да что это с ним? Решил поиграть в героя? Музы, это ни к чему. Ему это совсем не к лицу.

Тяжелый выдох бьет по натянутым нервам. Матвей опускает руки, встряхнув, а я тут же вскидываю свои, удерживая защитный барьер. Тяжело. Атаки Библиотекаря только усиливаются, а вот наша магия рискует себя исчерпать.

— Спокойно, птичка, — как ни в чем не бывало начинает Матвей. — Подумай сама. Нам надо как-то выйти отсюда. Видишь другой выход, кроме этой двери? — я дергаю головой, а Матвей с готовностью кивает, разъясняя мне, как маленькой. — А за ней — Библиотекарь. Я отвлеку ее, а ты беги к книгам и возвращайся.

Дыхание сбивается. Это самоубийство. Он не выстоит против нее. Уж точно не теперь, когда потратил столько сил, чтобы Библиотекарь не прорвалась к нам.

— Нелогично, — упрямо заявляю я, облегченно выдыхая, когда Матвей возвращается к поддержанию барьера. — Минеда дала мне чуть больше сил. У меня больше шансов ее отвлечь. Сделаем наоборот.

Смешок ударяет по сознанию. Матвей щурится и качает головой, протягивая:

— Гениально. Только есть проблемка — я не смогу вынести Книгу. Только ты.

Идиотка. Это же очевидно. Неоспоримый аргумент. Но я не готова так просто соглашаться.

Упрямо тряхнув головой, я прижимаю к себе Книгу и шагаю на Матвея:

— Мы пришли сюда вместе. И уйдем вместе.

Уголки его губ дергаются в кривой улыбке. Матвей оглаживает меня торжествующим взглядом и, поигрывая бровями, отзывается:

— Мне безумно льстит твоя неготовность со мной расстаться, — от брошенных слов мышцы скручивает раздражение, — но у тебя есть какие-то предложения?

Не хочу даже думать, что он там себе вообразил. Дело не в нем. Мы и так уже слишком многих потеряли. Я не готова соглашаться на новые жертвы. Не готова никого больше терять.

Но у меня нет предложений. Сколько бы я ни пыталась, внутренний голос упрямо твердит, что план Матвея — единственный шанс помочь книгоходцам. Что мне нужно вынести Книгу. Что нам придется разделиться.

Я не могу это принять. Все внутри противится и бунтует. Я шагаю к Матвею и вцепляюсь в его запястье, требовательно заявляя:

— Обещай, что вернешься. Что сразу же пойдешь за мной, — он смотрит на меня дольше, чем стоило бы. Большой палец поглаживает тыльную сторону моей ладони. Матвей кивает, но я не верю. Остается только выдохнуть и качнуть головой. — Я могу поделиться силами. Ты уже делал так, когда Минеда вырвалась. Так у тебя будут шансы продержать Библиотекаря и сбежать.

Матвей морщится и качает подбородком, а во мне закипает раздражение. Почему он отказывается?

— Тогда не было выбора, — начинает он. — Тебе понадобятся силы. Ничего не закончится, когда ты вернешься.

— Хватит! — я стискиваю его руку и встряхиваю ее. — Я никуда не пойду, если ты не согласишься. Ты должен задержать ее на пару минут и вернуться.

Матвей открывает рот, явно собираясь поспорить, но захлопывает его. Зеленый взгляд скользит по моему лицу медленно и осторожно. Мне это не нравится. Он словно пытается запомнить каждую черту, а я прекрасно знаю, что это паршивый знак.

Я уже собираюсь одернуть его и выпустить новый поток аргументов, просьб и угроз, но Матвей кивает. Перехватив мою руку, он переплетает наши пальцы и сосредоточенно выдыхает, а я концентрирую магию, представляя, как она перетекает в Матвея.

В горло толкается тошнота. Голова начинает кружиться.

— Хватит, птичка, — голос Матвея доносится словно из-под воды. Картинка перед глазами плывет. Я вижу только наши переплетенные пальцы и колебания магии, которая медленно двигается. — Тея, все!

Матвей выдергивает руку, и я прихожу в себя. Колени подрагивают. По телу разливается слабость.

Приходится сморгнуть опустившуюся на глаза пелену, чтобы разглядеть тревогу и напряжение Матвея. Он сводит русые брови и всматривается в мое лицо, медленно двигая губами. Пальцы едва шевелятся, продолжая поддерживать защитный барьер. Еще немного, и он падет.

Мотнув головой, я пытаюсь сосредоточиться на том, что говорит Матвей:

— Значит так, птичка. Слушай меня внимательно. Вот как мы сейчас поступим, — большой палец все еще поглаживает мое запястье. Матвей перехватывает мой взгляд и, только убедившись, что я его слышу и понимаю, продолжает. — Отпускаем барьер. Я открываю дверь и нападаю. Попробую оттолкнуть Библиотекаря как можно дальше, а ты хватаешь Книгу и бежишь так быстро, как можешь. Тебе нужно вырваться.

Аккуратные ласковые прикосновения нервируют. Каждое движение большого пальца взращивает во мне волну плохого предчувствия. Матвей смотрит слишком нежно. Слишком внимательно, слишком ласково и по-доброму.

Придурок. Мог бы заготовить пару едких фраз. Мог бы поддержать не смолкающую все эти дни ненависть. Мог бы позаботиться о своем же образе.

Матвей все еще что-то говорит, объясняет, куда именно бежать, но я перестаю слушать. Выдернув руку, вскидываю ладонь и касаюсь его лица, утирая кровь. Просто не могу смотреть, как она продолжает стекать по подбородку и пачкать накрахмаленный воротник рубашки.

Вязкая теплая жидкость обволакивает палец. Матвей замирает, уставившись на мою руку. У него вздрагивает подбородок, и эта маленькая слабость, крошечная деталь, говорящая слишком много, заставляет сердце болезненно сжаться.

Я обхватываю щеку Матвея, боясь двинуться, и сипло протягиваю:

— И потом ты сразу же за мной.

Секундный отблеск в глазах. Едва заметное движение бровей. Легкое поджатие губ. Можно было бы пропустить все эти знаки, особенно после уверенного кивка и легкой улыбки. Матвей заявляет:

— Разумеется. Но мне приятно, что ты так переживаешь и заставляешь меня повторять это снова и снова.

Мы лжем друг другу, прекрасно это понимая. Зачем? Неужели просто потому, что другого варианта выбраться у меня нет, а Матвей хорошо понимает, что я не смогу его оставить и отпустить? Это слишком великодушно. Слишком большая жертва. Не похоже на него.

Матвей перехватывает мою руку и подтягивает к лицу запястье. Губы быстро касаются моей ладони, и последний аккуратный жест добивает, а Матвей не оставляет мне времени все это осмыслить.

Оттолкнув мою руку, он шагает к двери и отрывисто велит:

— Прячь Книгу, Тея. Пусть Библиотекарь думает, что мы не смогли открыть шкатулку и хотим просто сбежать, — я послушно засовываю Книгу за пояс, прикрывая рубашкой, а Матвей тут же добавляет, отнимая у меня последние мгновения. — Я отпускаю.

Реакция запаздывает. Я не успеваю оттянуть свою магию. На мгновение закрадывается мысль, что моих сил хватит, чтобы удержать барьер еще немного, но надежда разлетается, как и защитные чары.

Дверь срывает с петель. Все застилает дым и взметнувшаяся в воздух каменная крошка. Звук взрыва оглушает и сбивает с толку.

Среди всего этого кошмара я замечаю вытянутую фигуру Матвея. Дым обступает его, собираясь спрятать от меня. Он оборачивается всего на мгновение, бросив на меня секундный теплый взгляд, и шагает в проход. Последнее, что я вижу, — вскинутые руки и мощный порыв магии.

Нужно быть полной идиоткой, чтобы не понять, что пора бежать. Он делает это, только чтобы я выбралась, и не сможет отвлекать Библиотекаря вечность. Едва ли это продлится дольше пары минут.

Рванувшись вперед, я ныряю в облако дыма и пыли. Глаза слезятся. Сердце колотится о ребра так, что становится больно дышать. Я ничего не вижу, но поворачиваю по заветам Матвея, уже через пару секунд вырываясь из дымного облака.

Не смотреть по сторонам. Не оборачиваться. Не думать. Не вслушиваться в звуки, жадно выискивая подсказки о том, что происходит за спиной.

Слишком много запретов. Я стискиваю кулаки и двигаюсь, ориентируясь только на советы. Пять шагов. Поворот направо. Еще пять. Налево. Я лавирую в книжных проходах, даже не пытаясь узнавать корешки книг или искать опорные точки — в этом все равно нет смысла.

Меня хватает на минуту, а потом осознание вцепляется в тело, сбивая шаг и приклеивая ноги к полу. Я замираю, оглушенная ужасом своего поступка. По рукам разливается волна колючих острых мурашек, а за грудиной разрастается ядовитое презрение к себе.

Вот так просто уйдешь? Брось, ты же знаешь, что он не собирался возвращаться. Нельзя будет оправдываться потом тем, что ты ничего не знала и искренне верила, что он последует за тобой.

Мысль обрушивается отрезвляющей хлесткой пощечиной, ударом под дых. Руки сводит от напряжения. Рваный выдох застывает на губах, и все мысли выталкивает острая горячая злость.

Нет. Я его не оставлю. Я не имею права оставлять никого. Не имею права пользоваться чьей-то жизнью, чтобы спасти свою. Даже Матвей не заслуживает того, чтобы его вот так спокойно бросили, позволяя принести себя в жертву. Обойдется без подвига, за который обычно прощают все прошлые грехи.

План в голове не созревает, да у меня и нет на него времени. Лучший план — действовать по обстоятельствам. Лучший план — делать все, чтобы достичь цели.

А цель очень простая — вернуться, забрать Матвея, добраться до зала с книгами жизни и сбежать. Пара простых опорных точек. Ничего сложного, если не брать во внимание кучу маленьких деталей. Жаль, что именно они обычно и создают все проблемы.

Короткий выдох не помогает избавиться от напряжения, зато решимость захлестывает, отгоняя ужас. Я перестаю думать о том, что собираюсь сделать. Это не безумие. Не погоня за чистой совестью. Простой шаг к правильному выбору. Если мы выберемся — выберемся вместе. Если нет — останемся здесь тоже вместе.

Думать о книжных полках и поворотах не приходится. Вполне хватает звуков — я несусь на жуткий грохот и спотыкаюсь, когда от стен Библиотеки отлетает жуткий хриплый вскрик.

Болезненный, короткий, он быстро обрывается, но заставляет меня похолодеть и растерять эйфорию, хлынувшую от принятия решения. Так не кричат на пустом месте. Матвей вообще слишком хорошо контролирует себя. Не представляю, что должно произойти, чтобы он издал такой звук.

И не хочу представлять. Я дергаю подбородком и заставляю налившиеся свинцом ноги двигаться, отгоняя мысли о том, что, возможно, спасать уже некого. Чушь. Он слишком хорош, чтобы не продержаться пару минут.

Пролетев мимо сорванной двери, я замедляю шаг. Ближайшие книжные стеллажи перевернуты. В воздухе все еще витает дым и каменная пыль от новых всплесков магии. Вырванные листы устилают пол. Вжавшись в стену, я заглядываю за уцелевший стеллаж, и облегчение подгибает колени.

Я узнаю фигуру Матвея за мгновение. Его впечатывает в стену через стеллаж. Звук такой яркий, что у меня закладывает уши, но я все равно отчетливо слышу болезненный полустон. Матвей сползает по стене, и за ним тянется кровавая полоса. Влажное бордовое пятно расплывается на белоснежной рубашке, но ужас расступается.

Я вижу его глаза. Они открыты. Вижу, как он рвано выдыхает. Как пузырится и лопается на губах кровь. Мелкие детали собираются в одну простую мысль, удерживающую на ногах и защищающую от прилива тошноты, — он жив. Значит, есть за что бороться.

Матвей меня не видит. Его глаза распахиваются, когда перед ним выступает Библиотекарь. Она замахивается, и я инстинктивно вскидываю руки, посылая защитные чары. К пегасам скрытность и планы. Только бы защитить его. Только бы успеть.

Волна магии разбивается о защитный барьер, разбрызгивая искры. Библиотекарь медленно поворачивает голову, и я урывками вижу, как ее губы растягиваются в хищной улыбке. Она открывает рот, но я уже бросаюсь к Матвею, заставляя магию отшвырнуть Библиотекаря подальше по книжному ряду.

Странно, но у меня даже выходит. Я не вижу ее и добираюсь до Матвея одним резким рывком. Когда я обрушиваюсь на колени перед ним, голос Библиотекаря заполняет все пространство:

— Теодора, так и знала, что ты не удержишься и вернешься.

Я вцепляюсь в плечи Матвея и встряхиваю его. Он моргает, и зеленый взгляд фокусируется на моем лице. Матвей в ужасе распахивает глаза и стискивает мое запястье, хрипло выдыхая:

— Тея, проваливай! Уходи!

— Вставай, — рявкаю я, перехватывая его за плечи. — Я никуда без тебя не пойду.

Нервно обернувшись, я готовлюсь отражать новую атаку, но Библиотекаря нигде не видно. Я посылаю волну магии, обрушивая стеллаж на ее пути, но голос до меня все равно долетает:

— Я как раз очень хотела с тобой побеседовать. У меня есть для тебя очень выгодное предложение.

Плевать я хотела. Никаких сделок не будет. Она не может предложить ничего, что заставит меня пойти у нее на поводу. Мы уже переступили черту, за которой не договориться.

Матвей толкает меня в плечо, но так слабо, что я едва ощущаю, и от этого по коже расползается холодок. Он зло поджимает губы и сцеживает:

— Спятила? Уходи немедленно! Решила сдохнуть тут?

Я не могу его поднять, пока он пусть слабо, но все-таки сопротивляется. Наклонившись, я задеваю его волосами и гневно выпаливаю:

— Если ты сейчас не поможешь мне и не встанешь, я пойду и спрошу у нее, что за предложение. Я серьезно. Не пытайся меня отговаривать.

Матвею всегда хватало ума понять, когда я не шучу. Правда, далеко не всегда он решал обращать на это внимание, но сейчас мне везет. Матвей вцепляется в мое плечо и сучит ногами, поднимаясь. Я стараюсь не смотреть, как рубашка липнет к его животу и красное пятно продолжает разрастаться. Пытаюсь не обращать внимания на слипшиеся побагровевшие волосы на затылке. Не видеть болезненную гримасу от каждого движения.

Мы все это поправим. Нужно только проскочить до зала с книгами жизни.

— Теодора, — Библиотекарь вырастает в проходе, когда нам удается крепко встать на ноги и сделать жалкий неуверенный шаг. Ее снисходительный взгляд и довольная улыбка рассыпают во мне волну ненависти, — давай договоримся. Ты выполняешь мои условия, а я оставляю твоих дорогих друзей в живых.

Серьезно? Очень мило, но она уже убила моего друга.

Бросаться в бой с Матвеем, который не может даже стоять без моей помощи и цепляется за мою рубашку, сбивая ее набок, не просто бесполезно, но опасно. Я вытягиваю губы в трубочку, делая вид, что задумалась, но на деле пытаюсь прощупать остатки магии.

Мне нужно слишком много. Как-то замедлить ее, дотащить Матвея до зала, хотя бы немного исцелить его раны там, а потом еще и оставить немного, чтобы не погибнуть на месте, если мы вернемся прямо в сражение в доме Дианы.

Я понимаю, что мне не хватит, но не хочу думать о последствиях. У меня нет выбора. Нет того, от чего я могу отказаться и пожертвовать. Если магия вдруг оставит меня, закончившись в самый неподходящий момент, значит, я сделала все, что могла, и готова умереть с чистой совестью. Но я буду пытаться выкрутиться до конца.

Дернув головой, я легко шевелю пальцами, концентрируя магию на кончиках, и встречаю наигранно ласковый взгляд Библиотекаря. Губы изгибаются в ухмылке, и я выдыхаю:

— Поздно.

Движение пальцами только с виду кажется простым и аккуратным. На деле оно отнимает у меня слишком много магии, но результат того стоит. Книги выскальзывают с полок, раскрываясь, взлетают в воздух и устремляются к Библиотекарю, нападая, ударяясь о нее и создавая плотную преграду. Остается только надеяться, что она достаточно дорожит ими и своими обязанностями по их сохранению, и не решит спалить их ко всем пегасам ленивым движением руки.

Пока Библиотекарь отбивается от ополчившихся против нее книг, я перехватываю Матвея, перебросив его руку через плечо, и дергаюсь к залу с книгами жизни. Передвигать ногами удается с трудом. Музы, какой тяжелый. На вид казалось, что Матвея будет тащить явно проще, чем Эрика или Берта, но мышцы начинают болезненно ныть уже через пару десятков секунд.

Ноги запинаются, но я не сдаюсь. Мы проскальзываем мимо окруженной книгами Библиотекаря и прячемся за уцелевшим стеллажом, отдаляясь все сильнее. Дыхание сбивается. Я сдуваю падающие на глаза волосы и упорно рвусь вперед, таща за собой Матвея. Приходится игнорировать болезненные выдохи и гримасы, которые вырываются, как бы Матвей ни пытался их сдержать.

Ничего. Немного потерпит. Если больно, значит, еще живой. Мы все это подправим, как только доберемся до зала. Осталось совсем немного.

Только не использовать магию. Нельзя тратить ее на это. Я дотащу его сама, чего бы мне это ни стоило.

Ноги подламываются. Я едва удерживаюсь, чтобы не упасть, и рывком возвращаю Матвея в вертикальное положение. Он шикает и бросает на меня виноватый взгляд. Музы, только этого не хватало.

— Тея, оставь, — начинает Матвей, напряженно сглотнув.

— Заткнись! — рявкаю, даже не пытаясь подбирать слова и смягчать интонации. — Закрой рот и помогай мне, чем можешь.

Матвей прикрывает глаза на мгновение, но начинает шевелить ногами активнее. Недостаточно, чтобы всерьез помочь, но хоть немного облегчает задачу. Сбившееся дыхание отдается в сознании. Сердце колотится в висках. Мышцы ноют и болезненно пульсируют, но я вижу впереди нужную дверь.

Совсем немного. Пара последних рывком. Просто стиснуть зубы и преодолеть их.

Магия стекает с подушечек пальцев, поддерживая безумие взбунтовавшихся книг, и прервать этот поток я не могу. Если Библиотекарь сейчас освободится и настигнет нас, то шансов не останется совсем.

От напряжения кружится голова. Я тяжело сглатываю, облизнув губы, и во рту разливается металлический привкус. Тело бунтует против такого количества использованной магии, и из носа начинает идти кровь.

Ничего. Скоро все закончится. Так или иначе, все скоро закончится, и я буду отдыхать столько, сколько потребуется, чтобы восстановиться и набраться сил.

Мысль не помогает и не мотивирует, но вот тяжелый болезненный выдох Матвея сквозь стиснутые зубы заставляет двигаться быстрее. Ему нужна помощь, и оказать ее я смогу только в зале. Там хотя бы можно закрыться.

Стараясь не думать, что я могу причинять ему боль, я вцепляюсь в его рубашку, дернув, и рывком добираюсь до двери. Пинок распахивает ее, пропуская нас в темно-синий полумрак и умиротворенный шелест страниц.

Я дергаюсь в открывшийся проход, магией запечатываю дверь и, выставив на нее пару защитных барьеров, по инерции делаю еще с десяток мучительно тяжелых шагов. После тело отказывается слушаться.

Ноги подкашиваются, и я едва успеваю смягчить наше падение и не дать Матвею расшибить затылок о пол. Хватит с него. Липкие побагровевшие пряди и так красноречиво говорят, что травма серьезная.

Удар коленями о холодный каменный пол отдает вспышкой боли, но я отмахиваюсь от нее. Матвей заваливается на спину, и я перехватываю его, подползая ближе, и укладываю его голову на бедра. Взгляд хаотично мечется по лицу, соскальзывает на затылок и возвращается к разрастающемуся кровавому пятну на рубашке.

Грудная клетка Матвея вздымается рывками, и выдохи из него вырываются хриплые и свистящие. На губах все еще пенится и пузырится кровь. Глотку стискивает приступ тошноты и паники. Я упрямо борюсь с ним, пытаясь понять, с чего начать.

С живота. Нужно хотя бы остановить кровотечение. Рывком вскинув руку, я утираю свою кровь с верхней губы и тянусь к животу Матвея, концентрируя магию в кончиках пальцев. Зал смазывается и плывет. Слабость разливается по всему телу, но я запрещаю себе реагировать.

Нельзя сдаваться. Не сейчас. Мы в шаге от цели.

Пальцы Матвея вцепляются в мое запястье с неожиданной силой. Он не позволяет мне дотянуться до раны. Запрокидывает голову и, столкнувшись с моим взглядом, хрипло выдыхает:

— У тебя кровь, птичка.

Потрясающая наблюдательность. Будто это сейчас имеет хоть какое-то значение. Зачем он тратит время?

— У тебя тоже, — я выдавливаю ухмылку и добавляю. — Повезло, что это не беда. Сейчас исправим.

Я дергаю кистью, но вырваться из хватки Матвея не получается. Он подтягивается наверх, сближая наши лица, и быстро проговаривает:

— Я обманул ее. Библиотекарь считает, что мы не смогли открыть шкатулку. Она думает, что Книга там. Воспользуйся этим.

Пегасы его раздери, хватит говорить так, словно это придется делать мне одной!

Раздраженно поджав губы, я дергаю рукой, и запястье все-таки выскальзывает из пальцев Матвея. Я процеживаю:

— Молодец. Сейчас я немного тебя подлатаю, и мы воспользуемся этим вместе.

Матвей хватает пальцами воздух, не поймав мое запястье. Я стараюсь не смотреть на его лицо. Вжимаю ладонь в его живот, тут же чувствуя, как она пачкается в теплой вязкой крови, и умоляю магию помочь. Снова и снова посылаю тепло, думая о том, как края раны стягиваются и кровь останавливается.

Ничего не выходит. Магия рассыпается вокруг, как когда-то в закрытом кабинете возле тела Вознесса. Я вижу, как у меня дрожат пальцы, и отдаленно понимаю, что трясется все тело — плечи, ноги, подбородок. Даже губы дрожат.

Я отказываюсь думать, почему так происходит. Отказываюсь чувствовать, как кружится голова, как кровь продолжает сочиться сквозь рубашку Матвея, а из моего носа стекать по губе, попадая в рот. Тошнота усиливается, но я не бросаю попытки.

Очистить сознание. Сконцентрироваться. Думать о результате.

— Птичка, перестань тратить силы попусту, — Матвей хватает мою руку и дергает ее наверх.

Он вжимает мою ладонь в свою грудную клетку и накрывает своей. Пальцы аккуратно гладят тыльную сторону. Я пытаюсь высвободиться, но ничего не выходит, и тогда я совершаю худшую ошибку — перевожу взгляд на лицо Матвея.

Он смотрит на меня так внимательно и тоскливо, что я начинаю сомневаться в реальности происходящего. Матвей не умеет так смотреть. В его взгляде всегда оставалось что-то, маскирующее струящуюся изумрудную нежность — насмешка, издевка, раздражение, досада. Сейчас не остается ничего. Чистое ласковое прикосновение к моему лицу. Такое, что дыхание перехватывает.

— Матвей, — жалобно зову я. Голосовые связки отказываются слушать. Слова хрипят и дрожат, — отпусти. Дай мне тебя исцелить. Ты же сделал для меня то же самое. Думаешь, я не справлюсь?

Глаза печет. Я стискиваю зубы, чтобы скрыть дрожь в губах. Дышать невозможно. Металлический тяжелый запах крови пропитывает все вокруг, усиливая головокружение. В горле что-то клокочет, рискуя вот-вот вырваться.

— Ты тогда еще была жива, птичка, — мягко улыбнувшись, объясняет Матвей.

Я упрямо дергаю головой, но с губ все равно срывается позорный всхлип. Лицо Матвея перед глазами расплывается.

Чушь. Бред. Я вижу, что он жив. Чувствую биение сердца под ладонью, вижу, как сочится кровь — теплая, красная, вязкая. Вижу, как двигается его грудная клетка, и слышу хриплое, сбивчивое, но все же дыхание.

Я собираюсь заявить об этом Матвею, обрушив на него неоспоримые аргументы, но он меня опережает:

— Я почувствовал, как закрылась моя книга. Прости, птичка, но дальше сама.

Горячие дорожки обжигают щеки. В ушах разливается писк. Руки холодеют и опускаются. Я перестаю вырываться из хватки Матвея, позволяя ему гладить тыльную сторону ладони.

Это невозможно. Папа говорил, что смог остаться здесь, только потому что успел схватить свою книгу. Что-то я не вижу у Матвея в руках его книги жизни. Он все это придумал.

— Не смей, — вместо аргументов из меня вырывается жалкий всхлип. — Не смей говорить так. Не смей умирать.

У Матвея дергается уголок рта. Он поднимает руку — медленно, с трудом — и обхватывает мою щеку, измазывая ее кровью. В голосе проскальзывают привычные насмешливые нотки:

— Ненавижу тебя разочаровывать, но в этот раз не могу выполнить твою просьбу, уж прости.

Придурок. Чертов самовлюбленный придурок. Все ему шутки, все повод выставить себя в лучшем свете.

Мотнув головой, я стискиваю зубы, но всхлипы все равно вырываются и смешиваются со словами:

— Я запретила тебе умирать за меня. Ты не можешь. Нельзя отделаться так просто, помнишь? — закусив губу, я бросаю попытки сдерживать слезы и захлебываюсь ими. Рот заполняет вязкая слюна, и слова становятся совсем скомканными. — Не думай, что тебе так просто удастся оправдаться. Не надо умирать за меня. Пожалуйста.

Большой палец Матвея гладит мою щеку, растирая слезы и смешивая их с кровью. Он улыбается и приподнимается, потянувшись ко мне. Насмешка растворяется, когда он серьезно проговаривает:

— Не за тебя. Ради тебя, птичка. Ради того, во что ты веришь. Сделай мне одолжение, не позволяй никому отнять это у тебя.

Я вздрагиваю. За дверью раздается грохот — Библиотекарь все-таки вырвалась от книг и теперь пытается пробиться к нам. Магия, создающая барьер, тянет из меня силы, сдерживая ее.

Матвей подается вперед. Ему все-таки удается подняться и оказаться на одном уровне со мной. Вторая рука обхватывает мое лицо, и он приближается, перехватывая мой взгляд:

— Не вини себя. Это всегда был мой выбор, и я ни о чем не жалею. Я тебе благодарен.

Я задыхаюсь. В висках пульсирует боль, а по телу разливается слабость. Мышцы сводит, и кажется, что я сейчас просто обрушусь на пол без сил. Под ребрами расползается что-то темное и густое. Словно туман просачивается сквозь грудную клетку, заполняя все тело.

Взгляд врезается в лицо Матвея. Меня передергивает от очередного всхлипа. Я кусаю губы и уже не стыжусь слез, которые никак не остановить.

— Прекрати. Тебе все это совсем не идет. Вставай и делай что-нибудь, — требовательно заявляю я, вцепившись в рукав его рубашки.

Матвей усмехается и прикрывает глаза на мгновение. Зеленый взгляд снова оглаживает мое лицо, и Матвей тяжело вздыхает:

— Дай мне хоть раз сказать, птичка. Лишать меня такой возможности слишком жестоко даже для тебя, — он приподнимает брови, и я сдаюсь. Сжимаю его запястье, просто чтобы чувствовать тепло кожи. Губы дрожат и кривятся, а Матвей тихо выдыхает. — Ты вряд ли поймешь, но ты подарила мне кое-что очень ценное. Было приятно думать, что кто-то может разделить мои мысли. Было приятно думать о ком-то, кроме себя. Мне так не хватало смысла, но ты сполна его дала. Спасибо.

Розоватый пузырек на его нижней губе надувается и лопается. Меня сотрясает всхлип. Матвей улыбается, и я ненавижу его за спокойствие, которое от него исходит.

— Ну, все в порядке...

— Ни черта не в порядке, — вяло возражаю я, царапая его запястье. — Я так не хочу. Это нечестно. Это глупо.

Дверь снова вздрагивает. Книги вокруг нас тоже. По полу проходится вибрация, и стена с дверью сотрясается.

Я не выдерживаю. Порывисто подаюсь вперед, обхватывая Матвея, и прижимаюсь к его груди, утыкаясь лбом в плечо. Сознание затапливает безумный ритм его сердца и хриплые выдохи. Я жмурюсь, чтобы не видеть алое пятно. Пальцы комкают рубашку на спине.

— Тея, — голос Матвея раздается над ухом.

Он поглаживает меня по волосам и пытается отстраниться, но я вцепляюсь в него еще сильнее. Не понимаю, почему. Не хочу думать. Я просто не могу его отпустить. Не могу оставить его здесь. Не хочу мириться с тем, что все закончится вот так.

Матвей выскальзывает из моей хватки, но я все равно не открываю глаза. Теплые ладони обхватывают мои щеки. Прерывистое дыхание касается кожи, и даже этот очевидный знак не заставляет меня ни отстраниться, ни сопротивляться.

Губы Матвея проскальзывают по подбородку. Он подтягивается, и они накрывают мои аккуратно и медленно. Быстрый выдох оседает на губах. Пальцы сдвигаются на мой затылок, подтягивая ближе и не позволяя отстраниться, хотя я и не пытаюсь. Путаются в волосах, а потом перебираются на заднюю поверхность шеи.

Движения губ такие медленные, аккуратные и вкрадчивые, что у меня перехватывает дыхание. У нас никогда не было такого поцелуя. Неспешного, бережного, с солоноватым привкусом от слез и металлическим от крови. Пропитанного острой пронзительной тоской. Я захлебываюсь в ней, не находя в себе сил двинуться, и никто не может меня в этом упрекать.

Я бы сидела так вечность. Чтобы не думать. Не сталкиваться с тем, что будет дальше. Не понимать, почему Матвей впервые касается меня так, словно боится, что я сейчас растворюсь в его руках.

Он отстраняется сам. На мгновение утыкается лбом в мой лоб, проскальзывает носом по щеке и опускает руки. Матвей меня больше не держит, но я не распрямляюсь. Так и сижу на коленях, согнувшись, и слезы превращают его лицо в размытое пятно.

Матвей усмехается уголком рта и тяжело вздыхает. Аккуратное прикосновение снова стирает влажную дорожку с моей щеки, но это не поможет. Он поводит подбородком и удерживает в голосе насмешливые нотки:

— Ну брось, птичка. Никто никогда не прощается навсегда.

Если это попытка меня подбодрить, то выходит паршиво. Захлебнувшись очередным всхлипом, я закусываю губу и бормочу:

— Завязывай с сопливыми книгами.

Матвей вскидывает ладони, словно сдается, и с готовностью кивает:

— Обещаю. С этого момента только серьезная литература.

Губы вздрагивают, выдавая глупую нервную улыбку. Зачем он пытается отшучиваться? Зачем делает вид, будто ему не страшно? Это нормально — бояться, когда ты умираешь. Нормально цепляться за жизнь. Незачем выставлять себя бесчувственным придурком даже в последние минуты.

Матвей сбрасывает веселье и за мгновение становится серьезнее, словно может слышать мои мысли. Он приподнимается на локтях и всматривается в мое лицо, четко проговаривая:

— Я действительно никогда не хотел причинять тебе боль. Прости меня, когда сможешь, Тея, — тяжело сглотнув, Матвей отводит взгляд, но тут же поворачивается и вымученно улыбается. Его ладонь проскальзывает по моему бедру, когда он выдыхает едва слышно. — И вспоминай иногда обо мне.

Шипастый ком в горле разрастается. Если я сейчас не остановлюсь, то просто задохнусь и затоплю всю Библиотеку слезами. Может, это именно та судьба, которой достойно это жуткое место.

Музы, как я его ненавижу. Оно отбирает у меня людей. Вот так, без возможности что-то исправить. Просто ставит перед фактом и выкручивает жилы своим мрачным контрастом жизни и смерти.

Взгляд Матвея пропитывается отчаянным пониманием и принятием. Он медленно кивает и отворачивается, а я с ужасом понимаю, что он ждал ответа.

Я помню, каково это. Помню, как ужасно жить с мыслью, что так и не успел простить того, кто что-то для тебя значил. Я считала, что у меня еще будет время все обсудить с Дианой и сказать ей, что я не сержусь, но все сложилось иначе. Умирать с отчаянной мыслью, что ты так и не смог заслужить прощение, наверняка куда хуже.

Можно злиться, ненавидеть и проклинать, но быть по-настоящему жестоким — всегда твой выбор. Я от него отказываюсь.

Очередной удар сотрясает стены Библиотеки. Книги обиженно вздрагивают, и шелест страниц становится громче.

Дернувшись, я вцепляюсь в запястье Матвея. Оно все еще теплое, и я проскальзываю пальцами по коже, а Матвей тут же оборачивается, удивленно моргнув. Я не даю ему задать очередной идиотский вопрос и, наклонившись, сипло протягиваю:

— Я уже тебя простила.

Выдох слетает с его губ едва заметный и тихий, но я ощущаю его словно физически. Матвей блаженно прикрывает глаза, и за грудиной разливается острая паника — он больше их не откроет. Подавшись вперед, я замираю, когда Матвей перехватывает мой взгляд и благодарно наклоняет подбородок. Слова даются ему с явным трудом, но он все-таки выдыхает:

— Спасибо, птичка, — пока я кусаю губы и пытаюсь заставить себя сказать, что благодарить тут не за что, Матвей поднимает свободную руку и легко поводит пальцами. Я почти ничего не вижу из-за размывающих все слез, но уже через десяток секунд он аккуратно перехватывает парящую книгу. — Последнее, что я могу для тебя сделать, — сипло произносит он. — Чтобы не тратила время на поиски. Уходи.

Я отказываюсь на нее смотреть. Сильнее стискиваю руку Матвея и упрямо мотаю головой. Оглушительный удар в дверь вырывает из меня остающиеся крохи магии. Нос начинает чесаться. Я жмурюсь и выдыхаю одними губами:

— Я не хочу бросать тебя тут.

Музам нет никакого дела до того, что я там хочу. Стоило понять это уже давно.

— О, ну уж нет, птичка. Ты меня уже бросала. Теперь моя очередь, — Матвей дергает уголком рта и, погладив мою руку, протягивает. — Не лишай меня этой возможности.

Его слова заливают сознание, путая мысли. Я моргаю, уставившись на Матвея. Стараюсь запомнить лицо, сбросившее все маски, и взгляд, больше не пытающийся вызвать у меня ураган любых эмоций. Все становится предельно прозрачно и просто.

Мы все ошибались. Но это никак не отменит того, через что нам пришлось пройти вместе. Не уничтожит полностью тонкие надорванные нити, которые связали нас так крепко, что даже гребаная несправедливость смерти не справится полностью.

Едва ли Матвей понимает причины повисшей между нами тишины, хотя я уже не берусь загадывать. Он пытается перехватить мой взгляд и добавляет совсем тихо:

— Если ты вернешься сюда, прочти мою книгу. Хочу, чтобы ты знала, что действительно значила для меня очень много.

Я никогда не хочу возвращаться в это проклятое место.

Слезы сдавливают глотку, и я слабо выдыхаю:

— Я и так это знаю, Матвей, — его имя оседает на языке пепельным привкусом.

Он улыбается и поглаживает большим пальцем мое запястье, хотя голос становится строгим и непреклонным:

— Уходи, птичка. Ты не выдержишь следующий удар.

Нет причин сомневаться. Тонкая струйка крови из носа, головокружение и тошнота только подтверждают, что Матвей всегда слишком хорошо знал мой предел и намного лучше понимал мою магию.

Я бросаю на него последний короткий взгляд и тянусь к книге. Внутри все плавится и горит, и я даже не могу ухватиться за завораживающее ощущение от книги жизни. Не чувствую ничего. Не вижу, как на бумаге появляются новые буквы. Перечитываю последние слова Матвея и захлебываюсь виной и сожалениями.

Хватает одной строчки. Я все еще стискиваю запястье Матвея, но, когда меня выдергивает из Библиотеки и строчки утягивают в вихрь цветастых всполохов, пальцы хватают пустоту.